Сижу у окна, поджав под себя одну ногу, и смотрю на узкую полоску двора между домами, где снег уже успел лечь поверх следов, тихо кружась в редком вечернем ветре. На мне только тонкая сорочка, слишком легкая для этого холода, и я время от времени подтягиваю ткань к плечам.

Окно уже заменили, дверь заперта, и я уже наизусть знаю звук этого замка, когда Каин закрывает ее с той стороны. Он оставил меня здесь, ничего не объясняя, и я до сих пор не понимаю, что именно это значит — попытка удержать меня рядом или защитить от того, что может войти сюда без него? Каин пропадает уже третьи сутки, а я все это время сижу здесь, перебирая в голове одни и те же мысли, не находя им ни конца, ни облегчения.

Он отдал жалость.

Я все еще перекатываю это слово внутри, как острый осколок, и каждый раз ранюсь об него, потому что его любовь ко мне, которую он выбрал вместо жалости, теперь стала какой-то черной. Он удерживает меня рядом, называя это защитой, ранит любого, кто посмеет приблизиться или посмотреть не тем взглядом. Меня раздражает это его спокойное право распоряжаться мной, и в то же время я тянусь к нему так же сильно, как раньше, может быть, даже сильнее. Внутри меня есть что-то, что откликается на эту силу. И я не знаю, как быть рядом с человеком, которого люблю всем сердцем, если часть этого сердца теперь боится того, во что его превратили.

Я закрываю глаза, прижимаясь виском к холодному стеклу.

Для чего все это было.

Ради чего?

Чтобы я вернулась и увидела Луциор таким? Клетки в конюшне. Людей за прутьями. Мирель с ее новым порядком. Каина, который говорит о Веларроне как о вещи, которую заберет обратно. Себя, ожившую ценой, которая уже не вернется назад. Если бы я осталась за Гранью, он был бы другим. Живым в реальном мире, рядом с моим мертвым телом. Я не знаю, легче ли это. Только одно знаю слишком ясно, от чего хочется зажмуриться. Если бы мне дали выбор, зная все заранее, я все равно захотела бы к нему. Даже теперь. Даже к такому.

От этой мысли становится тошно, потому что она унижает своей честностью.

Тишина в доме ломается, как только Каин входит вместе с потоком холодного воздуха, который врывается в дом следом за ним. Он закрывает за собой дверь, стряхивая с плеч снег, его волосы мокрые и блестят от растаявших снежинок. На мгновение он останавливается посреди комнаты, с порога чувствуя, что я думаю о нем, что весь этот дом уже наполнен моим напряжением.

— Не смотри на меня так, — произносит он.

— Как?

Каин проходит мимо меня, снимая перчатки на ходу и бросая их на стол.

— Так, словно вынуждена меня терпеть.

Я коротко выдыхаю, потому что это было бы смешно, если бы не было так больно, и отворачиваюсь к окну лишь на миг, глядя на темные силуэты гор вдалеке.

— А как мне еще на тебя смотреть, Каин. Как раньше не выходит, делать вид, что ничего не случилось, тоже, и если ты ждешь, что я просто сяду напротив, улыбнусь тебе и притворюсь, что все по-прежнему, то этого не будет.

Он ничего не отвечает, только проходит мимо меня, направляясь в ванную. Отсюда я отчетливо вижу, как он проверяет воду в каменной чаше, которую приказал набрать еще утром, приседает у очага, коротким движением сдвигая решетку, и, взяв сухие поленья, укладывает их одно к другому. В следующую секунду слышится щелчок кремня, языки пламени вспыхивают в сухих щепках, рыжие отблески скользят по его лицу, выхватывая из полутени резкую линию скул, и ложатся теплым отблеском на черную ткань рубашки.

Наконец он закрывает створку, где огонь уже разгорелся достаточно сильно, и только после этого возвращается обратно в комнату.

— Что ты хочешь от меня, Селина? — спрашивает он устало. — Чтобы я сожалел о выборе? Не могу. Чтобы стал прежним? Я бы и сам предпочел, чтобы ты видела меня таким, каким знала, но у меня нет этой роскоши. Есть только то, что осталось, и то, что осталось все еще любит тебя. Этого мало?

От его усталого голоса у меня снова сжимается то странное место в груди. Я злюсь на себя за это, потому что должна бы думать только о том, каким опасным он стал, но вместо этого на короткий миг вижу не короля, не человека без жалости, а Каина, который стоит передо мной с обломками себя в руках и спрашивает, достаточно ли их, чтобы я осталась.

