Я сижу молча, глядя в темное стекло, в котором вместо улицы отражается только часть комнаты, и мое собственное лицо, слишком неподвижное. Внутри меня не умолкает шум, потому что разговор давно закончился, голоса стихли. Даже Агнес перестала ворчать, только ходит по дому тяжелее обычного, пытаясь заглушить тишину собственными шагами. А я все еще перебираю в голове каждое слово, как острые осколки, не понимая, какой из них режет сильнее. Слеза эриды, из-за которой нас пытали, оказалась выдуманной сказкой эриды, которая сейчас сидит передо мной. Эриды, которая жила все это время среди людей в Элморе, скрываясь под самым их носом, эрида, у которой, как выяснилось, есть брат, и этим братом был Эзар Дарр. Вся наша история как изгнанников началась с них двоих, с Эзара, устроившего бунт ради власти над людьми, и с Эларии, придумавшей лживую сказку о воскрешении, чтобы спасти его.

И будто этого мало, следом за этим поднимается еще один факт, странный до нелепости, если смотреть на него отдельно от всего остального. Рогнар Марр, тот самый безумный алхимик, который причинил мне столько боли, веря в легенду, выдуманную Эларией, теперь помогает ей переводить дневник какой-то эриды, жившей тысячу лет назад.

Он помогает. Помогает эриде.

Я думаю об этом, и в голове это все стыкуется с трудом, потому что слишком многое в этой комнате вообще не должно стоять рядом. Рогнар, перебирающий бумаги у стола, Элария, неподвижно сидящая в стороне с ладонями на коленях, Адарис, упирающийся плечом в каминную полку, и Агнес, то входящая, то выходящая, ставящая чашки с чаем, переставляющая их, забывающая, зачем вошла, и снова уходящая с сердитым бормотанием.

Огонь в камине проседает, тихо оседая красными углями и бросая на стены длинные дрожащие тени, и я наконец отвожу взгляд от стекла, только чтобы снова увидеть эту комнату, в которой после разговора ничего не встало на свои места. И именно в тот момент, когда мне начинает казаться, что удивляться больше нечему, дверь в глубине дома тихо открывается, и в комнату входит Лейна. Та самая Лейна, которая в Луциоре всегда считалась странной даже среди своих. Эта эрида никогда не ходила на охоту сама, предпочитая менять фриалы с имфирионом на травы, которые выращивала своими руками. А когда началась война с Веларроном, Лейна предпочла остаться в Луциоре.

И теперь она стоит в доме Рогнара Мара.

Лейна замирает на пороге, увидев меня, и в ее лице на один короткий миг проступает то же самое потрясение, которое, наверно, отражается и на моем.

— Лейна, — произношу я тихо, и она вздрагивает от звука собственного имени.

— Селина, — отвечает она после короткой паузы, делая еще один осторожный шаг в комнату.

Агнес, стоящая у двери с чайником, шумно выдыхает.

— Всевышний, еще одна. Нет, я точно сегодня лягу и не встану.

— Объяснись, Лейна, — требую я, поднимаясь с места. — Что ты здесь делаешь? Рогнар держит тебя здесь силой? Ставит на тебе опыты?

— Нет, — отвечает она, и голос у нее звучит устало, но твердо. — Все не так. Никто не держит меня здесь силой.

— Не так?

Я спрашиваю это потому, что Лейна выглядит не так, как должна выглядеть здоровая эрида. Сейчас ее кожа серая, словно из нее месяцами по капле вытягивали жизнь, под глазами лежат слишком темные тени, а пальцы, сжимающие край рукава, кажутся тонкими и холодными даже на расстоянии.

— Рогнар предложил сотрудничество, — говорит она, поджимая губы.

Я несколько секунд просто смотрю на нее, потому что слово звучит так нелепо, что в первый миг даже не складывается с тем человеком, который стоит у стола.

— Какое сотрудничество? Он вытягивает из тебя имфирион? — Спрашиваю я подозрительно, и Лейна сразу качает головой.

— Нет. Не так, как ты думаешь.

— А как я должна думать? Какая именно причина заставила тебя добровольно делиться?

На этих словах Адарис отлипает от каминной полки и делает шаг в нашу сторону, явно решив, что я сейчас снова сорвусь и брошусь на Рогнара. Я замечаю это краем глаза и, не оборачиваясь, вскидываю руку, останавливая его еще до того, как он подходит ближе.

