Следующие сутки в доме Агнес текли странно. После разговора в доме Рогнара я вернулась с чувством, что внутри меня разом открыли несколько старых ран, и каждая вдруг решила кровоточить отдельно.

Снаружи все оставалось обычным.

Элария с Адарисом почти не покидали отведенной им спальни наверху, проводя время наедине после целого века разлуки. Агнес сперва ворчала, поглядывая на лестницу и с показным недовольством бормотала, что эти двое, видимо, решили просто не попадаться ей на глаза. И все ее внимание переключилось на меня.

Я не была против. Пока Агнес гремела кастрюлями, заставляя меня перебирать яблоки, я могла отвлечься от тяжелых раздумий о Каине. О том, где он сейчас и что с ним. Удалось ли ему собрать людей? У меня даже мелькала мысль, что его могли схватить за подобные намерения — напасть на Веларрон и свергнуть короля. Знаю, что Каин не из тех, кто отступает, но теперь, когда в нем не осталось жалости, его действия могли стать еще более резкими и опасными. Эта мысль не давала мне покоя, заставляя сердце сжиматься в ледяных тисках каждый раз, когда я вспоминала его холодный взгляд перед уходом.

Вторую половину сегодняшнего дня я просидела у окна, завернувшись в плед, и листала тот самый дневник, который мы забрали у Рогнара, хотя честнее было бы сказать, что просто смотрела на страницы, не понимая написанного. А ближе к вечеру ко мне спустилась Элария.

Мы долго говорили о прошлом. О ней. Обо мне. И очень быстро разговор свернулся к слезам. Когда я впервые услышала от нее, как именно умер Адарис, и как на него упала ее слеза, у меня внутри что-то щелкнуло. Потому что это было слишком близко к тому, что случилось у меня с Каином. Мы начали сопоставлять это. Обе наши слезы были пролиты из боли потери. Обе упали на мертвые тела, которые после смерти не истлели, а остались застывшими в каком-то своем особом состоянии. И тогда мы пришли к выводу, что слеза эриды действительно обладала свойством, только оно не имело ничего общего с прямым воскрешением. Она удерживала тело в каком-то ледяном анабиозе, так же как сохраняются сами эриды после смерти. И если это действительно так, то люди не должны об этом узнать. Поэтому мы с Эларией сразу пообещали друг другу, что эта тайна останется между нами. Ни одному человеку. Ни одному эриду. Ни Агнес, при всей моей благодарности к ней. Ни Адарису, хотя он, наверное, и сам мог дойти до части этого. Ни тем более Рогнару, который сделал бы из такой правды оружие. Это знание было слишком опасным для нас.

Потом Элария заговорила о слиянии. О трех печатях — крови, души и тела. Я слушала ее и постепенно сопоставляла это с тем, что уже произошло между мной и Каином.

В ночь на острове Свода между нами была близость. А в тот день, когда Каин отпустил меня из темницы и дал свободу, он поцеловал меня и вместе с этим поцелуем я приняла его имфирион. Никогда прежде эриды не отдавали имфирион тому, у кого взяли, но тогда я, повинуясь какому-то внутреннему ощущению, очистила его внутри себя и вернула обратно, даже не задумываясь о том, что делаю. Все произошло само собой.

После той ночи чувства других постепенно стали для меня просто шумом, который я все еще слышала, но который больше не имел значения. Все внутри свелось только к одному — к необходимости найти Каина, вернуться к нему, быть рядом. Меня тянуло к этому мужчине через расстояние, смерти и всю войну.

Элария сказала, что без любви не было бы такой тяги. Мы бы просто чувствовали друг друга, просто знали, что второй жив, где он, в каком он состоянии, но не рвались бы навстречу с такой силой. И во всем этом оставалось только одно незавершенное — печать крови. Поставить ее значило привязать себя к Каину окончательно, стать зависимой от его имфириона, лишиться возможности принимать его от кого-то другого. Впрочем, я и сейчас уже не могла. Одна только мысль об этом вызывала внутри физическое отторжение. Сам Аль-риен для меня перестал быть просто способом насытиться, а стал чем-то слишком личным и тесно связанным с ним одним.

