Я просыпаюсь рано, еще до того, как свет толком добирается до окна, и несколько секунд лежу неподвижно, не сразу понимая, что именно вытащило меня из сна. Потом снизу раздается сердитый голос Агнес, от которого я окончательно прихожу в себя.

— Да сиди ты ровно, кому говорю! Я тебе сейчас ухо отрежу, и будешь потом ходить с видом еще более трагическим, чем вчера!

— Если вы перестанете размахивать ножницами у моей головы, — спокойно отвечает Адарис, — у нас обоих будет намного больше шансов избежать трагедии.

— Избежать трагедии? — возмущается женщина. — Да я троих мужиков в этом доме стригла, пока ты еще и не родился!

— В этом есть некоторая неточность.

После этих слов на несколько секунд повисает тишина. Видимо, Агнес пытается понять, что именно сейчас сказал Адарис, потом ножницы снова щелкают, и она сердито фыркает.

— Такие волосы только безумец сам под лезвие подставит, а я, выходит, еще и соучастница этого варварства. Старуха на старости лет, палач чужой красоты!

На этом я уже не выдерживаю и поднимаюсь с постели, быстро разглаживая ладонями мятую ткань сорочки, что дала мне Агнес. Снизу слышится щелканье ножниц, тихое ворчание женщины и спокойные ответы Адариса, который терпит все это так же спокойно, как вчера развешивал шторы и прибивал гвозди для ее полок. Эта пожилая женщина решила воспользоваться случаем, раз уж в ее доме появился мужчина, и свалила на Адариса все поручения, до которых раньше, видимо, просто не доходили руки.

Я спускаюсь вниз, держась рукой за перила узкой деревянной лестницы и замираю на мгновение от сцены, которую застаю в гостиной.

Адарис сидит на стуле посреди комнаты, укрытый старой простыней до самых плеч, с прямой спиной и таким лицом, словно он сейчас не терпит домашнюю стрижку у окна, а присутствует на важном приеме. Агнес стоит у него за спиной с ножницами в руке, сердито поджимая губы, а на полу вокруг стула лежат срезанные темные пряди.

Еще вчера волосы Адариса были густые и спадали почти до середины лопаток. Теперь они стали короче, лежат немного небрежно, будто Агнес сначала стригла решительно, потом начала жалеть, потом снова сердилась и срезала лишнее. Эта новая длина открывает шею, делая лицо принца резче, и весь его вид кажется менее призрачным, чем был.

Я спускаюсь с последней ступени, и именно в этот момент Агнес наконец замечает меня.

— О, проснулась, замечательно, — бросает она, окидывая меня быстрым взглядом.

Адарис поворачивает голову в мою сторону, и Агнес тут же хватает его за подбородок двумя пальцами, возвращая обратно.

— Сиди ровно. Я еще не закончила. А ты не стой столбом, Селина. Давай собирайся.

— Куда собираться? — удивляюсь я.

Женщина сердито сдувает с рукава обрезанную прядь и кивает в сторону стола, где я только теперь замечаю накрытую полотенцем корзину, от которой исходит пряный аромат.

— Мне нужно заказ отнести, — отвечает она, не отрываясь от работы. — Я ведь, между прочим, не на одной болтовне живу. Пироги пеку, зарабатываю понемногу, и есть у меня один постоянный покупатель, который к обеду уже начнет ворчать, если я не принесу ему обещанное.

— А как же… Воронья хворь? — спрашиваю я, вспоминая вчерашний разговор за столом и то, с какой тревогой она об этом говорила.

— А что хворь, — бурчит она, перехватывая ножницы удобнее. — Думаешь, из-за нее весь город по домам сел и помирать приготовился? Люди как жили, так и живут. Кто болеет — тот лежит, кто нет — тот работает.

Я молчу. Знаю, что Каину это бы не понравилось. Он оставил меня здесь, чтобы я сидела тихо и ждала его возвращения, но мысль снова закрыться в четырёх стенах и просто ждать кажется невыносимой. Каин вернется только через три дня, Адарис все равно собирается уйти искать Эларию, а мне тоже нужно чем-то заняться. К тому же у меня есть шанс увидеть Долкар своими глазами, и глупо отказываться от такого шанса.

Агнес быстро выравнивает еще пару прядей у висков Адариса, потом отходит на шаг, оценивая результат.