Я долго смотрю на него, потом опускаю взгляд на свои руки, лежащие на коленях, и понимаю, что пальцы у меня давно тесно сплелись, держась саму за себя, чтобы не рассыпаться.

— Не мало, — говорю я, качнув головой. — Именно в этом и беда. Это слишком много, Каин. Твоя любовь ко мне теперь как обнаженный клинок. Ты готов не руками, а стенами закрыть меня от мира и я не знаю, где в этом месте мне стоять рядом с тобой, чтобы не стать пленницей этой любви.

Каин подходит ко мне и опускается на одно колено передо мной, так что наши глаза оказываются почти на одном уровне.

— Я не хочу, чтобы ты меня боялась, Селина, — говорит он, глядя мне прямо в глаза. — И не хочу, чтобы ты меня терпела. Мне не нужна покорность, если в ней будет хоть капля холода, с которым ты сейчас сидишь передо мной, заранее готовая защищаться. Я люблю тебя не меньше, чем раньше, и не хуже, и не слабее, а так же, слышишь? Так же.

Нет.

Сразу проносится у меня в голове.

Не так же, Каин.

— То, что случилось, ничего не меняет, — продолжает он. — Все будет как прежде.

Нет.

Не будет.

— Ты привыкнешь. Научишься жить рядом со мной. Перестанешь ждать от меня худшего. Со временем тебе станет легче, а я сделаю так, чтобы тебе не было тревожно рядом со мной.

После этих слов он поднимает руку и кладет ладонь мне на грудь, прямо на сердце, которое резко вздрагивает в ледяных тисках от его прикосновения.

— Я растоплю этот лед, Селина, — говорит он еле слышно. — Ты снова почувствуешь тепло. А если во мне больше нет того, чем можно тебя согреть, я найду хоть что-нибудь. Даже если мне придется отдать последнее, что во мне осталось.

Я смотрю на него и не могу ответить сразу, потому что комок в груди становится плотнее, мешая вдохнуть. Его ладонь лежит у меня на груди, и от этого прикосновения меня вдруг резко уносит назад, туда, где снег был черным от грязи и крови, где воздух рвался от крика, стали и дыма, где я впервые почувствовала, как под ребрами сердце больно дернулось и ударило. Тогда вместе с этим ударом в меня хлынуло все сразу: боль, тоска, сожаление, ужас потери такой силы, что она рвала тело изнутри. И эти чувства, усиленные мной, хлынули по всем сразу, превращая сражение в бойню. Я до сих пор помню лица, искаженные тем, что я в них невольно вбила, помню, как люди падали, кричали, хватались за голову, как их собственная боль множилась моей, шла кругами, накрывая всех, и Каина тоже.

Сердце под его ладонью снова содрогается, и я в панике зажмуриваюсь, приказывая ему замереть, не просыпаться сильнее, чем уже проснулось. Нет. Не надо. Пусть лучше лежит в своей ледяной тишине, пусть остается полумертвым, потому что я не смогу пережить еще раз тот миг, в котором любовь превратилась в смерть и унесла Каина у меня на глазах.

— Помнишь ту ночь на острове Свода, — произносит он, вырывая меня из тревожных мыслей.

Его пальцы скользят по моей талии, потом опускаются ниже к бедру.

— Я слышал, как ты плескалась в той каменной чаше, и представлял тебя в своей голове. Как ты лежишь там в теплой воде, уставшая, напряженная после дороги, делая вид, что тебе все равно, хотя тебе никогда не было все равно так сильно, как ты хотела показать.

Его руки находят завязки на груди моей сорочки и медленно тянут их, одну за другой, ослабляя ткань. Она сползает ниже, и я вздрагиваю, когда холод его пальцев, все еще хранящих мороз улицы, касается открывшейся кожи.

— Тогда я считал тебя женственнее любой человеческой женщины, которую знал, несмотря на то что ты эрида. И сейчас так считаю, Селина.

— Зачем ты мне это говоришь? — спрашиваю, и голос мой предательски слабеет, когда его губы касаются моей шеи.

— Потому что ты дрожишь, — шепчет он мне в ухо, проводя пальцами по моей щеке, задерживаясь у виска. — Потому что ты опять сидишь передо мной, вся в страхе и в боли, а я больше не хочу разговаривать с тобой только через этот ужас. Если ты и будешь дрожать в моих руках, то не от страха.

