Долкар.

Я никогда там не была. Только слышала о нем от наблюдателей, видела рисунки в старых книгах и на набросках, которые иногда попадали в Луциор.

Его всегда описывали как спокойный и красивый город у реки, с узкими каналами, проходящими между улицами, с небольшими мостами, светлыми домами и множеством фонтанов. Говорили, что там нет одинаковых зданий и что каждый дом строился с желанием сделать его особенным. На рисунках я видела высокие окна, резные балконы, крыши разной формы, каменные арки, внутренние дворики и стены, увитые зеленью.

Это город мастеров. Художников, скульпторов, изобретателей, архитекторов, часовщиков, инженеров. Именно оттуда по всему Альверонду расходились лучшие статуи, сложные механизмы, музыкальные инструменты, витражи, украшения, чертежи мостов и зданий. Многие известные мастера выросли именно там, и потому в Долкар приезжают учиться со всего Альверонда.

К полудню пятого дня мы выезжаем на дорогу, идущую вдоль низкой каменной стены, за которой тянутся небольшие дворы, покрытые снегом. Я сижу впереди Каина, все еще чувствуя на талии тяжесть его руки, пусть сейчас она держит меня не так крепко, как в первое время. За эти дни я немного привыкла к его имфириону. Он все еще обжигал, врываясь раскаленным потоком, но с каждым разом мое тело приспосабливалось к новому, опасному теплу. По дороге Адарис рассказал о похожем случае у него с Эларией, и меня больше всего в этом разговоре удивило не то, что Каин оказался не первым человеком, полюбившим эриду, а то, что эту эриду звали в точности как мою маму.

Большую часть пути я вспоминала о ней, пытаясь представить, как бы она посмотрела на все это. На меня, сидящую в седле перед человеком, который лишился жалости ради моего возвращения. На Адариса, ожившего спустя век. Мама, как и все эриды в Луциоре, никогда не сидела без дела. Она занималась овцами, которых мы держали в загонах у дальних скал: стригла шерсть, пряла из нее нитки, а после долгими вечерами ткала плотные ткани, из которых потом шили плащи и одеяла. Я все еще помню, как она сидела у очага, ловко перебирая нити пальцами, и тихонько напевала себе под нос старые мелодии.

Потом Элария Эйвен пропала в лесу. Отец пошел искать ее и тоже не вернулся. Больше я их никогда не видела. Не знаю, живы ли они до сих пор или нет. Иногда я думаю, что они могли просто уйти подальше от Луциора и его жестких правил, а иногда мне кажется, что их уже давно нет. Эта неопределенность лежит где-то глубоко внутри, как старая заноза, которую я научилась не трогать.

Теперь, глядя на заснеженные крыши Долкара, я невольно представляю, что сказала бы мама, увидев меня здесь, рядом с Каином. И от этой мысли становится одновременно тепло и невыносимо грустно.

Наконец, впереди между голыми деревьями показывается дом, стоящий отдельно, на отшибе, и я сразу понимаю, что мы ехали именно к нему. Он не выглядит ни богатым, ни бедным. Два этажа, светлый камень, потемневший от времени у основания, окна узкие, с деревянными ставнями, часть из них закрыта, часть оставлена открытой, и сквозь стекло видно теплый свет.

Видимо, женщина, которой Каин доверяет, любит порядок. Это видно сразу, еще до того, как мы подъезжаем к воротам. Снег у дорожек счищен ровными полосами, сухие ветки связаны и убраны к стене, у крыльца стоит аккуратная связка дров, накрытая старой тканью от сырости.

Мы спешиваемся, и я едва успеваю выпрямиться после дороги, как дверь открывается и на крыльце появляется пожилая женщина в темном платье и теплой шали, накинутой на плечи. Она выходит по-хозяйски быстро, с корзиной белья в руках, явно думая о своих делах, но, увидев Каина, резко застывает, и корзина в ее руках опасно кренится, так что белая простыня сползает через край. В ее ясно голубых глазах успевает вспыхнуть все сразу: неверие, страх, радость и ужас. В то время как у меня внутри вдруг глупо и стыдно сжимается все то, что я успела надумать по дороге.