Я настолько сильно провалилась в собственные мысли, что не сразу замечаю, как Элария все это время смотрит на меня слишком внимательно, обнимая кружку с отваром обеими ладонями.

— Это, конечно, не мое дело, и я не знаю всего, что было между тобой и Рогнаром, — говорит она, делая небольшой глоток, — но ты не думала, что раз он извлекает имфирион из Лейны…

— … может извлечь его из меня? Жалость Каина? — Заканчиваю я, уже чувствуя, как внутри все холодеет и тут же вспыхивает надеждой.

— Да, Селина. И ты можешь вернуть ее обратно.

Я опускаю взгляд и прижимаю ладонь к груди, туда, где под тканью тянется шрам между ключицами, который оставило его чувство, и пальцы сами задерживаются на этом месте, ощущая неровный рубец. Я хотела бы вернуть Каину его чувство, хотела бы снова увидеть тепло в его глазах, вернуть того человека, которого полюбила. Человека, который смотрел на меня не как на трофей, который нужно охранять любой ценой, а как на ту, ради кого он когда-то рисковал всем, не теряя при этом своей человечности.

Но эта надежда тут же обрушивается.

— Вряд ли после случившегося Рогнар согласится помочь, — произношу я, опуская руку и стискивая пальцы на краю пледа. — Я забрала у него дневник, обвинив в обмане. Рогнар не из тех людей, кто забывает унижение только потому, что потом его вежливо просят о помощи.

Элария ставит кружку на стол, проводя пальцем по теплому боку, и в ее лице появляется усталая усмешка.

— Это же Рогнар, — говорит она с хитрой улыбкой. — Ты сама видела, как у него загораются глаза, когда речь заходит об имфирионе. Любопытство у него сильнее ненависти, и этим можно воспользоваться.

Я отвожу взгляд к окну, где темнота уже легла плотнее, чем час назад, и где мое отражение кажется еще более бледным на фоне колышущегося огня. Да. Она права. Рогнар не упустит такую возможность, потому что для него это редкий случай заглянуть туда, куда раньше никто не заглядывал. Но я должна понимать риски. Это все-таки чувство Каина, часть его имфириона, и доверить такое Рогнару я не могу, пока не пойму, чем это может закончиться. Можно не говорить ему, чье это чувство. Можно поставить его перед фактом, дать только то, что ему нужно для работы, а остальное оставить при себе. Важно только, чтобы в это время Элария и Адарис присутствовали рядом. Чтобы Рогнар не просто извлек жалость, а заодно объяснил, каким образом правильно вместить это чувство обратно в тело, не причинив вреда.

— Времени мало, Селина, — голос Эларии выводит меня из размышлений, и я моргаю, только сейчас замечая, как сильно сжала пальцами край пледа. — Если мы собираемся к Рогнару, то идти нужно сейчас. Ты сама говорила, что Каин вернется уже завтра.

Я медленно разжимаю пальцы, глядя на смятую ткань.

— Есть один момент, — произношу я тише, чем собиралась.

— Какой?

— Мирель говорила, что сила, которую она вложила из чувства Каина, держит мое тело живым. Если попытаться извлечь ее, можно разрушить то, что удерживает меня здесь.

Элария медленно бледнеет.

— Без него я умру, — добавляю спокойно, хотя внутри все стягивается в тугой холодный узел. — И я говорю это не потому, что боюсь. Если это случится, ты должна будешь пообещать мне, что вы с Адарисом доведете начатое до конца. Найдете способ вернуть Каину его чувство обратно.

Мысль о том, что есть возможность вернуть прежнего Каина, уже не отпускает. Она цепляется за меня сильнее страха и здравого смысла, сильнее вчерашней ненависти к Рогнару, и я резко поднимаюсь с кресла, сбрасывая плед на сиденье.