От его голоса у меня перехватывает дыхание, и я не успеваю ничего ответить, потому что Каин снова касается губами моей шеи, в то время как руки одним плавным движением стягивают сорочку вниз к бедрам. Потом он отрывается от моих губ и подхватывает на руки, прижимая к своей груди. Ткань окончательно сползает по моим ногам и падает на пол, когда Каин шагает через комнату к ванной, где уже парит теплая вода в каменной чаше.

Он опускает меня в воду и смотрит еще секунду, потом начинает раздеваться сам. Я наблюдаю за тем, как он молча стягивает с себя рубашку, ткань с тихим шорохом падает на пол, потом следом летят остальные вещи, одна за другой. Тени от огня скользят по его плечам, по груди, по сильным рукам, и я ловлю себя на том, что не могу не смотреть, как бы ни была зла, как бы ни боялась того, во что все это превращается.

Через мгновение Каин опускается в воду, позади меня. Холод его груди касается моей спины, руки ложатся на талию, потом он наклоняется к моему уху так близко, что его дыхание касается кожи.

— Расслабься, Селина, я не кусаюсь.

— Просто ты холодный. Очень холодный.

— Я долго был на улице, — говорит он тише, касаясь губами моих волос. — И, кажется, успел промерзнуть сильнее, чем думал. Говори мне, если я сделаю что-то, что тебе не понравится. Не заставляй меня угадывать это по твоему лицу.

Я опускаю взгляд на его руки, лежащие на моей талии, и внутри снова поднимается то тяжелое сомнение, которое не отпускает меня уже третьи сутки.

— А ты остановишься?

Каин некоторое время молчит. Потом он медленно убирает одну руку с моей талии, берет меня за подбородок и поворачивает лицо к себе, заставляя встретиться с ним взглядом.

— Я лишен жалости, Селина, — говорит он ровно, но в голосе появляется хриплая усталость. — Не чести. Не разума. Не любви к тебе. Если ты скажешь остановиться, я остановлюсь, потому что мне нужна ты, а не твой страх, и если рядом со мной ты начнешь сжиматься, как перед врагом, я сам стану тем, кого ненавижу больше всего. Мне достаточно того, что Мирель забрала одну часть. Остальное принадлежит мне. И я сам решу, чем оно станет.

Каин целует меня в изгиб шеи, прижимая губы к влажной коже, а его ладонь продолжает движение ниже, обхватывая внутреннюю сторону бедра. Я невольно выдыхаю, цепляясь руками за край каменной чаши, потому что злость внутри на мгновение отступает, уступая место совсем другому чувству. Мое тело откликается, выгибаясь в его руках, заставляя дыхание сбиться.

— Ты хочешь сделать меня своей королевой, — говорю я, прикусывая губу, пытаясь удержать стон, который все равно вырывается от его прикосновений. — Не думал ли ты, как твой народ отнесется к тому, что их королева будет эридой?

Каин усмехается, и это дыханием отзывается у меня на шее. Очевидно, что мой вопрос его нисколько не тревожит, а только дает еще один повод показать мне, насколько мало теперь для него значат чужие мнения.

— Мне все равно, что они думают и что скажут, — уверенно произносит он прямо мне в ухо. — Меня не интересует чужое право решать за меня, с кем мне жить и кого я должен держать на расстоянии ради их удобства. Я их король, и им придется смириться с любым моим желанием, нравится им это или нет.

Я поворачиваю голову, пытаясь увидеть его лицо через плечо.

— Ты говоришь о людях и о троне так, будто уже все решено.

— Потому что уже все решено. Я верну Веларрон, Селина, и ты будешь рядом со мной там, где тебе и место.

— А если я не соглашусь?

— Ты согласишься, Селина, — произносит он низко и уверенно.

Я пытаюсь сдержать следующий стон, но он всё равно вырывается, когда его рука касается особенно чувствительного места. Вода вокруг нас плещется в такт моим движениям, а я уже не могу ни думать, ни спорить, ни притворяться, что мне это не нужно.

— Быть королевой значит быть твоей женой? — спрашиваю я неровно, цепляясь пальцами за мокрый камень, пока его рука все еще удерживает меня там, где дыхание сбивается само собой. — Так это у вас, у людей, называется?

Его рука замирает, а дыхание у моего уха на миг сбивается.

— Да. Именно так это называется.

У меня с губ срывается тихий смешок, больше похожий на короткий выдох, потому что я и правда хочу задеть его этим словом, хочу хотя бы на миг выбить из этой пугающей уверенности, заставить почувствовать неловкость там, где он так спокойно решает за нас обоих. Я поворачиваюсь к нему и, скользнув взглядом по его лицу, нарочно задерживаюсь на его губах, потом снова поднимаю глаза выше, прищурившись.