— Всевышний, — выговаривает она сипло, не отрывая от него взгляда. — Нет. Нет, не смей так стоять, я старая женщина, у меня сердце не каменное. Каин?

На последнем звуке ее голос ломается, лицо резко белеет, пальцы разжимаются сами собой и корзина выскальзывает из рук, с глухим хлопком падая на мокрый камень двора.

— Я же тебя похоронила…

— Как видишь, рано, — отвечает Каин, открывая калитку и проходя внутрь.

— Рано, — повторяет она с сердитой болью. — Ты это говоришь, словно я ошиблась в счете дров на зиму, а не стояла над твоим гробом, не трогала твой холодный лоб и не думала, что если есть справедливость, то она совсем ослепла. Ты хоть понимаешь, что сделал, мальчик мой, прежде чем явиться вот так, без письма, без вести, живой?

— На письма не было времени, Агнес. Я пришел сразу, как смог.

Женщина все еще смотрит на него так, будто сейчас проснется, поймет, что это какой-то жестокий сон, но сзади лениво откашливается Адарис, привлекая к себе внимание.

— Может, познакомишь нас, или мы с Селиной так и будем стоять, как дурное приложение к твоему воскрешению?

Агнес оборачивается, только сейчас замечая, что кроме Каина здесь есть кто-то еще, переводит взгляд на Адариса, потом наконец смотрит на меня. Ее внимательный взгляд скользит по моим белым волосам, по лицу, задерживаясь слишком явно, и я безошибочно понимаю, в какой именно миг до нее доходит, кто стоит перед ней.

— Каин…

— Это Селина.

— Ты привел эриду… в мой дом…

— Да.

Агнес коротко выдыхает, не отводя от меня глаз.

— И ты говоришь мне это вот так? На пороге? После того как сам вернулся с того света?

— Сейчас не время для длинных разговоров, — говорит он. — Нам нужно войти.

Агнес стоит еще одно короткое мгновение, потом наклоняется за упавшей корзиной так сердито, словно именно она виновата во всем, что сейчас творится у нее во дворе. Каин опережает ее, поднимает корзину сам, а она только коротко машет рукой, уже разворачиваясь к двери.

— Ладно, — бросает она. — Заходите, пока на нас не начали глазеть из всех окон. И ты тоже, — добавляет она мне после короткой паузы, явно заставляя себя произнести это спокойно. — Не на пороге же вас держать, раз уж вы уже здесь.

Агнес отступает в сторону, прижимаясь плечом к косяку и освобождая проход, все еще слишком бледная после пережитого. Каин проходит первым, Адарис движется следом, но у самой двери неожиданно останавливается и смотрит на пожилую женщину сверху вниз.

— Если что, меня зовут Адарис, — говорит он, склоняя голову из вежливости. — На случай, если кому-то здесь еще интересно.

— Вот ведь странно, — произносит Агнес, внимательно всматриваясь в его лицо. — А ты мне кого-то напоминаешь, вот вертится в голове и не дается.

— Мне часто такое говорят, — отвечает он спокойно и только после этого наконец переступает порог, проходя мимо нее в дом так невозмутимо, будто ничего особенного между ними только что не произошло. Но Агнес еще секунду стоит, глядя ему вслед с прищуром, наверное, в надежде вспомнить кого именно он ей напоминает.

Я прохожу внутрь, и дом сразу обволакивает меня своим теплом, запахом золы, трав и чего-то сладкого. Совсем недавно здесь пекли хлеб или пирог с яблоками. Прихожая просторная, с деревянным сундуком у стены, с крючками для одежды и старым ковриком у порога, на котором уже скопилась талая вода с наших сапог. В глаза сразу бросаются картины, развешанные по стенам, написанные небрежно, простые пейзажи с лесами, холмами и дорогами.