— Не надо, — бросаю я коротко.

— Он сказал, что люди умирают, — отвечает Лейна. — Сказал, что уже нашел способ остановить хворь, но ему не хватает имфириона, чтобы закончить смесь и проверить ее действие. Сказал, что если я откажусь, будут умирать люди. И… — она на миг запинается, — он не соврал.

Я сжимаю зубы.

— И этого хватило?

— Не только этого, — произносит Лейна уже тише. — Я устала прятаться, Селина. Устала от того, что люди видят в нас чудовищ, а мы в них только пищу, опасность или удобный запас имфириона.

— И как именно он это делает? Просто берет и тянет из тебя имфирион, пока не решит, что ему хватит?

— Не «пока не решит», — сухо вмешивается Рогнар. — Дозированно. Под наблюдением. Иначе она давно лежала бы здесь мертвой, а не разговаривала с тобой.

Я поворачиваюсь к нему.

— Какое великодушие.

Рогнар стоит у стола, сложив руки за спиной, и лицо у него такое, будто он уже заранее устал от самой необходимости объяснять то, что в его голове давно разложено по полкам пользы и результата.

— Покажи, — говорю я ему.

Он щурится.

— Что именно?

— Лекарство. То, ради чего она стоит здесь.

Рогнар молча достает из кармана маленький стеклянный пузырек с темной жидкостью и ставит его на стол. Жидкость внутри густая и черная в полумраке комнаты.

— То есть имфирион помогает вылечить вашу хворь? — спрашиваю я, глядя не на склянку, а прямо на него. — Почему ты в этом так уверен?

— Потому что я уже проверил.

— На ком?

Он поднимает на меня взгляд.

— На своем сыне.

Я перевожу взгляд на темную склянку, потом снова на него, не зная, за что зацепиться сильнее. В то, что он придумал делать из имфириона лекарство для людей, или в то, что у него есть сын, ради которого он, выходит, способен искать спасение.

Рогнар, словно и сам понимая, куда именно уходит мое молчание, сухо проводит пальцем по краю стола.

— Лекарство действует, — произносит он уже деловым тоном. — Мне нужно еще пару дней, чтобы снять последние симптомы и быть полностью уверенным. Потом я начну давать его другим больным.

Я коротко усмехаюсь, складывая руки на груди.

— Поступок, конечно, достойный. Благодушный алхимик спасает государство.

Он щурится, уже заранее улавливая, что на этом я не остановлюсь.

— Только скажи мне вот что, Рогнар, — продолжаю я, делая шаг ближе к столу. — Ты вообще думал о том, что будет дальше? Когда люди начнут спрашивать, как именно ты сделал это свое чудесное лекарство? Или ты надеешься, что они просто проглотят чудо и поблагодарят тебя, не задавая лишних вопросов?

Я киваю на пузырек.

— Слезу эриды они уже искали. Теперь начнут искать имфирион. Раньше нас ловили, сажали на цепи и пытали из-за выдуманной сказки. Теперь начнут делать то же самое из-за вполне настоящего лекарства. И в этот раз у них будет причина, которую они сочтут благородной.

Я смотрю на его лицо, пытаясь уловить в его имфирионе хоть что-то похожее на сомнение. Хоть тень страха перед тем, к чему это приведет. Хоть запоздалое понимание, что он снова держит в руках не просто лекарство, а новую причину для охоты. Но в нем только усталость, упрямство и это его привычное, сухое спокойствие человека, который уже давно все для себя разложил и не любит, когда ему мешают считать.

— Ты снова делаешь из эридов мишень, — говорю я уже ровнее. — Только теперь не ради слезы, а ради имфириона. И люди побегут за нами с еще большим рвением, потому что будут уверены, что спасают своих. Очень удобно, Рогнар. Очень по-человечески. Все опять сводится к одному и тому же. К тому, что вы, люди, снова начнете нас использовать.

— Поверь, я возмущена не меньше тебя, Селина, — устало произносит Элария, опираясь ладонью о край стола. — Но ты и сама понимаешь, что если люди сейчас начнут умирать десятками, нам от этого легче не станет. Мы все еще зависим от них, как бы это ни звучало. И дело даже не в жалости, а в выживании. Мы ведь до сих пор не нашли ответа, как эриды жили без людей.

