Я открываю глаза, возвращаясь из тяжелого сна, и первым делом замечаю пустоту рядом с собой. Рука скользит по постели, но пальцы находят лишь холодную ткань простыни, еще хранящую легкий отпечаток его тела.

Каина нет.

Тишина в доме стоит такая густая и неподвижная, что я прислушиваюсь к ней, ожидая услышать хотя бы отдаленный звук шагов или низкий голос, отдающий приказы в коридоре. Ничего. Только слабое потрескивание остатков углей в камине да приглушенный шорох снега за окном.

Я сажусь, оглядывая комнату, где все осталось точно так же, как вчера вечером, и понимаю, что Каин ушел, не разбудив меня. И если раньше я бы подумала, что он просто не хочет тревожить мой сон, то теперь, зная, кем он стал, я понимаю совсем другое. Каин ушел, потому что посчитал это неважным. Потому что в его новой реальности мое пробуждение, мое беспокойство и мое право знать, где он находится, уже не требуют объяснений. И все это потому, что Мирель вырвала из него жалость, оставив вместо нее лишь одержимость мной. Эзар умер, а эта эрида заняла его место и каким-то образом сумела вернуть меня к жизни. Такого не бывает. Ни один эрид не мог так отчетливо отделить чужое чувство, чтобы передать его другому, не смешивая с собственным имфирионом. Если она проделала это с Каином, забрав у него чувство и влив его в меня, значит, должна суметь сделать и обратное. Должна.

Я решительно поднимаюсь, еще покачиваясь от слабости, но внутри уже поднимается знакомая упрямая сила. Подхожу к большому деревянному сундуку у стены, откидываю тяжелую крышку и нахожу там теплые вещи, сложенные аккуратными стопками. Вытаскиваю и надеваю плотные серые брюки с меховой подкладкой, потом шерстяную темно-синюю тунику с высоким воротом. Нахожу в сундуке кожаный пояс и при виде него, невольно всплывают воспоминания. Когда-то я выменяла у Карда за пару фриалов полоску оленьей кожи. Пояс сделала сама, отец был кожевником и я часто наблюдала, как он работал в мастерской. Ремень получился не таким, какие делал отец, но вполне пригодным. Я натягиваю его поверх туники, затягиваю пряжку потуже, чтобы держал тепло и не мешал двигаться. Сверху накидываю тяжелый плащ с густым волчьим мехом. Обуваю высокие сапоги до колена и крепко шнурую их.

Бросаю последний взгляд на пустую постель и выхожу из спальни в коридор, направляясь прямо к двери. Подхожу, дергаю за ручку, но та не поддается.

Я дергаю сильнее.

Потом еще раз.

Дерево только глухо вздрагивает в ответ.

Несколько секунд я просто стою, не веря в настолько человеческую по своей нелепости мысль, которая приходит мне в голову первой. Каин… запер меня? Я снова дергаю ручку, уже с силой, упираясь плечом. Дверь едва заметно подается, но не открывается.

— Да ты совсем голову потерял, — тихо произношу я, сжимая челюсть и отступая от двери.

Я поворачиваюсь к окну, и уже по дороге успеваю подумать, что ладно, дверь для дураков, окно для упрямых, а я, к несчастью для него, никогда не была удобной пленницей. Отодвигаю штору, берусь за створку, тяну вверх, потом в сторону, потом сильнее, но рама даже не шевелится.

— Нет, не может быть, — выдыхаю я с нервным смешком.

Наклоняюсь ближе, вглядываясь наружу, и только тогда замечаю в деревянной раме с внешней стороны вбитые гвозди. Несколько мгновений я просто смотрю сквозь толстое стекло на заснеженный двор, и понимаю, что клетка, которую Каин выстроил вокруг меня, уже захлопнулась окончательно.

— Это уже не смешно. Это уже очень странно. — говорю я, отходя на шаг.

Быстро осматриваю комнату и сразу замечаю тяжелый бронзовый подсвечник на столе у стены. Каин правда думал, что это меня остановит? Правда решил, что если запереть дверь и заколотить раму, я сяду на постель, сложу руки и стану ждать, пока он вернется?