Элария встает следом, перехватывая меня за запястье еще до того, как я успеваю сделать шаг в коридор.

— Подожди. Когда я предложила это, я не думала, что все настолько серьезно.

— Возможно, Мирель сказала это специально, чтобы я не пыталась вернуть Каина, — произношу я, глядя на ее пальцы на своем запястье. — Если есть хотя бы шанс, что это действительно можно сделать, я должна убедить Рогнара попробовать.

Элария все-таки отпускает мою руку, но тут же тянется к плащу, лежащему на спинке соседнего стула.

— Тогда я пойду с тобой.

— Нет, — я качаю головой, уже направляясь к выходу. — Оставайся с Адарисом. Если Каин придет раньше, вам придется прикрыть мое отсутствие и выиграть для меня время.

Я беру плащ с крючка, на ходу набрасываю его на плечи и тянусь к засову, стараясь двигаться быстро, пока Элария не успела найти довод, который заставит меня остановиться. Знаю, что если Каин вернется и не обнаружит меня дома, он не поверит никаким объяснениям. Поэтому я должна успеть сделать все до того, как он явится.

Я толкаю дверь и выхожу на крыльцо, и уже делаю первый шаг вперед, когда прямо передо мной из темноты выступает высокая фигура в черном плаще. Каин стоит у самого крыльца, неподвижный, как тень, и смотрит на меня своим взглядом, в котором нет ни удивления, ни тепла, только холодная, острая сосредоточенность.

— Ты куда-то собралась? — спрашивает он с подозрением.

Я смотрю на него, и у меня на миг сбивается вся та решимость, с которой я только что вылетела из дома. Если я скажу Каину правду, он ни за что не позволит мне пойти к Рогнару и подставиться под его руки. Он остановит меня раньше, чем я договорю, и я уже слишком хорошо знаю это его упрямое право решать за нас обоих, когда речь заходит о моей безопасности.

— Я увидела тебя в окно и захотела встретить, — вру я, заставляя свой голос звучать уверенно.

Каин молчит и еще несколько секунд просто смотрит на меня так внимательно, что у меня внутри начинает неприятно тянуть, будто ложь уже проступила у меня на лице. Потом он делает шаг на одну ступень выше, сокращая между нами расстояние, поднимает руку и проводит пальцами по моей щеке.

— Почему ты врешь мне, Селина?

Я резко вскидываю на него взгляд.

— Я не вру.

— Правда?

— Да, — отвечаю я уже тверже. — Я правда вышла встретить тебя. Это тебя удивляет?

Каин щурится, пытаясь выловить в моем лице трещину, за которую можно зацепиться. Он медленно переводит взгляд с моего лица на распахнутую дверь за моей спиной.

— То, как ты вылетела из дома, было больше похоже на то, что ты собиралась куда-то бежать, чем на желание встретить меня. Или я ошибаюсь?

Я сглатываю, чувствуя, как ложь, которую я приготовила, застревает в горле.

— Я вылетела, потому что увидела тебя, и очень скучала.

Он все еще смотрит на меня, примеряя мои слова к тому, что увидел сам. Ладонь медленно скользит с моей щеки к шее, задерживаясь там.

— Просто выйти ко мне?

— Да, Каин. Просто выйти к тебе. Или теперь даже это кажется тебе подозрительным?

На мгновение в его лице что-то меняется, почти неуловимо, будто мой тон задевает его сильнее, чем он ожидал.

— Мне кажется подозрительным все, что связано с тобой, когда я вижу у тебя такое лицо.

— Какое?

— Такое, будто ты уже что-то решила без меня.

От этих слов у меня внутри все на миг замирает, потому что Каин попадает слишком точно, и мне приходится собрать все силы, чтобы не выдать это даже взглядом.

Я осторожно перехватываю его запястье, лежащее на моей шее.