Я задерживаюсь на пороге всего на миг, впуская в себя этот дом, слишком человеческий, и ловлю себя на странной мысли, что именно здесь особенно сильно чувствуется, насколько далеко я сейчас от Луциора.

Агнес бросает на меня быстрый, настороженный взгляд, не зная, что делать с эридой у себя в доме, и тогда я стягиваю перчатки, расстегиваю плащ и аккуратно вешаю его на крючок, показывая ей самым простым способом, что не собираюсь крушить ее дом одним своим присутствием. Она следит за каждым моим движением слишком внимательно, и это должно было бы меня задеть, но у меня сейчас нет на это сил.

— Раздевайтесь и проходите в столовую, я сейчас разогрею что-нибудь. Вы поди с дороги голодные, — говорит женщина, уже по-хозяйски, наконец отбирая у Каина корзину и ставя ее на сундук. Потом она косится на Адариса, щурится, прикидывая, не развалится ли тот прямо у нее в прихожей, и недовольно цокает языком. — А на тебя вообще смотреть страшно, кожа да кости, только глазищами сверкаешь.

Адарис только успевает открыть рот, как она быстро уходит в соседнюю комнату, и сразу оттуда слышится глухой стук посуды и ее бормотание про то, что нормальные люди не являются с того света без предупреждения и не тащат за собой целую процессию.

Я все еще стою у порога, когда со стороны арочного проема неожиданно доносится быстрый цокот когтей по деревянному полу, и в следующую секунду в комнату вылетает огромный пес. У него плотная темная шерсть с холодным графитовым отливом и уже заметно поседевшая морда, с плотными складками у носа и тяжелыми брылями, обвисающими по бокам. Он несется прямо к нам, резко тормозит на повороте, скользнув лапами по полу, и тут же поднимает голову на Каина. Несколько коротких вдохов, он не верит собственному чутью, потом пес срывается с места и с хриплым звуком утыкается ему мордой в бедро.

— Освальд. Живой еще, старик.

Каин проводит пальцами по его загривку, отчего пес тихо скулит, сильнее прижимаясь мордой к его ладони, потом обходит его сбоку, обнюхивает край плаща, сапоги, и только после этого замечает остальных. Адариса он удостаивает быстрым оценивающим взглядом, зато когда его янтарные глаза останавливаются на мне, все меняется мгновенно. Его тело каменеет, верхняя губа медленно приподнимается, оголяя зубы, и из груди вырывается низкое, глухое рычание, от которого прихожая сразу кажется теснее.

Каин тут же кладет ладонь ему на загривок.

— Освальд. Нет.

Пес не слушает. Он встает боком, заслоняя Каина и готовясь броситься, если я сделаю хоть что-то, что ему не понравится.

Из соседней комнаты сразу высовывается Агнес, вытирая руки о передник.

— Освальд, это что еще такое? А ну перестань сейчас же, — начинает она, потом видит, на кого именно он рычит, и недовольно морщится. — Ну конечно, именно этого мне только и не хватало для полного счастья. Прекрати немедленно.

Каин присаживается перед псом на корточки, берет его за морду и заставляет посмотреть на себя.

— Успокойся. Это Селина. Нельзя. Понял?

Освальд коротко ворчит ему прямо в лицо, потом снова косится на меня, все еще настороженно.

— Я сказал, нельзя, — добавляет Каин уже с нажимом, сильнее сжимая пальцы на его морде.

Пес еще несколько секунд сидит натянутый, как тетива, потом все же отступает на шаг.

— Я ему явно не понравилась, — говорю я, не отрывая взгляда от пса, который в ответ обиженно ворчит, подтверждая мои слова.

— Ничего. Привыкнет.

