Я выхожу из комнаты, осторожно прикрывая за собой дверь, и на секунду замираю в темном коридоре, вслушиваясь в тишину дома. Если верить Эларии, Каин должен проспать до утра. Очень надеюсь, что так и будет, потому что не представляю, что он сделает, если проснется раньше времени и не обнаружит меня рядом. А если увидит в этом доме Рогнара, все станет еще хуже. Не знаю, сколько времени понадобится алхимику, если он вообще согласится помогать, хотя я уверена, что такую возможность он не упустит. Адарис должен был привести его сюда, потому что идти к нему самой у меня уже нет ни времени, ни возможности.

Я быстро спускаюсь вниз, придерживая рукой подол сорочки, чтобы не запутаться в нем на лестнице и оказавшись на последней ступени, сразу чувствую перемену в воздухе.

Он здесь.

Рогнар ждет внизу у стола в темной дорожной одежде, с расстегнутым воротом и этой своей вечной сухой сутулостью. В углу, ближе к окну, замерла Лейна, прижав руки к животу. Адарис держится поодаль, опершись плечом о дверной косяк, с руками, скрещенными на груди, и по его лицу сразу видно, что находиться с Рогнаром в одной комнате ему нравится не больше, чем мне. Элария устроилась в кресле у стены, держа ладони на подлокотниках, но, увидев меня, сразу поднимается на ноги.

— Ну надо же, — сухо встречает меня Рогнар. — Даже не заставили ждать.

— Если ты здесь только ради того, чтобы наслаждаться моментом, можешь сразу уходить, — отрезаю я, подходя к нему ближе.

— Напротив, эрида. Я здесь именно потому, что задача, судя по всему, крайне интересная.

В этот момент в комнату входит Агнес, вытирая руки о передник и хмурясь так, словно считает весь этот ночной сбор дурной затеей, но все равно не собирается никого отпускать без своего присмотра.

— И не делай вид, что я тебе рада, Рогнар, — ворчит она, с недовольством смотря на него снизу вверх. — Мы с тобой сто лет знакомы, а я только теперь узнаю, что ты с эридами вытворял. Так что не жди от меня теплого приема. Если с девочкой у меня под крышей что-нибудь случится, я тебе, старый ты змей, такую жизнь устрою, что никакие твои настойки не помогут.

Рогнар в ответ только приподнимает бровь. По его лицу видно, что слова Агнес задели его сильнее, чем он хотел бы показать. Я подхожу к столу и вижу разложенные узкие стеклянные трубки, лоскуты ткани, нож, иглы, витую проволоку, маленькую чашу и две черные склянки, в одной из которых вязко переливается густая тьма. От одного этого вида перед глазами вспыхивает старая комната охотничьего дома, оковы, его руки, белый дым, крюки, боль. Никогда бы не подумала, что однажды сама приду к этому человеку и позволю ему снова прикоснуться ко мне по собственной воле.

— Ты сможешь отделить от меня одно чужое чувство и сохранить его? — спрашиваю я прямо, потому что на вежливость, вступления и обходные фразы у меня больше нет времени.

Рогнар смотрит на меня внимательнее. Уже не как на врага даже, а как на загадку, которая наконец сама пришла к нему в руки.

— Теоретически, — произносит он после короткой паузы.

Теоретически. Все снова упирается в мой главный страх с самого начала. Полной уверенности нет, в любой момент с чувством Каина может и случиться непоправимое. От одной этой мысли у меня сжимается горло, потому что я пришла сюда за шансом вернуть ему его жалость, а не найти новый способ потерять ее окончательно.

— Мне не нужна теория, — отрезаю я, наблюдая, как алхимик подходит к столу и вынимает из кожаного чехла золотые спицы. Свет скользит по тонкому металлу, и я уже не могу смотреть ни на что другое, вспоминая, как однажды он уже втыкал в меня что-то похожее. Но тогда эти иглы были меньше.

— Ты хочешь точный ответ там, где его до сих пор не существовало, — отвечает Рогнар, проводя пальцем по одной из спиц, потом кладет ее рядом с остальными и поднимает на меня взгляд. — Я работал с извлечением имфириона. Работал с его очищением, стабилизацией и смешением. Но то, что ты описываешь, совсем иная глубина связи. Значит, и риск другой.

— Какой?

— Любой, эрида. От сильнейшего истощения до разрыва того, что держит это внутри тебя. А это уже вопрос выживания.

Агнес шумно втягивает воздух.

— Нет, — произносит она резко, размахивая шалью. — Нет, я на это не подпишусь. Вы мне тут уже и так дом в богадельню для сумасшедших превратили, а теперь он еще собрался девочку резать среди ночи, пока Ка…

Женщина не успевает договорить, как Адарис крепко хватает ее за плечи и разворачивает к двери.

— Вам будет спокойнее на кухне, — произносит он, настойчиво проталкивая ее к выходу. — Здесь вы только мешать и отвлекать будете.

— Это еще кто кому мешает, — возмущается Агнес, пытаясь обернуться через плечо. — Я, между прочим, в своем доме.