— Все. Живи теперь с тем, что натворил, — произносит она, сдергивая с его плеч простыню.

Адарис поднимается со стула, проводит ладонью по укороченным волосам, привыкая к новой длине, потом берет со спинки стула свой плащ.

— Как-нибудь переживу. А теперь мне пора, — произносит он, накидывая тяжелую ткань на плечи.

— Иди уж, — отмахивается женщина, тут же подхватывая веник и начиная быстро сметать с пола срезанные пряди в одну кучку.

Адарис застегивает плащ у горла, еще раз коротко проводит пальцами по волосам у виска, проверяя, насколько непривычно теперь открыта шея, и направляется к выходу.

Собрав волосы в совок, Агнес оборачивается ко мне и коротко тычет пальцем в стул.

— А ну-ка, иди сюда и садись, — требует она, откладывая веник в сторону.

Я невольно замираю.

— Вы и меня собираетесь стричь?

— Нет, ради Всевышнего. Одного такого мне за утро вполне хватило.

С этими словами Агнес быстрым шагом уходит в соседнюю комнату. Я слышу, как там открывается ящик, что-то тихо переставляется, звякает, и через несколько секунд она возвращается уже с расческой, лентой и какими-то мелкими шпильками, зажатыми в пальцах. От всего этого в груди у меня вдруг поднимается странное, нелепое напряжение.

Я стою еще какое-то время в ступоре, глядя на эти странные, слишком человеческие приспособления в ее руках, и сразу догадываюсь, что именно она собирается делать.

Заплетать мне волосы.

— Да не стой ты как на допросе, — бормочет Агнес. — Я только волосы тебе подберу, а то с такой белой гривой, тебя потом любая бабка у рынка опишет лучше городского писаря.

Наконец, я опускаюсь на край сиденья, чувствуя внутреннее сопротивление. Агнес, кажется, сразу замечает эту мою скованность, потому что коротко цокает языком и кладет ладонь мне на макушку уже без всякой церемонии, слегка нажимая вниз. Ее пальцы касаются моих волос. Сначала осторожно, проверяя, насколько легко они поддадутся, потом увереннее. Расческа вытягивает тонкие пряди, приглаживая то, что растрепалось за ночь. Она туго подтягивает пряди, потом начинает плести, собирая все плотнее, закручивает, закрепляет шпильками, снова приглаживает.

— Вот так. Уже лучше, — шепчет она у меня за спиной.

Я на миг прикрываю глаза, сама не зная зачем. Эти легкие прикосновения на миг пробуждают в моей голове воспоминания о том, как мама каждое утро заплетала меня. Только она использовала не ленты и шпильки, а тонкие прочные нити, вплетая их в сложные тугие прически, чтобы волосы не лезли в лицо и не мешали во время тренировок с Орвином. После того как мама пропала, максимум что я делала, так это убирала передние пряди назад, закрепляя их кое-как, лишь бы они не падали на глаза.

Агнес закрепляет последнюю шпильку и отступает, оценивая дело, но я еще несколько секунд не двигаюсь, потому что внутри меня все еще живет это странное чувство. Меня только что заплели. Как ребенка. Как… дочь.

Я молча поднимаюсь со стула и осторожно касаюсь рукой уложенных волос. Они непривычно тянут у затылка, шпильки чуть царапают кожу, но я не трогаю их сильнее, чтобы ничего не испортить. Агнес уже отворачивается к столу, поправляя полотенце на корзине, и я понимаю, что мне нужно идти переодеваться, поэтому не дожидаюсь, пока Агнес начнет командовать, сразу направляюсь к лестнице. Поднимаясь обратно в комнату, я уже заранее чувствую, что прогулка по утреннему Долкару обещает быть для меня проблемной.

•✦•

Долкар встречает меня так, как я представляла по рассказам. Улицы и правда узкие, выложенные камнем, местами скользким от вытоптанного снега. Между домами тянутся маленькие мостики над темными каналами, и вода в них медленно движется, отражая серое небо над головой. Одинаковых домов и правда нет, один с резными ставнями и зеленой дверью, другой с круглым окном, третий с каменным крыльцом, у которого висят горшки с засохшими летними травами, и все это так не похоже на суровую, одинаково каменную сдержанность Луциора, что я время от времени просто забываю дышать, впитывая в себя каждый новый поворот.