— Нет уж, — произношу я, уверенно беря подсвечник в руку.

Тяжелая бронза врезается в стекло с сухим треском, по комнате разлетаются осколки, холодный воздух тут же врывается внутрь. Я смахиваю с подоконника крупные стеклянные зубья, упираюсь ладонями в дерево и, подтянувшись, перелезаю наружу. На миг останавливаюсь, прислушиваясь к себе. Где-то глубоко внутри, теперь тянется тонкая, живая нить, пульсирующая теплом. Нить, ведущая к Каину. Закрыв глаза и сосредоточившись, ясно чувствую направление — он находится где-то у озера, в той самой стороне, где когда-то произошла наша последняя встреча с Эзаром.

С ним я обязательно поговорю, но позже. Когда смогу смотреть ему в глаза, не дрожа от злости и боли. А сейчас мне нужна Мирель.

Большинство эридов, встречающихся мне по пути, уже явно знают о моем возвращении. Никто не останавливается и не выказывает открытого удивления. Вместо этого они настороженно обходят меня стороной, и в каждом из них сквозит напряжение и враждебность. Для них я все еще предательница, вернувшаяся из мертвых, и это возвращение явно не принесло им радости.

Направляясь к дому Эзара, который теперь, судя по всему, принадлежит Мирель, я сворачиваю за угол старой каменной постройки и вдруг замираю, прижавшись спиной к стене. Из конюшни, расположенной неподалеку, выходит фигура Карда, а следом за ним Тарен, дергающий плечом, будто только что таскал что-то тяжелое.

— Неплохая вышла охота. Мирель будет довольна, если эти не передохнут раньше времени. — бросает Кард своим хриплым голосом.

Тарен только коротко хмыкает.

Они проходят мимо моего укрытия, пока я стою, прижавшись спиной к холодному камню, и первое, что приходит в голову, что Кард должно быть, уже успел побывать с утра в Запредельном лесу, и снял с ловушек какую-нибудь косулю или кабана. Но уже в следующую секунду мысль спотыкается. Почему тогда они вышли из конюшни? Кард терпеть не может лошадей после того случая с кобылой, которая когда-то лягнула его так, что он потом неделю ходил с перекошенным лицом. Тогда он пообещал собственноручно пустить на ремни любую тварь с копытами.

В груди шевелится то самое глухое, упрямое чувство, которому я привыкла доверять. Отталкиваюсь от стены и, вместо того чтобы продолжить путь к дому Мирель, осторожно направляюсь к конюшне. Толкаю тяжелую дверь и вхожу внутрь, ожидая увидеть стойла, услышать привычное фырканье, глухой перестук копыт, увидеть своего коня, который, наверное, давно одичал без меня или достался кому-то из стражей.

Вместо этого я вхожу в длинное помещение и замираю прямо на пороге.

Лошадей нет.

Ни одной.

Вся конюшня переделана так грубо, что от прежнего вида остались только балки под потолком да каменные стены, а все остальное занято клетками, внутри которых сидят люди, и их слишком много, чтобы не понять сразу, что именно здесь происходит.

Охота Карда была не на оленя и не на кабана.

Они ловят людей.

Я делаю шаг, не осознавая этого движения, и в этот момент один из сидящих ближе к прутьям резко поднимает голову, впиваясь в меня острым взглядом, в котором нет ничего, кроме открытой, жесткой ненависти.

— Еще одна голодная тварь пришла, — хрипло бросает он, подаваясь вперед.

— Что ты на нее рычишь, Рик. Она, кажется, сама не совсем понимает, куда зашла, — протягивает мужчина из соседней клетки. — Или понимает, но делает вид, что удивлена, — добавляет он уже тише, проводя пальцами по прутьям, — что, впрочем, тоже занятно.