— Очень обнадеживает, — сухо роняет Адарис, переступая через растаявшую лужу у порога.

Агнес только качает головой.

— Хватит уже всем стоять в дверях, — произносит она бодро. — На кухню. Все трое. Освальд, место. И не смей рычать на гостей, раз уж я их впустила.

Пес, конечно, не выглядит согласившимся с ее решением, но после еще одного короткого движения ладони Каина все-таки отходит к арке и ложится там поперек прохода, не сводя с меня тяжелого взгляда, пока я направляюсь в соседнюю комнату.

Кухня оказывается маленькой и теплой. У окна круглый стол, накрытый простой скатертью, в углу буфет с банками, мисками и стопками тарелок, на стене полки с травами, связками сушеных яблок и какими-то коробками, перевязанными тесемками. Мы садимся за стол, пока Агнес торопливо ставит на стол большую чугунную кастрюлю, потом хлеб, и все это делает с напряженным сосредоточием, за которым очень легко прячется забота. Потом она разливает по мискам что-то для меня непонятное, от которого пахнет так резко, что мне даже странно, как люди живут, постоянно находясь внутри таких плотных запахов.

— Я есть не буду, — говорю, когда она ставит миску передо мной, и, заметив, как ее руки на миг замирают над столом, быстро добавляю. — Просто я не ем человеческую еду. Но чай или отвар с удовольствием.

Она замирает на секунду, потом медленно кивает, подвигая к краю стола чайник.

— Не ешь, значит. Ну и ладно, не стану же я тебя в миску носом тыкать. Отвар так отвар. У меня есть мята, чабрец и смородиновый лист на такой холод.

Агнес быстро наливает мне темный, травяной отвар и ставит кружку передо мной.

Каин сразу берется за ложку, но ест медленно, иногда отламывая хлеб, и по его спокойному лицу невозможно понять, нравится ли ему еда, устал ли он или думает уже о чем-то другом. Напротив Адарис тоже наконец тянется к еде, и после дней на сухом эридском пайке, ягодах и сырых овощах, должен был бы наброситься на горячее первым, но нет, даже сейчас он ест сдержанно и сидит так прямо, будто делает одолжение и этой похлебке, и столу, и всему дому сразу.

Я грею ладони о чашку с чаем, вдыхая пар с запахом смородины, и молчу, потому что любую фразу сейчас придется прорывать через слишком густое молчание. Наверное, именно поэтому Агнес в какой-то момент не выдерживает и сама ломает эту тишину.

— Нет, так дело не пойдет, — говорит она твердо, переводя дух. — Я хочу объяснений, Каин, и не твоих этих обрубков, из которых потом самой приходится смысл выковыривать. Не поверю я, что ты просто решил заглянуть к старой Агнес после собственной смерти, да еще с эридой под боком и с… — она бросает быстрый взгляд на Адариса, задерживаясь на нем, и хмурится, — этим вот в придачу.

Каин поднимает на нее взгляд, и я сразу чувствую, как меняется воздух за столом, потому что в нем снова появляется та жесткость, которую пес и этот дом ненадолго с него сняли.

— Мне нужно оставить здесь Селину. На время.

Агнес щурится так резко, что в уголках глаз собираются морщины.

— Нет, мальчик мой, вот это ты сейчас даже не начал объяснять, — произносит она настойчиво. — «Оставить здесь Селину», «на время», — это не разговор, это ты мне кинул голые кости и думаешь, что я ими сыта буду. Куда ты собрался, говори по-человечески.

— Я буду в Долкаре. Больше тут нечего объяснять.

Агнес смотрит на него еще несколько долгих секунд, видно, что ей очень хочется заставить его сказать больше, но все же она тяжело выдыхает, трет пальцами висок и качает головой уже не сердито, а устало, словно понимает, что прямо сейчас большего все равно не добьется.