— Именно поэтому вам лучше уйти, — перебивает он все так же упорно. — Если начнете сейчас кричать, толку не будет ни от вас, ни от нас. А на кухне вы хотя бы сможете заняться чем-то полезным и не смотреть на то, что вам не понравится.

Как только они скрываются за дверным проемом, ко мне подходит Элария. Я смотрю на нее и по одним только глазам понимаю, что ей эта затея нравится не больше, чем Агнес.

— Ты уверена? — спрашивает она.

Нет.

Я не уверена ни в чем.

Ни в том, что переживу это. Ни в том, что Рогнар скажет правду, если что-то пойдет не так. Ни в том, что то, что мы собираемся вернуть Каину, останется таким же, каким когда-то было. Ни в том, что вообще имею право лезть в его чувство.

Но у меня нет роскоши быть уверенной.

Я коротко киваю ей, потому что если произнесу еще хоть одно слово, она сразу услышит мою неуверенность. А я и так уже показалась слишком слабой, задавая Рогнару все эти вопросы и пытаясь вытянуть из него хоть какие-то гарантии там, где их нет.

Алхимик уже смотрит на мои руки, на шею, на грудь, заранее прикидывая, где и как ему будет удобнее работать. От одного этого взгляда меня передергивает, так что даже Адарис, вернувшийся с кухни, замечает это.

— Осторожнее со взглядом, алхимик, — бросает он, вставая рядом с ним и всем своим видом давая понять, что будет следить за каждым его движением.

— А ты здесь, полагаю, потому что будешь стоять у меня над душой и мешать?

— Я здесь, чтобы в нужный момент сломать тебе шею, если ты решишь, что можно увлечься.

Рогнар пожимает губы, явно не довольный подобным отношением, но спорить не начинает. Только коротко щурится, переводя взгляд с Адариса обратно на меня, и молча проглатывает ответ, потому что интерес для него сейчас, похоже, все же важнее гордости. Он делает короткий жест рукой, не глядя ни на кого, и Лейна, до этого стоявшая молча у окна, сразу сдвигается с места. Подойдя к стене, она быстро подтаскивает два тяжелых стула, ставит их рядом, потом еще один. Элария молча снимает с кресла плед, встряхивает его одним движением и стелет сверху, разглаживая ладонями складки, чтобы мне не пришлось ложиться на голое дерево.

Я смотрю на эту узкую скамью из стульев и чувствую, как внутри все сжимается еще сильнее. Слишком просто. Словно речь идет не о том, что из меня собираются вытаскивать чувство Каина, а о какой-то обычной процедуре, для которой достаточно нескольких стульев, пледа и чужой уверенности.

— Ложись, — требует Рогнар, указывая на импровизированную скамью.

Я не двигаюсь.

— Сначала объясни, что ты будешь делать.

— Сначала я проверю, можно ли вообще подцепить этот чужой имфирион отдельно от твоего, — произносит он, показывая на тонкую стеклянную трубку и маленькую темную склянку. — Если он сидит в тебе как самостоятельный сгусток, я смогу вытащить его наружу, удержать и не дать рассеяться. Если он уже сросся… — на этих словах он замолкает, опуская взгляд на мой шрам, который выглядывает из выреза сорочки, словно именно там и лежит ответ, который мне совсем не хочется услышать.

— Если уже сросся, то что? — спрашиваю я, не давая ему уйти от ответа.

— Тогда мне придется вытянуть все целиком и отделять нужное уже вне твоего тела.

Сначала я просто смотрю на него, не понимая. А когда до меня доходит, воздух в груди проваливается.

Весь.

Полностью.

Перед глазами сразу встает лицо короля Родена после того, как я вытянула из него весь имфирион. Его пустой взгляд. Тишина в лице. Человек, у которого я забрала все чувства сразу, осушив его до самого дна, оставив безмолвным. И теперь Рогнар спокойным голосом говорит мне о том же самом. Только на этот раз лечь на эту грань должна я сама. Меня мутит от этой картины, что я могу лечь на эти стулья, закрыть глаза, а открыть их уже никем. Или не открыть вовсе.

Я поднимаю взгляд и вижу Эларию, которая смотрит на меня широко раскрытыми глазами и одними губами произносит, что я еще могу отказаться.

Нет.

Отказаться сейчас значит сдаться. Значит дойти до самой границы, увидеть перед собой единственный шанс и отступить, так и не попробовав. А если я позволю страху развернуть меня обратно, у Каина не останется этого шанса. Тогда его жалость будет жить во мне, разъедая изнутри, а он вернется в Веларрон тем, кем его сделала Мирель, холодным и беспощадным.

Нет.

Я поджимаю губы, чтобы они не дрогнули, и ложусь на эту жалкую кушетку из стульев. Дерево под спиной жесткое даже через одеяло. Слишком узко. Слишком неудобно. Я вытягиваюсь, кладя руки вдоль тела, и смотрю в потолок, на темные балки, и на дрожащую тень от лампы.

— Будет больно, — предупреждает Рогнар, беря мою левую руку и поворачивая ее ладонью вверх.

— Неужели.