— Значит, муж и жена, — произношу я медленно, и его рука, оказавшаяся на моей пояснице сжимается крепче. — Одна постель, один двор, один трон, общие покои, общие взгляды советников, общий стол, где все будут смотреть не на твою корону, а на меня рядом с тобой, пытаясь понять, как именно их король дошел до того, чтобы взять в жены эриду. И ты правда хочешь услышать, как меня будут называть твоей женой вслух, Каин?

Он не отводит взгляда, и в его лице нет ни тени того смущения, на которое я рассчитывала, только что-то еще более опасное, чем прежде, потому что эта тема явно не ставит его в тупик, а, наоборот, цепляет слишком глубоко. И я вдруг с неприятной ясностью понимаю, что сама открыла дверь туда, куда лучше было не лезть. Он медленно проводит пальцами вверх по моей спине, останавливаясь на шее.

— Хочу, — отвечает он глухо, и у меня внутри что-то предательски вздрагивает. — Хочу слышать это от других. Хочу слышать это от тебя. Хочу, чтобы ни у кого не осталось ни одного сомнения, кто ты для меня. И мне особенно нравится, что ты сама начала говорить об этом.

— Жена, — хмыкаю я. — Как будто стоит только назвать меня этим словом, и я уже покорно встану рядом, позволю надеть на себя все, что вы там надеваете своим королевам, и стану смотреть на тебя снизу вверх, как положено хорошей человеческой супруге.

— Снизу вверх ты на меня никогда не смотрела. И именно поэтому я хочу видеть тебя рядом с собой, а не позади.

Я отвожу взгляд всего на миг, но он успевает это заметить, конечно успевает, и мне хочется укусить себя за язык за то, что эта игра вдруг начала идти совсем не туда, куда я собиралась ее вести. Я скольжу пальцами по мокрой коже его груди, скорее по инерции, чем намеренно, и сразу хочу убрать руку, но поздно, потому что он уже перехватывает мое запястье и подносит к губам, не сводя с меня глаз.

— А как у людей с этим бывает, — спрашиваю я, стараясь вернуть себе прежний тон, хотя голос становится мягче сам собой. — Ты поведешь меня перед всем двором, назовешь своей женой, и все должны будут сделать вид, что это правильно? Или мне еще придется клясться тебе в послушании, пока твои лорды будут давиться от ужаса?

Эти слова только разогревают его сильнее. Каин целует внутреннюю сторону моего запястья, потом опускает эту же руку себе на плечо и придвигает меня ближе, так что между нашими телами под водой не остается почти ничего.

— Попробуй поклясться мне в послушании, — произносит он, уже мне в губы. — Я хочу посмотреть, как ты сумеешь это выговорить, не начиная злиться.

Я вспыхиваю так резко, что мне уже неясно, что сильнее, досада или то опасное, влажное тепло, которое снова разливается внутри от его голоса, от этой близости, от того как он ловит каждую мою попытку уколоть его.

— Тебя это забавляет, — шепчу я с раздражением, которое уже плохо скрывает смущение. — Я пытаюсь поставить тебя в неудобное положение, а ты смотришь на меня так, будто я шепчу тебе что-то совсем другое.

— Потому что ты и правда шепчешь мне совсем другое, Селина. Ты говоришь королева, жена, и ждешь, что это меня остановит. А я, к твоему несчастью, слишком хорошо представляю тебя в каждом из этих слов.

Я прикусываю губу, потому что ответить сразу не выходит, а молчание между нами становится слишком красноречивым, и он, конечно, чувствует это мгновенно. Его ладонь на моей шее скользит выше, зарываясь в мокрые волосы на затылке.

— Значит, тебе хочется, чтобы я называла тебя мужем, — произношу я наконец, упрямо цепляясь за остатки своей дерзости. — Так это теперь должно звучать? Мой муж, мой король, мой человек, который решает за меня все, а потом великодушно сообщает, что это ради моего же блага?

На этот раз он закрывает глаза на короткий миг, и я с изумлением понимаю, что попала не туда, куда хотела, а куда-то гораздо глубже, потому что его дыхание становится тяжелее, пальцы на моем затылке сжимаются, и когда он снова смотрит на меня, в этом взгляде уже нет ни капли игры, только опасное желание.