— Я решила выйти встретить тебя. Потому что ты вернулся. Потому что я ждала тебя. Этого достаточно?

Каин молчит.

Я вижу, что он все равно не до конца верит. Вижу это по глазам, по напряжению в челюсти, по тому, как его большой палец медленно проводит у меня под ухом.

— Селина…

В следующую секунду он наклоняется и целует меня. Его ладонь крепче ложится мне на шею, а поцелуй выходит уверенным и жадным. Я на миг забываю обо всем, о Рогнаре, о разговоре с Эларией, о том, что еще секунду назад собиралась уйти, потому что Каин целует меня так, что все остальное просто отступает. На губах остается холод улицы, его дыхание и тяжесть его руки, и только когда он отстраняется, во мне снова возвращается память о том, что я так и не успела сделать.

— Раз уж ты так скучала, — произносит он, разрывая поцелуй и проводя большим пальцем по моей нижней губе, — пойдем в дом, Селина.

От этих слов у меня внутри все тяжело опускается. Я уже понимаю, что никуда не уйду. Каин вернулся, и теперь вырваться из его поля зрения будет почти невозможно. Каин берет меня за руку, не оставляя возможности вырваться, и направляется в дом, увлекая меня за собой. Дверь за нами закрывается с тихим щелчком, отрезая ночной холод и оставляя только тепло очага и запах свежезаваренного чая.

В коридоре сразу появляется Агнес с половником в руке, вытирая другую ладонь о передник и глядя на нас с искренним удивлением.

— О, ты уже здесь, — говорит она, переводя взгляд с Каина на меня и обратно. — Приехал раньше времени, чем обещал. Сейчас я тебе еды разогрею.

— Я не голоден.

Агнес тут же щурится, явно не принимая такой ответ всерьез, и крепче перехватывает половник, будто это не кухонная вещь, а оружие против упрямства.

— Конечно, не голоден, — отрезает она. — Мужчины вечно не голодны, пока не сядут за стол и не съедят все, что перед ними поставят.

— Агнес.

— Что Агнес? — бурчит она, уже разворачиваясь к кухне. — Я тебя знаю с тех лет, когда ты тоже говорил, что не голоден, а потом таскал у меня хлеб прямо с доски, пока я отворачивалась.

Каин молчит, но в уголке его губ на миг появляется почти незаметное движение, слишком короткое, чтобы назвать его улыбкой.

Агнес исчезает на кухне, продолжая ворчать про суп, хлеб и упрямых мужчин, а я остаюсь в коридоре, глядя на закрытую дверь, пока Каин стягивает с моих плеч, небрежно накинутый плащ.

За домом ночь, дорога к Рогнару, шанс, который еще минуту назад казался близким.

•✦•

Я лежу в постели, держа кружку обеими руками, и смотрю в темную поверхность отвара, стараясь, чтобы пальцы не дрожали слишком заметно. Пар мягко касается лица, пахнет мятой, медом и чем-то терпким, и от этого запаха внутри у меня все сжимается. План, который мы продумали с Эларией за считанные минуты, должен сработать именно сейчас, потому что попытка будет только одна, и если Каин хоть краем глаза уловит в моем лице хотя бы тень обмана, то все рухнет в один миг.

Я делаю маленький глоток, наблюдая, как он стягивает с плеч рубашку, открывая широкие плечи. Затем бросает ее на спинку стула, расстегивает ремень и поворачивается ко мне, уже в одних штанах, с легкой усталой складкой между бровей, и я заставляю себя улыбнуться ему уголком губ, стараясь, чтобы улыбка вышла мягкой и естественной, без единой фальшивой ноты, потому что сейчас мне важнее всего не дать ему почувствовать, как сильно я напряжена.

— Ты какая-то тихая, — произносит он, подходя ближе и опускаясь на край кровати так, что матрас прогибается под его весом.