И все же поверх этой красоты натянуто что-то тревожное, как тонкая сеть, от которой люди идут быстрее обычного и слишком часто оглядываются друг на друга.

Агнес идет рядом уверенным быстрым шагом, неся корзину с пирогами так, словно никакая хворь на свете не имеет права мешать ее делам, и время от времени ворчит себе под нос на скользкий камень и на нечищеные ступени. Мы проходим мимо лавки, у двери которой стоят две женщины в темных платках, и одна шепчет другой, прижимая рукав к губам:

— … я тебе говорю, у мясника на той неделе племянник слег, а вчера уже и жена кашлять начала.

— Тише ты, — отвечает вторая, озираясь. — Накличешь еще. И так вон у портного окна третий день закрыты.

Немного дальше мужчина у телеги спорит с кем-то за распахнутой дверью склада.

— Не повезу я туда больше, пока не скажут, что безопасно. У меня дети дома.

— Да кто тебе это скажет, — доносится в ответ раздраженный голос. — Пока у них кровь не почернеет, никто ничего не признает.

Агнес, кажется, замечает, что я начинаю прислушиваться слишком пристально, и слегка касается корзиной моего локтя. Чем ближе мы подходим к центру, тем многолюднее становится вокруг. На площади у фонтана торговец тканями спорит с покупательницей, мальчишки перебегают через мостики, женщины несут корзины, мужчины таскают ящики и мешки, но разговоры все равно возвращаются к одному и тому же, к Вороньей хвори.

— Не плетись. И глазами по сторонам так не води, сразу видно, что не здешняя, — бросает Агнес, оборачиваясь ко мне, когда я на миг задерживаю взгляд на высоком доме с зелеными ставнями.

— Я и не местная, — отвечаю я, догоняя ее.

— Вот именно. Потому и смотри скучающе, будто все это видела сто раз и ничего интересного тут нет. Люди куда быстрее замечают любопытные глаза, чем усталую рожу.

Я невольно кошусь на нее, потому что Агнес слишком остра на язык. И меня до сих пор немного удивляет, что Каин вообще мог знать такую женщину так близко. Я еще несколько шагов молчу, обходя вместе с ней очередной промерзший фонтан, потом все-таки решаюсь спросить.

— Откуда вы знакомы с Каином?

— Я служила во дворце кухаркой, — отвечает Агнес, поправляя корзину на сгибе руки. — И, если уж совсем честно, присматривала за ним больше, чем мне, наверное, полагалось. Особенно после того, как королева Иссель заболела.

Она на несколько шагов замолкает, обходя особо скользкое место у края мостовой.

— Каин тогда часто начал наведываться на кухню, — продолжает она. — Сначала я думала, что он просто бегает за сладостями, а потом уже поняла, что ему просто внимания не хватало. Я его потом со своими сыновьями познакомила, думала, может, с детьми ему легче будет. А ему нет. Каину всегда со взрослыми было интереснее. Он сядет где-нибудь рядом и слушает, как мы болтаем.

Она усмехается, словно и теперь ясно видит его таким, маленьким, вечно крутящимся там, где ему вроде бы не место.

— Потом и разговаривать со мной стал много, — добавляет Агнес, на ходу поправляя платок на голове и крепче перехватывая корзину, когда мы сворачиваем в улицу поуже. — Придет, сядет на лавку у стены и сидит, пока я тесто мну или бульон мешаю, а сам то спрашивает что-нибудь, то просто слушает, то вдруг выдаст такое, что я на него смотрю и думаю, откуда у ребенка в голове такие мысли? Ему за это не раз выговоры делали, конечно. Гоняли с кухни, твердили, что принцу не место среди служанок. А он все равно приходил.

Она на миг замолкает и ее лицо становится мрачнее.

— А потом мать моя слегла. Мне пришлось уйти со службы и вернуться домой, за ней смотреть. Думала, на этом все и кончилось. Я и не ждала ничего. Заботы другие были, потом похороны, потом дом, долги, все сразу навалилось, и мне уже не до воспоминаний стало. А потом через пару лет открываю дверь, а он стоит на пороге. Вытянулся, в плечах раздался, лицо стало взрослее. Смотрит на меня и говорит, мол, здравствуй, Агнес, ты не пригласишь меня войти? Я тогда на него так и уставилась, потому что он возмужал, конечно, но взгляд остался тот же. И вот по этому взгляду я его сразу и узнала.