Не реагируя на мой сарказм, он проводит чем-то холодным по запястью, потом по внутренней стороне предплечья, и кожа сразу покрывается мурашками. Я поворачиваю голову в сторону, чтобы не видеть его рук, и сразу понимаю, что лучше бы не делала этого. В дверном проеме я замечаю Агнес, которая все-таки не усидела на кухне, и теперь смотрит на меня с нескрываемым ужасом. Я тут же отворачиваюсь обратно, утыкаясь взглядом в потолок, потому что видеть это сейчас мне тяжелее, чем смотреть на инструменты Рогнара.

Сначала я думаю, что готова.

Через секунду понимаю, что не была готова ни к чему.

Краем глаза я замечаю короткий золотой блеск. Острая спица мелькает в воздухе, и в следующее мгновение она входит мне в грудь, откуда начинается шрам. Из меня вырывается рваный вдох, спина сама отрывается от пледа, пальцы судорожно хватаются за край стула, а перед глазами на миг все белеет.

— Не двигайся, эрида, — резко бросает Рогнар.

Легко сказать.

Меня скручивает от этого первого укола так сильно, что я уже не понимаю, где именно заканчивается тело и начинается один сплошной пульс боли, бьющий прямо в шрам. Кажется, он попал в саму трещину, которая держала меня собранной, и теперь ковыряет ее изнутри.

Я сжимаю зубы, но стон все равно прорывается наружу.

Элария тут же наклоняется ко мне, хватая меня за плечо.

— Селина, смотри на меня. На меня.

Я пытаюсь. Но боль уже расходится по груди горячими волнами и в следующую секунду я резко дергаюсь, не удержавшись, так, что узкая скамья из стульев подо мной жалобно скрипит.

— Держите ее. Если она сейчас сдвинется, я собью весь ход.

Адарис оказывается рядом в ту же секунду, хватает меня за плечи и крепко прижимает к пледу, не давая вырваться.

— Не шевелись, терпи, Селина.

Я прикусываю губу так сильно, что во рту сразу проступает вкус крови.

Терпи, Селина. Все ради Каина.

Я повторяю это про себя снова и снова, пока Рогнар, не убирая первой руки, берет вторую спицу и она входит рядом с первой, чуть ниже шрама, и меня выгибает так резко, что Адарису приходится сильнее навалиться сверху, удерживая мои плечи.

— Сколько… еще? — спрашивает чей-то голос рядом, и я уже не сразу понимаю, Элария это или Лейна, потому что боль сливает все звуки в один дрожащий шум, в котором слова доходят до меня с задержкой.

— Еще одну.

Еще одну….

Я сжимаю пальцами плед так сильно, что шерсть впивается под ногти. Мне хочется вцепиться в что угодно, лишь бы удержаться внутри своего тела и не рассыпаться от этой боли.

Третья спица входит глубже двух первых, точно в центр, а потом внутри что-то сдвигается. Я ощущаю, как что-то внутри меня медленно, неумолимо начинает уходить. Перед глазами начинает плыть. Сначала просто дрожит свет. Потом тени в углах потолка становятся дальше. Тело тяжелеет, хотя внутри, наоборот, все уходит. Я вдруг понимаю с животным ужасом, что никогда раньше не чувствовала собственный имфирион как нечто отдельное, пока он был во мне. А теперь чувствую. Каждую нить. Каждый слой. Каждую часть себя, которую вытягивают наружу.

— Рогнар. Хватит?

— Рано.

— Она бледнеет.

— Я вижу.

— Тогда сделай что-нибудь!

— Я и так делаю.

Я хочу сказать что-то, но понимаю, что рот уже не слушается меня как раньше. Губы двигаются с трудом, язык становится вялым, и даже воздух во рту ощущается слишком холодным. Я собираю остатки воли и все-таки выталкиваю слова:

— Главное… спасите его… верните ему…

Договорить до конца не выходит, и я уже не уверена, услышали ли меня вообще. Боль, только что раздиравшая меня на части, постепенно притупляется, сменяясь странной, невесомой легкостью. Я ощущаю, как вместе с имфирионом уходят и чувства: страх, отчаяние, даже упрямая решимость, с которой я легла на эту кушетку, — все это медленно растворяется, оставляя за собой спокойную и безразличную пустоту.

Мне становится все равно, выживу ли я. Все равно, чем закончится эта ночь и чем обернется завтрашний день. Голоса вокруг доносятся приглушенные и далекие, и я уже не пытаюсь разобрать слова. Мне не больно. Мне не страшно. Мне просто… все равно.

Рогнар что-то говорит, но я не вслушиваюсь. Элария сжимает мою руку, повторяя мое имя, но и это уже не имеет значения. Я закрываю глаза, чувствуя, как последняя волна тепла вытекает из груди. Пусть все идет своим чередом. Пусть они делают то, что считают нужным. Я уже не здесь. Я просто… существую. Легкая. Пустая. Безразличная ко всему, что когда-то казалось таким важным.

Время становится тягучим.

Стекло.

Шаг.

Чей-то вдох.

Скрип дерева.

Голос Рогнара.

— Держи чашу ровно.

Наверное, это он говорит Эларии. Или Адарису. Я не уверена. Мне больше не хочется разбираться. Ничего не хочется.