— Кажется, это все из-за этого отвара, — говорю я, опуская взгляд в кружку и ведя плечом, делая вид, что сама удивляюсь собственному состоянию. — У Агнес очень вкусный чай, не удивительно, что она когда-то готовила для королевской семьи.

Каин приподнимает бровь, и в его лице появляется что-то похожее на удивление.

— Ты успела ее допросить, пока меня не было?

Я киваю, и делаю еще один глоток, чувствуя, как жидкость разливается по венам мягкой тяжестью, которая обещает скоро перейти в нужную мне сонливость.

— Конечно, — произношу я, проводя кончиком языка по нижней губе, собирая остатки вкуса.

Он смотрит на кружку в моих руках, потом переводит взгляд на мое лицо, и в его глазах появляется искреннее любопытство.

— И что она рассказала?

— Что ты в детстве постоянно таскался на кухню. Как ты сидел и слушал взрослых, пока она месила тесто или варила бульон, и как тебя оттуда гоняли, твердя, что принцу не место среди служанок.

— Агнес много говорит.

— Да, — соглашаюсь я. — Но о тебе она говорила иначе.

Он слегка щурится, всматриваясь в мое лицо.

— И как же?

Легкая сонливость уже начинает подкрадываться к краям сознания, и я отставляю кружку на прикроватный столик. Потом перекидываю ногу через Каина, садясь на него сверху, так что мои бедра плотно обхватывают его бока. Он слегка выдыхает, поднимая на меня взгляд, в котором усталость смешивается с тем знакомым темным интересом, и я, опираясь ладонями ему на грудь, наклоняюсь ближе, проводя кончиками пальцев по его ключицам и вниз, по твердым линиям мышц, стараясь, чтобы каждое движение выглядело естественным желанием, а не отчаянной попыткой отвлечь его от всего, что могло бы выдать мой план.

— Она говорила о тебе как о своем сыне, Каин, — шепчу я, касаясь губами его щеки, потом медленно спускаясь к шее. — Ты очень ей дорог.

Он тихо выдыхает, кладя ладони мне на талию, направляя движение, от чего его тело подо мной напрягается.

— А ты, значит, все это время сидела, слушала и собирала обо мне рассказы?

— Конечно. Мне было интересно, каким ты был до того, как стал безжалостным принцем.

— И что, нашла что-то полезное?

— Да. Я поняла, что тебя всегда тянуло туда, где тепло, спокойно и вкусно кормят.

Я начинаю медленно и ритмично покачиваться бедрами, прижимаясь к нему плотнее, так что тонкая ткань его брюк не мешает ощущать жар его тела.

— Осторожнее, Селина, — он проводит ладонями вверх по моим бедрам, задирая подол сорочки, — Еще немного, и я решу, что ты сейчас пытаешься меня приручить.

— У меня нет шансов, — шепчу я, скользя пальцами по его груди, спускаясь ниже, обхватывая его через ткань брюк. — Я даже готовить человеческую еду не умею, никогда не училась и вряд ли когда-нибудь научусь. Но я могу попробовать сделать это по-другому.

Я наклоняюсь ниже, проводя дорожку поцелуев от низа его живота вверх по твердым мышцам груди, задерживаясь на каждом вдохе. Каин выдыхает глубже, его рука скользит по моей спине, стягивая ткань, обнажая плечи, пока я продолжаю подниматься поцелуями к его шее, и наконец достигаю его губ.

— Селина…

— Я голодна по тебе, Каин… — шепчу я хрипло и требовательно, и в следующее мгновение я жадно целую его, вбирая в себя его имфирион мощным, горячим потоком, который обжигает меня изнутри своей знакомой силой.

Он стонет мне в рот, отвечая на поцелуй, а его тело полностью пробуждается подо мной, требуя большего. Это большее в мои планы не входит, потому что мне нужно лишь удержать его губы достаточно долго, чтобы вернуть ему все вместе с действием отвара. Но в следующую секунду Каин резко переворачивает нас, оказываясь сверху, и я выдыхаю от неожиданности. Он прижимает меня к постели своим весом так, что я больше не могу дотянуться до его губ, и его глаза, потемневшие от желания, смотрят на меня сверху вниз с собственнической уверенностью.