Я смотрю на Агнес краем глаза и понимаю, что для Каина она не просто старая знакомая. Когда-то эта пожилая женщина стала для него человеком, рядом с которым ему было легче пережить тяжелое время, пока его мать болела. И теперь я уже не могу смотреть на Агнес только как на ворчливую женщину с привычкой командовать всеми вокруг.

Некоторое время мы идем молча, сворачиваем с одной улицы на другую, минуем низкую часовню с почерневшим камнем, и двор, где под навесом сложены дрова. Я несколько раз ловлю на себе взгляды и всякий раз отвожу глаза раньше, чем это становится заметным. В какой-то момент молчание между нами начинает тянуться так долго, что я уже не выдерживаю и все-таки спрашиваю:

— Далеко еще?

— Да почти пришли. И если этот старый упрямец опять заведет свою песню, что я не те пироги принесла, я ему этой корзиной быстро характер поправлю, — бормочет она, перехватывая ее поудобнее.

Мы сворачиваем с шумной улицы в более узкий переулок, и перед нами появляется невысокий дом с темной вывеской и узкими окнами, за стеклом которых тянется тусклый желтый свет. Агнес поднимается на ступеньку, поправляя край шали, и несколько раз стучит в дверь костяшками пальцев. Я отворачиваюсь к улице, надеясь, что сейчас она просто отдаст корзину, обменяется с хозяином парой обыденных фраз, и мы пойдем дальше.

Из-за двери сразу слышатся шаги, потом звякает засов и дверь со скрипом распахивается.

— Ну наконец-то, — доносится знакомо сухой голос. — Я уже начал думать, что вы решили уморить меня голодом, Агнес.

Я замираю, глядя на противоположную стену переулка, и в следующую секунду прошлое ударяет в меня с такой силой, что воздух в груди становится слишком тяжелым. Этот голос я помню слишком хорошо, по интонации, по той спокойной, вежливой сухости, с которой он мог рассуждать о боли. Перед глазами на мгновение вспыхивает охотничий дом, металлические оковы, запах трав и крови, и я уже не просто слышу этот голос, я чувствую его кожей.

Злое и болезненное любопытство заставляет меня медленно повернуть голову.

На пороге стоит Рогнар Мар.

Он кажется старше, чем в моей памяти, будто время прошлось по нему жесткой наждачной бумагой, оставив только сухую кожу, впалые щеки, редкие поседевшие волосы и те самые длинные жилистые пальцы, которые всегда выглядели слишком спокойными для рук человека, умеющего так точно причинять боль. Темная мантия висит на нем свободнее, лицо осунулось, морщины у рта стали глубже, но глаза остались прежними, внимательными и цепкими, мутно блестящими каким-то нездоровым, живучим интересом ко всему, что можно разобрать, изучить и использовать.

Сначала он смотрит только на Агнес и корзину в ее руках.

Потом его взгляд смещается на меня.

Рогнар замирает на полувдохе, сильнее сжимая край двери, и его лицо, до этого раздраженно-обыденное, вдруг пустеет, словно все лишнее с него одним движением стерли.

— Что такое? Ты чего застыл, как будто я тебе не пироги, а налог принесла? — спрашивает Агнес, нахмурившись.

Старый алхимик не отвечает. Он смотрит только на меня.

— Какая встреча, — произносит он наконец, опуская взгляд на мои руки, которые я стиснула в кулаки. — Надеюсь, ты не собираешься сводить со мной счеты прямо на пороге моего дома, эрида? Не думаю, что сейчас подходящее место выяснять то, что было между нами более года назад.

— А когда было подходящее? — спрашиваю я, не скрывая раздражения. — Когда ты резал меня своими руками? Или когда собирался убить Ривена у меня на глазах?

На этих словах Агнес резко ахает и так быстро оборачивается к Рогнару, что корзина у нее в руках опасно кренится набок, а край полотенца сползает, открывая еще теплые пироги.

— Ты что, совсем спятил… Рогнар, скажи мне сейчас же, что она шутит. Скажи, что ты не трогал ее и не делал того, о чем она только что сказала!