Потому что вместе с пустотой приходит покой. В нем ничего не тревожит. Ничего не болит. Ничего не требует. Ни Каин. Ни Луциор. Ни страх. Ни любовь. Все это остается где-то далеко, и я смотрю на это без прежней жадной привязанности ко всему, что раньше рвало меня изнутри.

Как легко все становится неважным.

Рогнар резко что-то произносит. Его обычная сухая уверенность наконец трескается, и в этой трещине появляется торопливость. Он что-то отделяет. Смешивает. Приказывает. Я слышу отдельные слова, как обломки, плывущие мимо.

— … слишком мало…

— … нет, это ее…

— … держи крепче…

— … сейчас…

Потом над моим лицом поднимают что-то темное. Внутри, кажется, движется слабый серебристый отсвет, тусклый, почти мертвый. Наверное, это мое. Или уже не мое. Мне трудно заставить себя подумать об этом дольше одной секунды.

Потому что думать лениво.

Все лениво.

Все слишком тихо.

И где-то совсем далеко, за этой гладкой белой тишиной, вдруг раздается тяжелый хлопок двери наверху. Освальд срывается на глухой рык. Половица отвечает резким скрипом. Кто-то в комнате замирает. Я слышу это все сразу, но даже этот звук, который в обычном состоянии пронзил бы меня насквозь, теперь только слегка колеблет поверхность этой внутренней пустоты.

Каин проснулся.

Я понимаю это.

Но внутри у меня уже нет сил испугаться.

•✦•

Мне кажется, что я все еще лежу там, на этой жесткой доске, и смотрю в потолок, не чувствуя ни рук, ни ног, ни самой себя, но в следующее мгновение мир резко смещается, и я понимаю, что меня куда-то несут. Одна рука держит меня под коленями, другая прижимает к себе за спину, щекой я упираюсь в чью-то теплую грудь, и это тепло доходит до меня раньше, чем все остальное.

— Давай же, Селина, приходи в себя. Если он сейчас увидит тебя в таком состоянии…

Я начинаю понимать, что глаза у меня открыты, хотя веки кажутся невероятно тяжелыми и непослушными. Мой взгляд упирается в черную грубую ткань, от которой приятно пахнет мокрым лесом. Я пытаюсь пошевелить пальцами, но ни один мускул не откликается на мою волю. Я лежу в руках Адариса совершенно беспомощная, даже промычать ничего не могу, горло словно залито густым, теплым воском, и все слова, которые я хочу сказать, остаются запертыми внутри.

— Элария, отвлеки его.

— Отвлечь Каина? Ты вообще себя слышишь?

— Ох, молодежь, совсем жизни не знает, — вклинивается голос Агнес, слишком бодрый для этой ситуации. — Отвлечь мужчину, который зол и ищет свою женщину, это уж точно не ваша наука. Идите уже, я сама разберусь.

Мне хочется повернуть голову, чтобы увидеть, с каким лицом Элария на нее смотрит, но я не могу и от этого внутри начинает шевелиться раздражение на саму себя за эту бесполезность.

Раздражение.

Я цепляюсь за это чувство, и в ту же секунду понимаю, что во мне больше нет той страшной пустоты. Значит, Рогнар вернул обратно мой имфирион, но удалось ли ему извлечь чувство Каина?

Через несколько шагов в лицо ударяет холодный воздух. Потом яркий утренний свет бьет по глазам и я понимаю, что Адарис вынес меня из дома и теперь идет через двор, что-то вполголоса бормоча себе под нос. Я не разбираю слов, только слышу низкий голос у себя над головой и чувствую, как меня слегка качает в такт его шагам.

Потом он резко сворачивает, толкает плечом какую-то дверь, и мир меняется снова. Меня накрывает густым, влажным жаром. Воздух здесь горячий, пахнет сосной, мокрым деревом, водой и чем-то еще травяным. Адарис быстро проходит внутрь и сразу опускает меня на что-то деревянное и горячее, придерживая одной рукой за спину, и в тот же миг я начинаю заваливаться вбок.

— Давай, соберись, — говорит он уже прямо в лицо, подхватывая меня под руки и дергая вверх. — Приходи в себя, Селина.

Я смотрю на него, потому что больше смотреть некуда. Его лицо оказывается совсем близко. Темные волосы прилипли к вискам от влаги, на скулах блестят капли пара, между бровей легла жесткая складка. Адарис злится, тревожится, устал и старается не показать ни того ни другого. Он шлепает меня по щеке один раз, потом еще, пытаясь вернуть меня в тело.

— Селина. Слышишь меня?

Я слышу, но ответить все еще не могу. Голова держится плохо, снова клонится набок, и он раздраженно выдыхает, придерживая меня за подбородок, чтобы я хотя бы смотрела прямо.

— Ну же. Давай.

Я пытаюсь ответить, но из горла выходит только что-то сиплое и беззвучное.

— Уже лучше.

Он отпускает меня только когда понимает, что я сижу и больше не падаю. Потом быстро отходит в сторону, и я, с трудом удерживая взгляд, вижу, как он наклоняется к большому деревянному ушату, зачерпывает ковшом воду и резким движением выливает ее на камни.