— Я здесь решаю, кто кого приручает, — произносит он почти рыча, и в его голосе звучит та властная нотка, от которой у меня по спине пробегает дрожь, хотя внутри я лихорадочно ищу способ вернуть инициативу, подыгрывая ему, чтобы он не заметил моей напряженности.

Я киваю, заставляя себя улыбнуться ему снизу вверх, и тянусь руками к шнуровке на его брюках, развязывая ее дрожащими пальцами, стягивая ткань вниз по его бедрам, пока он сам помогает мне, срывая остатки одежды одним резким движением и снова нависает надо мной. В следующее мгновение он перехватывает оба моих запястья одной рукой, прижимая их над моей головой, а второй ладонью скользит вниз по моему телу, задирая сорочку и оставляя за собой след горячих, требовательных прикосновений.

Я выдыхаю, заставляя тело выгнуться ему навстречу, обхватывая его ногами за талию и прижимаясь к нему всем телом, хотя внутри меня все кричит от отчаяния, ведь без доступа к его губам я не могу выдохнуть ему обратно имфирион вместе с действием отвара, и мне остается только подыгрывать дальше, пока он заполняет меня собой так, что на миг я почти забываю о плане. Мое собственное тело начинает предательски расслабляться, легкая, теплая волна отвара, которую я так тщательно готовила для него, теперь разливается по моим венам, делая мышцы мягкими и непослушными, а веки — невыносимо тяжелыми, и внутри меня вспыхивает паника.

Нет, Селина… не засыпай… только не засыпай сейчас, ты не имеешь права, ты должна держаться!

Каин вдруг замирает надо мной, его движения становятся медленнее, а взгляд, потемневший от желания, резко фокусируется на моем лице.

— Что происходит?

— Ничего, — шепчу я, но собственный голос кажется мне уже тише, чем должен.

Он все равно чувствует.

Конечно чувствует.

— Ты побледнела. Что с тобой?

Я хочу ответить сразу, но язык вдруг становится тяжелым. Комната качается, и кровать под нами начинает уходить куда-то в сторону. Я с силой заставляю себя сфокусироваться на его лице, на темных глазах, на резкой линии скул, на чем угодно, лишь бы не провалиться в сон.

— Поцелуй меня, пожалуйста, Каин, — выдыхаю я умоляюще, выгибаясь под ним и пытаясь дотянуться до его губ.

Он замирает, внимательно всматриваясь в меня, пытаясь даже в этой просьбе найти подвох, но потом все же наклоняется и целует. Наконец, я одним легким выдохом возвращаю ему обратно взятый имфирион, смешивая его действием отвара. Каин снова начинает двигаться с каждым движением, вдавливая меня в постель, еще не подозревая, что вместе с его желанием в него медленно, но верно проникает сонливость.

Его дыхание становится тяжелее, веки начинают медленно смыкаться под накатывающей дремотой, но пальцы на моих запястьях сжимаются сильнее, а бедра продолжают двигаться, не сбавляя темпа, будто его тело отказывается подчиняться усталости. Я сильнее выгибаюсь под ним, обхватывая его ногами за талию, и не отрываю от него взгляда, полного томного желания.

— Не останавливайся, — шепчу я ему в губы, чувствуя как его тело тяжелеет надо мной.

Каин шумно выдыхает, толчки становятся медленнее, теряя прежнюю жесткость. Он смотрит на меня затуманенным взглядом, едва удерживаясь в сознании.

— Ты правда хотела встретить меня? — произносит он, и в этот же миг его тело наконец сдается, наваливаясь на меня, так что у меня на миг перехватывает дыхание от внезапного веса его расслабленных мышц.

— Нет, — шепчу я едва слышно, вслушиваясь в дыхание уже спящего Каина.