Он молчит, и этого молчания оказывается достаточно. Агнес качает головой, отказываясь принимать то, что уже поняла.

— Нет, — говорит она уже тише. — Нет, не смотри на меня так. Я тебя сейчас не спрашиваю, удобно ли тебе об этом говорить. Я спрашиваю, правда это или нет. Потому что если правда, то я, выходит, все это время носила пироги человеку, который людей на части разбирает.

— Она не человек, Агнес, — сухо поправляет ее алхимик. — Это эрида. И тогда она сама была не лучше зверя, так что не надо сейчас лепить из нее жертву.

— Еще слово в таком тоне, — обрываю я его. — и я прямо здесь сломаю тебе челюсть.

Агнес резко втягивает воздух.

— Так, нет, — бросает она сразу, цепко перехватывая меня за локоть. — Нет уж. Мордобой на крыльце в мои планы не входил. Я, между прочим, пироги несла, а не шла смотреть, как вы тут друг другу кости пересчитывать будете. Впусти нас в дом, Мар. Не хватало еще устраивать такое на пороге, где любой прохожий уши развесит.

— Нет, — произносит он резко, поднимая ладони и останавливая Агнес, которая уже делает шаг вперед, явно собираясь сама подвинуть его с порога. — Нет. Отдавай пироги, бери деньги и уходите.

Агнес замирает, недоверчиво глядя на него снизу вверх.

— Это еще что за новости? — спрашивает она, прищурившись. — Ты с каких пор людей с порога разворачиваешь?

— Агнес, — произносит он уже тише, но жестче. — Просто отдай пироги и уходите.

— Ну уж нет, теперь мне тем более интересно, что это ты так засуетился, — отрезает она, крепче подхватывая корзину. — Если бы я не знала тебя столько лет, решила бы, что ты прячешь внутри что-то особенно неприятное.

В этот самый миг из полумрака коридора появляется фигура, и у меня внутри все снова дергается, только теперь уже от другого, не менее резкого удивления.

Позади Рогнара появляется Адарис.

Он выходит неторопливо, но с таким лицом, по которому сразу видно, что наше появление стало для него неожиданностью. На одно короткое мгновение все замирают. Рогнар резко оборачивается через плечо, Агнес перестает дышать, а я смотрю на Адариса и не сразу понимаю, почему он стоит внутри этого дома, если совсем недавно ушел искать Эларию.

Адарис тоже смотрит на меня. Потом на Агнес. Потом на Рогнара.

— Селина. Что ты здесь делаешь?

— Я могла бы спросить то же самое, — отвечаю, не двигаясь с места. — Ты сказал, что идешь искать Эларию.

Его взгляд на секунду становится тяжелее.

— Я и пришел к Эларии.

Я чувствую, как внутри все неприятно сжимается. Элария. Эрида. Дом Рогнара. Рогнар, который не хочет впускать нас внутрь. Рогнар, который когда-то вскрывал болью мое тело и называл это работой.

Я резко перевожу взгляд на алхимика.

— Ты опять за старое взялся? — выговариваю я, шагнув вперед. — Снова держишь у себя эридов? Снова ставишь опыты, режешь, колешь, изучаешь, пока тебе не дадут то, что ты хочешь?

Рогнар прищуривается, крепче сжимая пальцы на двери.

— Осторожнее с обвинениями, эрида.

Я почти не слышу его. Смотрю на Адариса, потому что он стоит внутри этого дома, потому что он пришел сюда к Эларии, потому что, возможно, еще не понимает, рядом с кем оказался.

— Ты знаешь, кто он? Знаешь, что он делал в Веларроне? Он пытал меня. Вливал в кровь свои смеси, и записывал, сколько боли я выдержу.

— Не смотри на меня так, будто я один был чудовищем в этой истории, — произносит алхимик. — Принц Каин привел тебя в тот дом. Я всего лишь сделал то, что требовалось. По его приказу.

После этих слов я срываюсь.

Агнес вскрикивает что-то короткое, Адарис резко тянется ко мне, но я уже бросаюсь на Рогнара, хватаю его за ворот мантии и с силой вталкиваю обратно в дом. Он ударяется спиной о стену, цепляясь пальцами за мои запястья, а на его лице появляется страх.

— Где она? Что ты с ней сделал?