Вверх поднимается густой, горячий пар, еще плотнее наполняя помещение жаром и влажностью. Тепло накрывает меня приятной волной, и ко мне медленно начинает возвращаться хоть что-то. Сначала слабое покалывание в пальцах. Потом тяжесть в ногах.

— Что… — выдавливаю я наконец, и голос звучит так, будто им давно не пользовались. — Что произошло?

Адарис проводит ладонью по лицу.

— Ты начала остывать, — отвечает он прямо. — Рогнар сказал, что тебе нужно тепло, иначе тело не начнет принимать имфирион обратно как надо.

— А Каин?

— Жив. Зол. Ищет тебя.

— Агнес?

— Удивительно страшная женщина. Но ты это и так знаешь. Сейчас она изображает перед ним очередное бытовое бедствие и не пускает дальше. Элария ей помогает. Пока.

Слово «пока» не успевает до конца осесть у меня в голове, как дверь распахивается так резко, что в баню врывается поток холодного воздуха. Элария влетает внутрь с таким лицом, будто думать у нее уже нет времени и остались только решения.

— Адарис, беги отсюда, — бросает она на ходу, стягивая через голову верхнюю одежду. — Селина, раздевайся.

Я смотрю на нее, все еще тяжело собирая смысл.

— Что?..

— Каин идет сюда.

Вот теперь смысл доходит сразу.

Я пытаюсь встать, но тело отзывается с мучительной задержкой. Ног я все еще не чувствую, левая рука слушается через раз, пальцы вообще не двигаются, и от одного этого бессилия внутри поднимается отчаяние. Адарис одним движением ставит ковш обратно, резко отступает от лавки и идет к двери. Элария в это время уже стягивает с себя брюки быстрыми, резкими движениями, явно не собираясь терять ни одной лишней секунды. Ткань падает к ее ногам, следом летит рубашка, и через мгновение она уже хватает большое полотенце и обматывает его вокруг тела.

— Что ты делаешь? — спрашиваю я, недоуменно смотря на нее.

Элария вскидывает на меня взгляд, затягивая узел у груди.

— Спасаю ситуацию. Если я останусь здесь с тобой, он не войдет. По крайней мере, я очень надеюсь, что его все еще хватит на то, чтобы не ломиться к двум полуголым эридам, сидящим в бане.

Адарис у двери коротко хмыкает, уже берясь за ручку.

— Смелый расчет.

— У тебя есть лучше? — отрезает Элария, даже не оборачиваясь.

Он ничего не отвечает, только качает головой и выходит, прикрывая за собой дверь.

Я не успеваю сообразить, как Элария хватает с крюка второе полотенце, и бросает его возле меня.

— Быстрее, Селина.

— Не могу быстрее, — отвечаю я хрипло, злясь уже не на нее, а на собственное тело. — Я и так еле двигаюсь.

Элария стягивает с меня сорочку и бросает ее в сторону, быстро подхватывает полотенце и обматывает его вокруг меня. Ее пальцы быстро двигаются, а сама она все время прислушивается к тому, что происходит за дверью, и от этого спешит еще сильнее.

Я с трудом удерживаюсь ровно, пока она поправляет ткань у моих бедер, и все же поднимаю на нее взгляд.

— Мы могли и не раздеваться. Каин же не войдет сюда. Ты сама сказала.

Элария на миг замирает, потом коротко усмехается без всякой веселости и садится рядом, подбирая свое полотенце плотнее к груди.

— Я сказала, что очень на это надеюсь, — отвечает она, смахивая с лица влажные пряди. — А надеяться и быть уверенной — разные вещи. Если он все-таки дернет дверь и заглянет, я хочу, чтобы у нас хотя бы был правдоподобный вид.

Я собираюсь ответить что-то резкое, но не успеваю, потому что снаружи уже слышатся шаги. Они идут прямо к двери, и от одного этого звука у меня внутри все собирается в тугой узел.

— Где Селина?

Я замираю.

— Да откуда ж мне знать, мальчик мой, я тебе что, сторожевая башня? Сказала же, не мелькала она у меня перед глазами последние минуты.

— Она с Эларией, — отзывается Адарис ровным голосом. — Они обе в бане, решили погреться немного.

За дверью наступает короткая пауза, в которой я даже сквозь дерево вижу, как Каин сейчас смотрит на него.

— Погреться? — повторяет он медленно.

В этом одном слове столько недоверия, что мне хочется закрыть лицо руками.

Я слышу, как Агнес тут же фыркает, явно уловив в этом вопросе то же самое, что и я.

— А что тебя так поразило? — бурчит она с нарочитой обычностью. — Замерзли обе, вот и пошли. Одна после ночи белее простыни, вторая вообще с улицы в дом вошла и сразу туда.

Шаги сдвигаются с места, и по тому, как твердо они звучат, я понимаю, что Каин уже идет прямо к двери.

— Отойди, — требует он.

О, прекрасно.

Этого только не хватало.

— Там Элария. Так что нет. В баню ты сейчас не войдешь.

По голосу Адариса я сразу понимаю, что он встал у двери и уперся намертво.

— Селина!

У меня внутри все сжимается.

Элария смотрит на меня предупреждающе.