Я резко поворачиваюсь к ней.

— А ты не думаешь, что он давно знает ответ и просто не говорит тебе?

Рогнар не шевелится, только глаза у него сужаются.

Элария хмурится, и я вижу, как на ее лице проступает сомнение.

— Что ты имеешь в виду?

Я делаю шаг к столу, к потертой книге, лежащей рядом с пузырьками и россыпью листов.

— Ты сама сказала, что он описывает эту книгу как дневник какой-то эриды, — говорю я, глядя на Рогнара. — Обычный дневник. Бытовые записи. Слишком подозрительно, что книга, сохранившаяся спустя тысячу лет, хранит в себе именно обыденность.

Рогнар ничего не отвечает и этого молчания мне достаточно, чтобы почувствовать, как подозрение внутри усиливается.

— Ты что-то знаешь, — продолжаю я. — Или уже нашел и не говоришь. Потому что если ответ действительно есть, ты не похож на человека, который станет выкладывать его сразу. Особенно если он может перевернуть слишком многое.

— У меня нет причин что-либо скрывать, — отвечает Рогнар. — Если бы в этой книге был ясный ответ, я бы уже сказал. Мне самому выгоднее получить результат, чем сидеть над обрывками древнего бреда и слушать ваши обвинения.

— Как нет? — вдруг спокойно произносит Адарис, и в этой его спокойной интонации сразу слышится что-то опасное. — Причина у тебя как раз есть. Очень простая.

Рогнар щурится, явно не ожидая услышать обвинение в свою сторону именно от человека.

— И какая же?

Адарис даже не усмехается.

— Если эриды научатся обходиться без людей, у них не будет нужды отдавать тебе имфирион ради лекарства.

На этих словах в комнате словно что-то коротко обрывается. Элария замирает. Лейна медленно поднимает голову. Даже Агнес, до этого уже явно переставшая понимать половину происходящего, чувствует, что сказано что-то важное, потому что смотрит теперь только на алхимика, не моргая.

Рогнар склоняет голову, и в этом движении впервые проступает раздражение. Он медленно переводит взгляд на него.

— Какая удобная теория, — отвечает он наконец, но уже не так уверенно, как секунду назад.

— Зато точная, — отрезает Адарис.

Рогнар наконец ставит склянку обратно и поднимает на нас устало-раздраженный, но не растерянный, взгляд.

— Подозрительность не заменяет доказательств, — говорит он, протягивая руку и беря книгу со стола. — Вы хотите, чтобы я уже сейчас выложил вам красивый ответ, пока у меня на руках лишь куски текста, догадки и одна работающая сыворотка? Простите, я предпочитаю не делать из предположений религию. Одной такой сказки миру уже хватило.

Я смотрю на его пальцы, лежащие на переплете. Даже сейчас он держит книгу с полной уверенностью, что имеет на нее право. Будто все, что связано с нами, с нашими тайнами, с нашей прошлой жизнью, можно просто взять со стола и объявить рабочим материалом.

Я делаю шаг вперед раньше, чем кто-то успевает меня остановить, и просто выдергиваю дневник у него из рук.

— Тебе нельзя доверять. Ни эту книгу, ни ответы в ней, ни право решать, что нам знать, а что нет.

На последних словах я перевожу взгляд на Эларию.

— Он может использовать эту информацию против нас, — произношу я жестче. — Или придержать ее ровно до того момента, пока она будет выгодна только ему.

Рогнар смотрит на меня без всякой попытки вернуть книгу силой.

— Мне плевать, — произносит он сухо. — Хотите разбираться сами, разбирайтесь. Это прежде всего ваши проблемы, не мои. Ваш род уже почти стерт с лица земли. И мир вполне спокойно переживет ваше исчезновение.

На этих словах Агнес шумно втягивает воздух. Лейна бледнеет еще сильнее, хотя казалось, что сильнее уже некуда. Элария выпрямляется так резко, что стул скребет по полу, а Адарис мгновенно расправляет плечи, готовый перехватить меня, если я сейчас рванусь вперед.

Только я не двигаюсь.