— Ничего! Я ничего с ней не делал! — выдыхает он, глядя на меня расширенными глазами.

— Лжешь.

Чьи-то сильные руки хватают меня за плечи, оттаскивая от него.

— Отпусти его, — произносит Адарис над моей головой. — Селина, отпусти.

— Нет.

— Она здесь по своей воле. Он ничего с ней не делает. Я видел ее. Элария жива.

— Селина?

Голос раздается из глубины коридора, и я замираю, все еще удерживаемая руками Адариса. Потом медленно оборачиваюсь и вижу в полумраке комнаты рыжеволосую девушку. Она высокая, собранная, с прямой спиной и спокойным лицом, в котором сразу чувствуется не человеческая мягкость, а другая, более ровная сила. Волосы у нее теплого медного оттенка, но я все равно понимаю, кто передо мной, потому что под этой внешностью чувствуется холодный имфирион.

— Ты знаешь меня? — спрашиваю я, все еще не отпуская взглядом Рогнара.

Эрида переводит глаза с меня на Адариса, потом снова смотрит на меня.

— У нас есть общий знакомый. Ривен. Он очень много о тебе рассказывал, — отвечает она.

Я невольно хмурюсь, думая, что именно Ривен мог рассказывать ей обо мне.

Адарис наконец отпускает мои плечи, но остается рядом, все еще готовый удержать, если я снова рванусь к Рогнару. Я делаю шаг назад, заставляя себя разжать пальцы и отвести взгляд от алхимика, хотя злость все еще стоит внутри тяжелым комком.

— Это ничего не меняет, — произношу я все еще строго. — Для меня ты все тот же жалкий алхимик, который пытал меня ради слезы.

— Слезы… — повторяет Рогнар, усмехаясь с какой-то не свойственной ему горечью. Он поправляет смятую мантию на груди, проводит пальцами по вороту и смотрит на меня уже иначе.

— Что? — спрашиваю я, чувствуя, как внутри снова поднимается напряжение.

Рогнар переводит взгляд на Эларию, стоящую сбоку от меня, потом снова смотрит прямо в мои глаза.

— Даже не знаю, чему ты удивишься больше, эрида, — произносит он сухо. — Тому, что я наконец признаю то, что ты была права, и ваша слеза не имеет никакой силы. Или тому, что легенда, в которую я столько лет верил, родилась из уст той, кто стоит сейчас рядом с тобой.

В комнате становится тихо.

Я не сразу понимаю смысл его слов. Сначала слышу только одно: слеза не имеет силы. Потом второе, более тяжелое: легенда родилась из уст… Эларии? Мой взгляд снова находит рыжеволосую эриду в полумраке комнаты.

Элария стоит неподвижно, но ее лицо меняется. Совсем немного. Губы сжимаются, взгляд темнеет, и в этот миг я понимаю, что Рогнар не лжет. Или, по крайней мере, говорит не просто для того, чтобы ударить меня.

— О чем он говорит? — спрашиваю я.

Элария медленно выдыхает, опуская глаза на пол, потом снова поднимает взгляд.

— О старой лжи, — отвечает она тихо. — О той, которую я когда-то произнесла, надеясь пережить один день, а вместо этого дала людям сказку, за которую потом начали убивать. И прежде чем ты решишь наброситься теперь уже на меня, — добавляет она, делая шаг вперед, — у меня есть причина злиться на тебя не меньше. Потому что именно ты утащила на дно озера моего брата.

У меня внутри что-то резко проваливается.

— Ты сестра Эзара?

Элария медленно кивает.

Несколько секунд я просто смотрю на нее, на ее лицо, на то, как спокойно она стоит, и стискиваю зубы. Возразить сразу не получается. Потому что я ненавижу Эзара. Потому что он заслужил смерть. Потому что я все еще помню, как он ушел под лед вместе со мной. И потому что теперь напротив меня стоит эрида, для которой он был не Верховным Стражем Луциора, а братом.

Я медленно выдыхаю и обвожу взглядом всех в комнате. Рогнара. Эларию. Адариса. Агнес, которая стоит посреди всего этого с лицом человека, пожалевшего, что вообще сегодня вышел из дома с пирогами.

— Похоже, нам предстоит долгий разговор, — выдыхаю я, снова глядя на Эларию. — И, кажется, неприятный для всех.