Я облизываю пересохшие губы и все же заставляю себя ответить, стараясь, чтобы голос звучал как можно ровнее:

— Я здесь, — выговариваю я, и собственный голос звучит так, словно из меня выдернули сегодня не только имфирион, но и сами голосовые связки. Сразу становится ясно, что этого мало. По одному этому хриплому отклику Каин уже услышит, что со мной что-то не так. Сглотнув и кое-как собрав пересохшее горло, стараюсь вложить в слова хоть каплю обычного раздражения: — Не ломись сюда. Еще немного погреюсь и выйду сама.

— Все в порядке, я с ней, — тут же подхватывает Элария, повышая голос так, чтобы он хорошо услышал через дверь. — И если ты сейчас ворвешься внутрь, то застудишь нас обеих!

Проклятье.

— Каин знает, что эриды не болеют человеческими болезнями, — шепчу я ей почти не разжимая губ.

— Ну не застудишь… — тут же бросает Элария, быстро выкручиваясь. — Просто имфирион плохо реагирует на резкую смену температуры. Может начаться стылость, так что не открывай дверь!

— Стылость? — удивленно шепчу я, поворачивая к ней голову.

— Сказала первое, что пришло в голову.

Элария пожимает плечами и мы обе вслушиваемся в тишину за дверью, которая длится напряженно долго.

— Пойдем уже в дом, Каин, — просит Агнес. — Каша вот-вот подойдет, девочки закончат и сами подойдут, никуда они не денутся. Ну правда, что ты там собрался стеречь? Пойдем. Поешь хоть нормально, а то с утра только ходишь мрачнее тучи и всех пугаешь.

Я сжимаю край полотенца, и слушаю, что будет дальше. Даже через дверь чувствую, как Каин сдерживает желание просто сорвать ее с петель. Но в следующую секунду все-таки слышатся шаги. Они уходят.

Я облегченно выдыхаю, прислушиваясь к тому, как Агнес начинает ворчать про кашу, которая сейчас переварится в клей, про остывший хлеб, и про то, что с такими лицами к столу вообще не садятся, потому что еда от них киснет быстрее молока. И только когда все это окончательно уходит, я наконец понимаю, что все это время сидела, почти не дыша.

— Как все прошло? — спрашиваю я,касаясь груди, где Рогнар работал с моим телом. Кожа влажная от пара, но под пальцами я все равно нахожу болезненную чувствительность, тонкий след вмешательства.

— Ушел, как только Адарис вынес тебя сюда, — отвечает Элария, поднимаясь с места. Она приоткрывает заслонку и, взяв ковш, плескает немного воды на пол и на деревянные стены у двери, сбивая густой пар и понемногу выпуская из бани лишнюю духоту. — Мы понимали, что, если Каин увидит его в доме в ту же минуту, когда найдет тебя в таком состоянии, живым он уже не уйдет.

Я прикрываю глаза на миг. Да. Это звучит правдоподобно. Слишком.

— Рогнар вытянул из тебя весь имфирион, как и говорил. Потом отделил то, что чувствовала Лейна.

— И где оно сейчас?

— У Рогнара.

Я резко выпрямляюсь, насколько вообще могу, и баня тут же качается перед глазами.

— Что?

— Успокойся. Рогнар сказал, что этот поток нужно подготовить, прежде чем ты сможешь безопасно вернуть его обратно. Если сделать это сразу, без стабилизации, он может просто распасться или сжечь его в момент передачи.

— И ты поверила ему?

— У меня не было причин считать, что он лжет именно в этом.

— А у меня есть, — отрезаю я. — Вы хотя бы не сказали ему, чей это имфирион? Надеюсь, вы не настолько безумны. У Рогнара есть все причины ненавидеть Каина.

Элария резко выдыхает через нос, отбрасывая ковш в сторону.

— Нет, Селина. Мы не настолько глупы, как ты думаешь. Рогнар не ушел просто так. Он ушел с условием.

— Каким?

— Он хочет дневник Вераны.

Я хмурюсь.

— И ты согласилась?

— Я согласилась на сделку, а не на доверие. Слушай дальше.

Она убирает влажную прядь волос за ухо.

— Адарис забрал у него все записи, которые он сделал по дневнику. Все до одной.

— Этого мало.

— Я знаю. Поэтому есть еще кое-что. Понимаю твое раздражение, понимаю твое недоверие к Рогнару, но это был единственный рычаг, который у нас оставался. В любом случае он единственный, кто может перевести дневник Вераны. Адарис ему очень ясно объяснил, что будет, если он решит сыграть с нами в свои игры.

Я смотрю на нее несколько секунд, чувствуя, как раздражение все еще держится во мне, но уже не так слепо, как в первое мгновение. Она права. Мне это не нравится. Совсем. Но и спорить с тем, что Рогнар нам нужен, трудно. Если жалость Каина действительно сейчас у него, если тот поток и правда требует какой-то подготовки, у нас нет другого человека, который мог бы с этим работать.

— Сколько времени это займет? — спрашиваю я, сжимая мокрое полотенце на коленях.

— Пять дней.