— Ладно, — выдыхает она. — Не нравится мне это, совсем не нравится, но я не слепая и вижу, что спорить с тобой сейчас все равно что пытаться сдвинуть печь. Оставишь ее здесь, раз уж решил. Но не думай, что я на этом успокоилась. Мы к этому разговору еще вернемся.

— Адарис тоже останется здесь, — добавляет Каин, так что ложка в руке Агнес замирает. Она медленно переводит взгляд на Адариса, потом обратно на Каина, и на ее лице на несколько секунд появляется то самое выражение человека, который уже не уверен, смеяться ему или просто лечь лицом в стол и полежать так до весны.

— Ну конечно, — произносит она, откладывая ложку и откидываясь на спинку стула. — А почему бы и нет. Я ведь, видимо, именно для этого и дожила до своих лет, чтобы под старость внезапно обзавестись молчаливой эридой, от которой у меня собака едва не поседела окончательно, и вот этим… — она делает в сторону Адариса неопределенный жест ладонью. — Этим слишком красивым и слишком подозрительным мужчиной с лицом человека, который либо вырос во дворце, либо сжег его собственными руками.

Адарис очень медленно поднимает бровь, словно услышал о себе не оскорбление, а любопытную характеристику, которую теперь внутренне примеряет.

— Должен признать, — произносит он спокойно, — описание вышло удивительно щадящим.

— Ты помолчи пока, я еще не договорила, — отзывается Агнес, даже не глядя на него. — Я, между прочим, гостей не гоняю, я женщина мирная. Но ты мне вот что скажи, Каин, как мне все это объяснять людям? У нас с девочками заведено собираться на чай, на карты, на пироги, и не смотри на меня так, это дело важное. И завтра как раз такой день. Они придут, все трое. И что мне, по-твоему, им говорить?

Она поворачивается ко мне.

— Что она мне какая-нибудь дальняя родня с севера? Что у них там у всех такие глаза и волосы? Да они меня на смех поднимут раньше, чем я чай по чашкам разолью.

Потом она резко переводит взгляд на Адариса и всплескивает рукой.

— А про этого что прикажешь рассказывать? Что это мой постоялец? Или сказать, что он скорбный вдовец, потерявший вкус к жизни и по ошибке забредший ко мне вместо монастыря?

Я все-таки не выдерживаю и опускаю голову, пряча улыбку в паре от кружки. Напротив Адарис кладет ложку на стол, очень аккуратно промокает губы салфеткой и поворачивается к Агнес с невозможным спокойствием.

— Вдовец звучит оскорбительно уныло. Я бы предпочел хотя бы изгнанного аристократа с трагическим прошлым.

— Нет уж, — сразу отвечает Агнес. — У тебя это самое трагическое прошлое на лице и без моих слов написано, еще мне не хватало вслух подтверждать это перед женщинами, у которых потом языки неделю чесаться будут.

Каин, до этого молча слушавший весь этот поток, наконец закрывает глаза на секунду, уже жалея, что завел этот разговор именно за столом.

— Завтра к тебе никто не придет, — произносит он строго.

Агнес тут же поворачивается к нему.

— Это еще почему?

— Потому что ты отменишь встречу.

Она смотрит на него в упор несколько секунд, потом качает головой уже с материнским возмущением.

— Конечно. Конечно, я отменю. А если кто спросит почему, что мне ответить? «Простите, девочки, у меня тут в доме слишком много красивых тайн на один угол»?

— Можете сказать, что больны, — предлагаю я.

Агнес тут же цокает языком.

— Нет уж, благодарю, — отрезает она, поправляя край шали на плече. — Только этого мне и не хватало, чтобы люди решили, что и ко мне Воронья хворь в окно постучалась. Потом весь Долкар мой дом десятой дорогой обходить станет, и ни одна живая душа до весны на порог не сунется.

— Воронья хворь, здесь в Долкаре? — переспрашивает Каин.