Я смотрю на них, на эти клетки, на лица за прутьями, на цепи, брошенные в углу, и внутри поднимается такая ясная мысль, что от нее хочется не кричать даже, а просто что-нибудь разбить, потому что Мирель, видимо, решила, что самый разумный способ прокормить Луциор — это держать людей в клетках, как запас на черный день. Только она не понимает, чем это для нас обернется. Если люди узнают, а они узнают, тогда они сюда придут не с разговорами и не со старыми сказками о чудовищах. Они придут с мечом, с огнем, с арбалетами, с собаками, с ненавистью, и будут убивать нас всех до последнего.

Я не должна вмешиваться. Понимаю, что только вернулась, что сама едва стою на ногах, что у меня нет права рваться в их порядок. Но не могу. Просто не могу, особенно после того, что Мирель сделала с Каином, и мысль о том, что все это связано, уже впивается в меня так глубоко, что я разворачиваюсь раньше, чем кто-либо успевает снова заговорить.

Стремительно вылетаю из конюшни и бегом поднимаюсь к дому Мирель. Хочется увидеть ее лицо и услышать, как именно она собирается это оправдывать.

Я толкаю дверь без стука, вхожу внутрь и уже на пороге резко замираю.

Кард вжимает Мирель в край стола, навалившись на нее всем телом и жадно целует ее, с каким-то злым голодом. Его ладонь уже скользит ей по бедру, а сам он тесно прижимается к ней, двигаясь так откровенно, что на миг меня обдает новой волной раздражения. Мирель опирается руками позади себя о край стола, запрокинув голову ровно настолько, чтобы принимать его поцелуи без всякой нежности. Потом она открывает глаза и замечает меня поверх его плеча.

— Что случилось, Селина? — спрашивает она, не отрываясь от Карда, а только чуть поворачиваясь ко мне лицом.

Я смотрю на них секунду, слишком долго для вежливости и слишком мало для настоящего удивления, потом захлопываю за собой дверь и подхожу ближе.

— Я была в конюшне. Там люди в клетках. Что это значит, Мирель?

Кард оборачивается, недовольный тем, что я прервала его на самом приятном месте. Верховная проводит пальцами по его волосам, как если бы успокаивала злого зверя, и снова смотрит на меня.

— Это именно то, о чем ты подумала, Селина. Люди наш источник имфириона. Слишком долго мы играли в благородство. Брали у людей только столько, сколько нужно, отпускали их, позволяли им уходить и рассказывать друг другу сказки о том, какие мы чудовища. И знаешь, что изменилось за все это время? Ничего. Они все равно нас ненавидели, и все равно шли за нами с крюками и цепями. Так почему бы не дать им то, кем они нас всегда видели? Мы чудовища, а они наша пища. А пищу не отпускают обратно в лес.

Кард коротко усмехается, все еще стоя вплотную к ней.

— Они просто зверюшки, — лениво бросает он. — Мясо на ножках с вкусными эмоциями внутри. Мы держим их в стойле, чтоб не бегали и не кусались. Удобно, правда?

— Удобно? — повторяю я раздраженно. — Вы превратили конюшню в клетку для людей и думаете, что это просто удобно? Они уже наверняка подозревают, куда пропадают их родные и соседи. И однажды придут сюда, сожгут Луциор вместе с нами всеми, потому что мы наконец-то дали им настоящую причину для мести.

Мирель смотрит на меня равнодушно, не придавая значения моим словам.

— Пусть приходят, — отвечает она спокойно. — Мы готовы. А пока они боятся, мы сыты. Ты же сама знаешь, каково это — голодать, когда иней ползет по венам. Или забыла, пока валялась за Гранью?

— Зверюшки, говорю же, — грубо повторяет Кард. — Сидят и ждут, когда мы придем поужинать. А ты, предательница, лучше не суйся, пока не решили, что с тобой делать. Мирель еще добрая, что вообще пускает тебя сюда.

— Вы так спокойно об этом говорите только потому, что люди еще не пришли, — резко отвечаю я, складывая руки перед собой. — Но когда придут…

— Когда придут, — обрывает меня Мирель, и в ее голосе наконец появляется твердость, — мы покажем, на что способны. Ты слишком недооцениваешь нас. Эзар всегда был прав. Мы выше людей. Всегда были выше. А ты все испортила, предав нас в тот момент, когда должна была выбрать своих. Кард прав, я слишком добрая… к твоему счастью.