Слова выходят тише, чем должны, но внутри меня они звучат как удар. Я смотрю на Эларию и только теперь по-настоящему понимаю, что это значит. Пять дней. Не несколько часов. Не до вечера. Не до ночи. Пять дней, которых у меня просто нет.

— У меня нет пять дней. Каин уезжает в Калдор уже сегодня.

— Значит, что-нибудь придумаем. Адарис может забрать и передать…

Я качаю головой раньше, чем она успевает договорить.

— До Калдора пара часов на хорошей лошади, — отрезаю я, уже слыша, как собственный голос снова становится жестче. — Вы не успеете. Каин явится туда со своей армией раньше, чем Адарис доберется со склянкой. И если он уйдет без этого… Каин может успеть за это время совершить непоправимое.

— Может, его можно задержать?

Я смотрю на нее несколько секунд, потом коротко и сухо усмехаюсь.

— Нет. Это исключено.

— Селина, должен быть способ.

— Нет, — повторяю я тверже. — Не с ним. Не сейчас. Он уже все решил. Все расставил. Люди под него собраны, кони готовы, маршрут продуман. Он не из тех, кто в последний момент скажет: «знаете, пожалуй, останемся еще на день». Особенно теперь.

Я опускаю голову, зарываясь пальцами в волосы и на миг крепко зажмуриваясь. Столько усилий, столько риска, столько боли за одну ночь, и все это может сорваться просто потому, что у нас не хватает времени. Каин пойдет на Калдор, и я даже представить не хочу, что он успеет натворить там за это время.

Я резко стягиваю с себя полотенце и тянусь за сорочкой, лежащей рядом на лавке. Ткань липнет к влажной коже, рука все еще слушается хуже, чем хотелось бы, но сейчас мне уже плевать на это.

— Нам пора идти, — говорю я, просовывая руки в рукава и торопливо натягивая сорочку через голову.

Элария помогает мне с завязками на спине, потом сама подхватывает с лавки одежду, натягивает ее на влажное тело, быстро собирает волосы, будто все это и правда была обычная баня, обычное утро, обычный разговор между двумя эридами.

Обычное.

Я почти усмехаюсь от этой мысли.

Когда мы выходим, жар бани сразу отпускает тело, и коридор дома кажется прохладным, хотя после улицы здесь все равно тепло. Внутри уже пахнет кашей, горячим хлебом, топленым маслом и дымом от печи. Ничто здесь уже не напоминает о том, что происходило ночью. И как только я делаю шаг к кухне, то слышу знакомый голос со стороны гостиной, который все еще отзывается болезненным шевелением в груди.

Я останавливаюсь так резко, что Элария налетает мне в плечо.

— Я тебе еще раз говорю, Мирель спятила. Совсем. Она собирается идти на Веларрон и уже делает под это свою армию.

Армию?

У меня внутри мгновенно холодеет. Эридов в Луциоре и так было не так много. Какая армия. Из кого?

Мы с Эларией переглядываемся, и я уже не жду, что кто-то сейчас мягко все объяснит. Мы направляемся в гостиную и я сразу вижу Каина, стоящего у стола. Он уже собранный, одетый, слишком спокойный для того, что я только что услышала. Напротив него стоит Адарис, опершись бедром о стену и скрестив руки на груди, а Агнес возится у печи, делая вид, что занята дровами, хотя сама слушает каждое слово. И только в конце я замечаю Ривена, упирающегося в подоконник. Его взгляд быстро проходит по моему лицу, по еще влажным волосам, по сорочке, слишком торопливо натянутой после бани, и в уголке рта дергается тень привычной кривой усмешки.

— О, прекрасно, — бросает он. — Все в сборе. Можно уже не повторять по три раза.

— Как ты нас нашел? — спрашиваю я, не скрывая удивления от его неожиданного появления.

— По запаху безумия, наверное, — отвечает он сухо. — И я сейчас не шучу. Твой имфирион фонит на весь дом, Селина. Я еще с крыльца это почувствовал.

— И зачем ты пришел?

Ривен отталкивается от подоконника, делая шаг ближе.

— Тебе бы лучше сесть. С живым сердцем, ты стала слишком чувствительной. Боюсь, на ногах не выдержишь.

— Ривен, — произношу я настойчиво. — Говори.

Он коротко кивает, сразу теряя остаток своей сухой усмешки.

— Ладно. Новость первая. Мирель идет на Веларрон. И не одна. Вместе с Эзаром.

— Что ты сказал? — выговариваю я хрипло, все еще надеясь, что я неправильно его поняла.

— То, что ты услышала. Мирель идет на Веларрон вместе с Эзаром. Он живой. Вполне бодрый. Вполне при памяти. И, похоже, уже опять считает себя очень важным.

Я перевожу взгляд на Каина.

Сердце ударяет об лед так сильно, что на миг темнеет в глазах.

Нет.

Нет, только не это.

— Ты… — голос срывается, и мне приходится сглотнуть, прежде чем продолжить. — Ты достал его? Достал его из озера, да?

Ривен зло усмехается, скрещивая руки на груди.

— Ага, достал, Селина. А вместе с ним твой король вытащил из озера целый отряд эридов.

— Что это значит?