Во мне уже нет злости. Она гаснет, оставляя только усталость и желание выйти из этого дома. Я смотрю на Рогнара и вдруг ясно понимаю, что спорить с ним бессмысленно. Он может лечить людей, может переводить старые книги, может говорить о пользе, но в его голове мы все равно остаемся чем-то, что мир переживет.

Я крепче прижимаю дневник к себе.

— Вот и вся правда, — произношу я, делая шаг к двери.

— Книгу ты больше не получишь. Ты сам только что объяснил почему, — говорит Элария, поднимаясь со стула и направляясь в мою сторону, Адарис следует за ней.

Агнес сразу подхватывает корзину, резко поправляя сползшее полотенце.

— Вот и правильно. А то еще пять минут в этом доме, и я сама начну кусаться.

Я направляюсь к выходу, прижимая дневник к груди. Дверь уже близко, холод из щели у порога тянется по полу тонкой полосой, и мне хочется только выйти на улицу, вдохнуть воздух и оставить за спиной Рогнара, его склянки, его слова и эту комнату.

— Селина, подожди.

Голос Лейны звучит негромко, но я все равно останавливаюсь.

— Что еще? — спрашиваю я, оборачиваясь через плечо.

Она делает шаг ближе и замирает.

— В тебе есть чужой имфирион.

Я несколько секунд просто смотрю на нее.

— Разумеется, во мне есть чужой имфирион. Я им питаюсь.

— Нет, — Лейна качает головой, хмурясь сильнее и делая еще один осторожный шаг вперед. — Ты не поняла. Конечно, мы питаемся имфирионом людей. Но когда поглощаем его, он смешивается с нашим, перестает быть чужеродным. Он уже не ощущается отдельно. Не держится внутри так… явно.

Она запинается, подбирая слова.

— Но у тебя… — произносит она уже тише. — У тебя по-другому. В тебе есть чужой имфирион, который не растворился. Он ощущается отдельно. Как будто не просто прошел через тебя, а остался. Закрепился.

— Ты несешь чушь, — отрезаю я.

— Нет. Я не знаю, как объяснить это лучше. Просто чувствую. В тебе есть твой имфирион и он очень слабый. А есть еще один. Он выделяется.

Я стискиваю пальцы на книге так сильно, что старый переплет впивается в ладони. Потому что я знаю, чей он. Знаю слишком хорошо и именно поэтому не могу в это поверить.

— Хватит. На сегодня с меня довольно ваших откровений.

— Селина…

— Нет.

— Это жалость, — выкрикивает Лейна так резко, что это слово ударяет в меня сильнее, чем если бы она толкнула меня обеими руками.

На одно короткое мгновение все внутри проваливается в тишину. Я вижу только ее бледное лицо, со слишком светлыми глазами, в которых уже нет сомнения. Потом начинаю хватать ртом воздух, потому что комок в груди вдруг разрастается до невозможного, будто само упоминание этой жалости цепляет его. Комок начинает рваться, распахиваться, ломаться. Меня накрывает чужой мягкостью, чужой болью, чужой способностью чувствовать то, что я сама давно бы оттолкнула от себя как слабость. И эта жалость оказывается такой огромной, что на миг мне хочется согнуться пополам прямо здесь.

— Селина… — Элария делает шаг ближе, но я вскидываю руку, останавливая ее.

— Не трогай меня.

Голос звучит хрипло, и я сама едва узнаю его.

Лейна смотрит на меня уже испуганно.

— Я не хотела сделать больно, я просто…

— Замолчи, — выдыхаю я.

Она тут же замолкает.

Я стою, прижимая книгу к груди так сильно, что переплет впивается в ладони, и чувствую, как эта жалость раздирает меня изнутри. Она тянет в разные стороны сразу, заставляя меня думать о том, о чем я думать не хочу.

Проклятье.

Я выхожу за дверь, толкнув ее плечом так, что она с глухим стуком ударяется о стену снаружи. В лицо сразу бьет холодный воздух, и я жадно втягиваю его, пытаясь вытеснить из себя тот жар и ту боль, которые поднялись внутри от одного слова. Ноги сами несут меня вниз по ступеням, и только на последней я на миг цепляюсь пальцами за перила, потому что грудь так стягивает, что дышать выходит через раз.

Меня накрывает его жалостью.

К людям.

К себе

Ко мне.

Ко всему, что он потерял.

Ко всему, что я теперь ношу в себе вместо него.