— Если ты так презираешь меня, почему вернула?

— Мне нужно было проверить свои способности, — отвечает она без колебаний. — Как видишь, они работают.

— Способности? Ты пережила осушение?

Мирель улыбается едва заметно.

— Я пережила не одно осушение, Селина. Как и все, кто остался и решил больше не жить по старым правилам. Или ты думала, что мы и дальше будем голодать, как раньше, ждать милости от леса, вымаливать у людей крупицы, довольствоваться остатками? Прежняя жизнь закончилась. Век, когда эриды были изгоями в этом мире, тоже.

Кард наконец отрывается от нее, но только затем, чтобы встать рядом, опираясь бедром о стол и глядя на меня с откровенным удовольствием, как на драку, которая его развлекает.

— Либо мы жрем, либо нас режут. Мне, честно говоря, надоело быть вторым вариантом.

Я перевожу взгляд с него на Мирель, и в этот миг особенно ясно понимаю, что передо мной уже не просто правительница Луциора и не просто старая хладница, привыкшая выбирать жесткость, а кто-то, кто переступил черту так давно, что больше не видит ее под ногами. И хуже всего не то, что она говорит это с убежденностью, а то, что в чем-то она права, потому что голод действительно ломает, страх действительно превращает в зверя, люди действительно нас ненавидят, но между выживанием и этим есть грань, и она ее уже не просто стерла, а выжгла дотла.

— Ты ведешь нас к войне, — произношу я, сжимая челюсть и глядя прямо на Мирель, которая лишь слегка приподнимает бровь, принимая мои слова спокойно и без малейшей реакции. — Не к охоте, не к выживанию. К войне. И если она начнется, в ней умрут все, и люди, и эриды, и ты это знаешь.

— Война уже давно идет, Селина, просто раньше мы делали вид, что не замечаем ее.

На несколько секунд в кабинете воцаряется тишина, нарушаемая только слишком тяжелым дыханием Карда, который явно все еще недоволен тем, что я помешала им. А я стою посреди комнаты и понимаю, что пришла сюда за ответом, но получила не ответ даже, а объявление новой власти, в которой людей держат в клетках, Каин возвращается не таким, каким умер, а Мирель смотрит на все это с ледяным спокойствием эриды, уверенной, что история наконец повернулась в ее сторону. И это злит. Она играет в какие-то игры, в которые мы с Каином замешаны, а я не хочу играть по ее правилам.

— Ты специально забрала у Каина жалость? Хотела, чтобы он превратился в безжалостное оружие, которое можно направить куда угодно, лишь бы оно служило твоим целям?

— Я предложила ему выбор, Селина, — отвечает Мирель, смахивая с белоснежного рукава невидимую пылинку. — Он выбрал сам. И выбрал тебя. Не жди, что я буду оправдываться за то, что он сам отдал.

— Верни обратно, — требую я, повышая голос. — Верни, как было. Ты забрала, ты и вернешь.

— Это невозможно. Чувство уже вросло в тебя, и я не могу вырвать его обратно, не убив при этом. А теперь уходи, и не мешай нам закончить начатое.

Она тянется к Карду, снова притягивая его к себе, будто меня здесь уже нет, будто мой гнев и мои слова ничего не значат. Я несколько секунд смотрю на них, раздраженно выдыхая, а в следующий миг уже перестаю думать.

Резко подаюсь вперед, хватаю Мирель за косу, наматываю на кулак и дергаю на себя. Она теряет равновесие, падает на пол, а я наваливаюсь на нее сверху, прижимая к полу коленями, и обеими руками вцепляюсь в ее горло.