— То и значит. Не только Эзара. Еще тела тех, кто лежал и части тех, кого Мирель давно собирала по своим старым спискам. Всех, кого можно было поднять и влить уйму имфириона, чтобы они задышали.

— Зачем? — выдыхаю я, и голос на этот раз подводит уже без всякой попытки скрыть это. — Зачем ты вообще это сделал?

— Достать Эзара было требованием Мирель, — отвечает Каин, даже не пытаясь смягчить сказанное. — Только на этом условии она позволила подойти к озеру и вытащить тебя.

— А остальные?

— Остальных я достал, чтобы Мирель выпустила нас из Луциора.

Тишина после этих слов ложится на комнату тяжело и глухо. Даже Агнес перестает возиться у печи. Я слышу только собственное дыхание и то, как снова ноет под сорочкой шрам, будто тело раньше меня понимает, насколько глубоко все зашло.

— То есть ты вытащил из озера Эзара, а потом еще и поднял для нее новых эридов, — произношу я медленно, уже не столько спрашивая, сколько пытаясь самой уложить это в голове. — Чтобы она просто дала нам уйти.

— Да.

Я неверяще усмехаюсь, и только через секунду до меня по-настоящему доходит, кого именно он поднял вместе с Эзаром. Тех, кого я сама толкала в озеро, исполняя казнь. Тех, кто уходил под лед, зная, чья рука стала для них последней. И теперь каждый из них будет ждать встречи со мной.

— Сколько? — спрашиваю я, не зная, зачем мне это число, если любое окажется слишком большим.

Ривен проводит рукой по лицу.

— Достаточно, чтобы это уже называлось не кучкой оживших мертвецов, а настоящей проблемой.

Я закрываю глаза на секунду. С каждым новым словом все становится хуже. Сначала я узнаю, что Мирель идет на Веларрон. Потом, что рядом с ней Эзар. Потом, что Каин сам вытащил его из озера. Потом, что кроме него подняли еще и других. А теперь выясняется, что их не два и не три, а уже достаточно, чтобы это называлось не бедой на подходе, а настоящим ударом, который давно готовили, пока мы здесь спорили, скрывали, вытаскивали жалость Каина из моего тела и пытались выиграть хоть немного времени.

И хуже всего то, что с каждым новым объяснением у меня все меньше остается почвы под ногами. Я только успеваю понять одну страшную вещь, как следом приходит другая, еще хуже, и все прежнее сразу кажется уже не главным. Так бывает, когда стоишь на льду и слышишь под собой один треск, потом второй, потом третий, а в следующую минуту уже не знаешь, где именно провалишься, потому что трещит все сразу.

Каин отталкивается от стола и выходит в центр, сразу заполняя собой пространство в комнате.

— Планы меняются, — произносит он. — Ты останешься здесь, Селина.

Я вскидываю на него взгляд и в первый миг даже не понимаю, что чувствую.

Наверное, я должна выдохнуть с облегчением. Должна схватиться за это его решение как за внезапно открывшуюся возможность, потому что если он оставляет меня здесь, значит, у меня останется шанс добраться до Рогнара и заставить его закончить быстрее.

Но это облегчение живет ровно до следующего удара мысли.

На Веларрон идет армия эридов.

И если Мирель собирала их для войны, значит, она наверняка успела подготовить каждого. Напитать. Дать пережить осушение, после которого они получат новые способности в управлении имфирионом. И если Мирель успела провести их через это, значит, на Веларрон сейчас идут уже не просто поднятые эриды, а те, кто стал сильнее и опаснее прежнего. И их слишком многих сразу.

— Следи за ней, — бросает Каин, оборачиваясь к Адарису.

Адарис сразу кивает, даже не пытаясь спорить.

— Я тоже могу остаться с Селиной, — добавляет Ривен, глядя то на Каина, то на меня.

К моему удивлению, Каин даже не собирается возражать. Он слишком хорошо знает, как Ривен относится ко мне, и, наверное, в чем-то доверяет ему даже больше, чем самому Адарису.

Каин уже делает шаг к выходу, явно собираясь закончить разговор на этом, и я понимаю, что сейчас он просто уйдет, но я успеваю схватить его за руку раньше, чем он проходит мимо.

— Может, стоит подождать? — спрашиваю я, поднимая на него глаза. — Хотя бы пока мы точно не узнаем, что задумала Мирель.

Он смотрит на меня несколько секунд молча, и я уже по одному этому взгляду понимаю, что ответ мне не понравится.

— У меня нет времени ждать, Селина. Я ухожу. Ты остаешься здесь.

— Каин…

— Нет.

Он наклоняется ко мне раньше, чем я успеваю сказать что-то еще, и касается губами моего лба. Мне хочется вцепиться в него обеими руками и не отпускать. Но я стою неподвижно, чувствуя только это короткое тепло у лба и собственную злую беспомощность, которая поднимается внутри вместе с болью. Потому что я уже знаю, что если сейчас попытаюсь удержать его силой, он все равно уйдет.

Наконец, Каин отстраняется и выходит за дверь, и именно в этот момент мне становится по-настоящему страшно. Потому что теперь на Калдор идет не просто Каин. На столицу Веларрона идет Каин, за спиной которого снова поднимается Луциор.