— А ты не знаешь? — спрашивает она, нахмурившись, и в голосе у нее проступает уже не бытовое ворчание, а настоящее беспокойство. — После войны эта дрянь полезла, сперва в Кайоре, потом по деревням, а теперь и до нас докатилась.

Она тяжело выдыхает, потирая ладонью шею.

— Как раз пару дней назад Навира говорила, что наш портной слег, за одну ночь человека скрутило. А до того Марси мне шепнула, что троих уже за город увезли, потому что здесь хоронить побоялись. Народ от этой хвори теперь шарахается хуже, чем от разбойников. И после этого ты мне предлагаешь сказать соседкам, что я больна? Нет уж, милая, я пока еще с ума не выжила.

Каин ничего не отвечает, только медленно поворачивает голову ко мне, и этот взгляд я узнаю слишком хорошо, потому что в нем за одно мгновение успевает промелькнуть пересчет, сомнение и холодное раздражение на самого себя. Он уже мысленно передвигает меня отсюда дальше, в другое место, еще дальше от людей, от любой угрозы, которую не предусмотрел вовремя.

— Человеческие болезни не касаются эридов, — произношу я спокойно, прежде чем он успевает возразить.

Каин продолжает внимательно смотреть на меня, ища на моем лице хоть малейшее сомнение.

— Ты уверена?

— Да, — отвечаю без колебаний. — Наши тела устроены иначе. Мы не болеем вашими хворями, Каин.

Агнес переводит взгляд с него на меня, потом обратно, и хмурится, поджимая губы.

— Ну хоть в этом, выходит, есть польза от вашей странной природы, — произносит она уже без прежнего ворчания. — Только мне от этого не сильно легче, если честно, потому что дом у меня все равно человеческий, улица человеческая, и беда вокруг тоже вполне человеческая.

— Меня здесь все еще никто не спрашивает, — произносит Адарис, откидываясь на спинку стула с прямой спиной. — Но, если уж это вдруг кого-то интересует, мне плевать, что творится в этом городе, кто кашляет и кто кого боится. Если Элария здесь, я остаюсь.

Каин коротко смотрит на него, потом снова переводит взгляд на меня, задерживаясь на моем лице чуть дольше.

— Тогда оставайтесь, — произносит он наконец, отодвигая стул. — Мне пора.

— Уже? — спрашиваю я, поднимая голову слишком резко и сама не сразу понимая, почему внутри все болезненно сжимается. Я знала, что он не останется здесь надолго, но сейчас его слова все равно звучат слишком неожиданно.

— Чем дольше я остаюсь здесь, тем выше риск, что обо мне узнают раньше времени, — отвечает Каин, уже вставая.

Он обходит стол и останавливается возле меня. На миг кажется, что он просто пройдет мимо, но его ладонь ложится мне на волосы, скользит к виску и задерживается там, путаясь в светлой пряди. Я смотрю на него снизу вверх, стараясь не просить остаться, потому что просьба ничего не изменит, только сделает этот уход тяжелее.

— Я вернусь, — произносит он тише, наклоняясь ко мне. — Через три дня. И ты будешь здесь, когда я приду.

Потом Каин выпрямляется, коротко кивает Агнес, даже не глядя на Адариса, и направляется к выходу. Слышу, как за дверью скрипят половицы коридора под его шагами, потом резкий скрип входной двери и почти сразу глухой хлопок, от которого у меня внутри все обрывается окончательно.

— Так, — произносит Агнес, ставя ладони на стол. — Раз уж вы оба свалились мне на голову, давайте сразу условимся, как мы тут будем жить, пока мой дом окончательно не превратился в приют для всяких несчастий с красивыми лицами. В доме не орать, мебель не крушить, кровь по полу не разливать.

Адарис приподнимает бровь.

— Это у вас всегда такой список для гостей?

— Для обычных гостей список у меня короче. Но с вами, чувствую, лучше заранее подстраховаться.