— Еще раз, — произносит он так тихо, что у меня холодеют кончики пальцев, хотя вода вокруг горячая. — Скажи это еще раз, Селина.

Я смотрю на него, и до меня наконец доходит с запоздалым ужасом, что я сама завела его именно туда, откуда уже не так просто выбраться невредимой.

— Мой муж.

Слово едва успевает слететь с губ, как в его лице что-то окончательно ломается. Каин подается ко мне, накрывая мой рот поцелуем так резко, что у меня перехватывает дыхание. Его ладонь на затылке удерживает меня крепко, и я сначала замираю от силы этого напора, а потом сама отвечаю, потому что мое тело опять выбирает его раньше меня.

Вода мягко толкается о края чаши, когда он усаживает меня к себе на бедра, не желая больше терпеть даже этот малый зазор между нами. Обе его руки уверенно обхватывают мою талию, помогая двигаться вместе с ним. Его дыхание становится тяжелее, губы скользят по моей шее, оставляя горячие следы на коже, и я не могу сдержать тихий стон, сильнее прижимаясь к нему.

— Каин…

Имя выходит совсем тихо, и он отрывается только для того, чтобы поймать ртом мою шею, прижаться туда поцелуем, потом еще одним, заставляя меня запрокинуть голову. Его пальцы впиваются в мои бедра, и я ощущаю, как он сам уже на пределе, как тяжело дышит мне в шею, уже не скрывая этого, и мне вдруг становится сладко от знания, что я все-таки могу довести его до такого состояния. Я провожу ладонью по его щеке, по мокрым волосам, скольжу пальцами к затылку и сама тяну его обратно к себе, уже не прячась за колкостью.

— Мне все еще нужен имфирион, — шепчу я прерывисто.

— Я не против дать его тебе прямо сейчас, — произносит он, снова накрывая мои губы своими.

Я глубже принимаю его поцелуй, уже осознанно тянусь к нему не только телом, но и той частью себя, которая умеет брать чувства, и в первое мгновение мне кажется, что я просто войду в знакомое тепло, которое согревало, но вместо этого в меня ударяет совсем другое. Его чувства оказываются не теплыми, а раскаленными до самой глубины, и любовь в нем уже не течет спокойно, а пылает, как огонь, слишком сильный, чтобы принять его без боли. Я судорожно хватаюсь за его плечи, пытаясь выдержать этот поток, пока Каин продолжает двигаться, не замечая, как этот жар начинает рвать меня изнутри. Я пытаюсь вдохнуть, но по щекам вдруг скользит что-то теплое. На миг зажмуриваюсь, потом открываю глаза и вижу, как алые капли срываются вниз, смешиваясь с водой. Кровь падает прямо в ванну тонкими темными нитями, расплываясь в горячей воде.

— Каин…

Вода тяжело расходится вокруг нас, когда он одним плавным движением переворачивает меня, нависая сверху, удерживая на изгибе своих рук, так что я оказываюсь прижата к шероховатому камню чаши и к нему самому сразу. Его взгляд сначала скользит по моей шее, по моим губам, и только потом поднимается к глазам. В следующую секунду он замирает.

— Что с тобой? Тебе больно? — спрашивает он без единого следа испуга в голосе.

— Это из-за имфириона, — выговариваю я. — Наверно потянула слишком много. Просто не рассчитала.

У него на лице что-то едва заметно дергается. Не сожаление, нет. Уже не оно.

— Я не продолжу, если тебе больно.

Он отстраняется первым и я невольно тянусь за ним рукой. Каин перехватывает мои пальцы, но уже не притягивает к себе, только держит неподвижно, глядя на кровь, тонкими нитями расплывающуюся по воде.

— Я не сказала, что хочу остановиться.

— Зато твое тело сказало за тебя, — отвечает он, и в его голосе появляется жесткая собранность.

Каин поднимает руку к моему лицу и стирает алую дорожку с щеки.

— Это не потому что ты взяла слишком много, — произносит он, смотря на кровь на своих пальцах. — Дело во мне. Мой имфирион стал для тебя ядовит.

Я смотрю на него, не веря услышанному.

— Нет, это не так, — говорю я, качая головой. — Такое невозможно.

Каин поднимает взгляд и смотрит мне прямо в глаза, но его лицо остается пугающе спокойным.

— Возможно, Селина. Я уже видел такое раньше.

Я открываю рот, чтобы спросить, где именно он мог такое видеть, но в груди вдруг снова сжимается тот самый комок. Каин уже поднимается из воды, проводит ладонью по мокрым волосам, убирая их с лица, и протягивает мне руку. Я вкладываю пальцы в его ладонь, встаю и осторожно перешагиваю через край каменной чаши. Потом он берет большое полотенце и плотно укутывает меня, прижимая к себе на несколько секунд, пока ткань впитывает воду с моей кожи. В его движениях нет нежности, — только точная, холодная и выверенная решимость сделать все как надо.

Не говоря ни слова, он ведет меня через комнату в спальню, доводит до постели, укладывает меня и только после этого ложится сам, сразу притягивая меня к себе. Он обхватывает меня рукой за талию, прижимая спиной к своей груди, и накрывает нас обоих одеялом.

Я лежу неподвижно и слушаю ровные удары его сердца.

Ядовитый имфирион.

Слово звучит неправильно. Имфирион всегда был теплом, силой, чувством, которое можно взять и впустить в себя. Я помню, как раньше тянулась к Каину и находила в нем боль, гнев, упрямство, сдержанную нежность, любовь, которую он прятал глубоко. Но сейчас, когда я коснулась его, меня словно бросили в огонь.

Я чувствую его тяжелую руку у себя на талии, и понимаю, что Каин старается быть таким, как прежде. Его тело все еще помнит, как нужно заботиться. Помнит, как укрывать меня, как удерживать от падения. В нем осталось достаточно воли, памяти и любви, чтобы остановиться там, где другой на его месте мог бы не остановиться.

Но от этого мне становится еще грустнее. Потому что я вижу, что он делает это не из того мягкого, живого порыва, который раньше сам поднимался в нем, едва мне становилось больно. Он делает это потому, что так надо. Потому что так правильно. Потому что он помнит, каким человеком был рядом со мной, и теперь упрямо повторяет его движения, даже когда самого чувства, которое когда-то вело эти движения, в нем уже нет. И я вижу, как ему тяжело от необходимости каждую минуту удерживать себя, заставлять себя останавливаться.

Каин прижимается губами к моим влажным волосам, и я закрываю глаза, когда его дыхание касается затылка.

— О чем ты думаешь? — спрашивает он, проводя ладонью по полотенцу у меня на груди, потом по волосам, убирая влажные пряди с лица.

Я долго молчу, не потому что не знаю ответа, а потому что слишком хорошо его знаю.

— О том, что мне жаль тебя, — говорю наконец. — И жаль нас обоих.

Рука у меня в волосах замирает. Несколько секунд он не двигается вообще, и я уже успеваю пожалеть о сказанном, потому что понимаю, как опасно сейчас слово жалость, как легко оно может задеть его сильнее любого упрека.

— Не надо меня жалеть.

Я разворачиваюсь всем телом к нему в его руках, пока мы не оказываемся лицом к лицу. Полотенце сползает с моей груди, но я не поправляю его. Просто смотрю на него в полумраке спальни, близко-близко, так что вижу каждую каплю воды, все еще блестящую на его ресницах, каждую напряженную линию на лице.

— А как не жалеть, — спрашиваю устало. — Если я вижу, что тебе самому тяжело быть таким.

— Потому что я выбрал это сам, — произносит он твердо. — Ради тебя. И не позволю делать из этого трагедию, о которой нужно скорбеть, пока я еще жив.

Я прикрываю глаза. Конечно. Он и здесь не отступит. Не признает себя жертвой. Не позволит мне оплакать то, что в нем умерло. Каин не хочет быть оплаканным. Хочет быть принятым.

— Я не скорблю, — говорю я, поднимая руку и касаясь его запястья. — Просто еще не умею жить рядом с этим новым тобой.

Он опускает взгляд на мои пальцы, лежащие у него на руке, и что-то в его лице наконец смягчается. Не сильно и не полностью, но достаточно, чтобы я увидела, как глубоко он вымотан.

— Научишься, — говорит он после паузы. — Потому что я не отпущу тебя, Селина.

Я устало улыбаюсь, и в этой улыбке больше печали, чем спора.

— Вот это я уже поняла.

На его губах на миг появляется почти улыбка, только слишком короткая, чтобы я успела в нее поверить. Потом он наклоняется и целует меня в лоб, задерживается на секунду дольше, чем нужно. И именно этот невесомый поцелуй, после всего жара, после крови, после боли, вдруг оказывается самым тяжелым за весь вечер.

Я закрываю глаза, и думаю, что мне придется учиться любить этого нового Каина, страшного, сломанного и все равно моего человека.

И от этого комок в груди становится плотнее.