— Ты найдешь способ вернуть Каина обратно, — рычу я ей в лицо, придавливая сильнее и глядя прямо в фиолетовые глаза, но в следующую секунду внутри меня происходит что-то странное. Навязчивое, липкое желание внезапно заполняет грудь, заставляя пальцы ослабить хватку на ее горле. Я пытаюсь удержать контроль, однако рука уже предательски соскальзывает, и вместо того чтобы продолжать давить на Мирель, я сама вцепляюсь себе в горло, сжимая собственную шею с такой силой, что ногти впиваются в кожу.

Я рвано хватаю воздух, пытаясь силой воли отодрать собственные руки, но они не слушаются, словно внутри меня кто-то перехватил нити и тянет за них с холодным удовольствием.

Мирель лежит подо мной, и просто внимательно смотрит, пока я сползаю с нее набок. Перед глазами начинает темнеть, тело выгибается, пальцы сжимаются еще сильнее, и я уже задыхаюсь по-настоящему, когда хватка вдруг резко слабеет.

Я жадно втягиваю воздух, кашляя и хватаясь за грудь, пытаясь отдышаться. В этот момент тяжелый удар раздается где-то сбоку. В глазах все плывет, но я упираюсь ладонью в пол и кое-как поднимаю голову.

И вижу Каина.

Он стоит у стены, вдавив Карда в камень, прижав его за горло так, что ноги того едва касаются пола. Эрид хрипит, пытаясь оторвать пальцы, но в следующий момент Каин резко отпускает его, только для того, чтобы тут же ударить кулаком в живот. Кард сгибается пополам, ноги его подкашиваются, и он тяжело валится на колени.

— Если еще раз кто-то тронет ее, — произносит Каин ровным, ледяным голосом, глядя сверху вниз на скорчившегося эрида, — я оторву руки тому, кто это сделает. А потом заставлю смотреть, как я отрываю их хозяину голову.

Каин хватает Карда за волосы, резко запрокидывая ему голову и вынуждая смотреть прямо на себя.

— Хватит, Каин! — кричит Мирель, вцепляясь ему в плечо и пытаясь оттащить, но он ее не слышит, только отбрасывает локтем так, что она едва удерживается на ногах.

Он снова дергает Карда за волосы, заставляя поднять лицо.

— Смотри на меня, — бросает он. — Я хочу, чтобы ты понял это. Еще раз влезешь в ее тело, еще раз посмеешь тронуть Селину хоть пальцем, и я разберу тебя на куски. На глазах у Мирель, чтобы вы оба запомнили.

Его кулак снова заносится для нового удара, Мирель опять хватает его за руку, теперь уже обеими руками.

— Каин… — хрипло вырывается у меня, но этого хватает, чтобы он замер и в следующую секунду пальцы его разжимаются, Кард валится на пол с глухим стуком, а сам Каин уже идет ко мне, не глядя больше ни на Мирель, ни на него и опускается на колени.

— Смотри на меня, — говорит он низко, и голос у него теперь другой, все еще жесткий, но уже собранный вокруг меня.

Каин наклоняется ниже, пристально всматриваясь в мое лицо, желая силой заглянуть под кожу и проверить, не осталась ли еще чья-то воля в моем теле. Он касается моей шеи, и его рука оказывается очень холодной, словно он только что окунул ее в снег. От этого прикосновения по коже пробегает озноб, заставляя меня невольно вздрогнуть. Каин сразу замечает мою реакцию, его пальцы замирают на миг, а взгляд становится еще более пристальным и темным. Он медленно проводит большим пальцем по моему горлу, ощупывая места, где остались следы от моих собственных пальцев.

— Больно? — спрашивает он. — Ответь, Селина. Я хочу знать, насколько далеко этот ублюдок тронул тебя.

Я перехватываю его запястье и сжимаю пальцы изо всех сил.

— Я в порядке, — отвечаю все еще хрипло.

Каин не верит. Я вижу это по тому, как напрягается его челюсть, по тому, как его холодная ладонь остается на моей коже, продолжая осторожно, но настойчиво ощупывать каждую отметину.

Потом он тянет меня за руку, вынуждая встать на ноги.

— Тебе нужно вернуться в дом.

Он не отпускает мою ладонь, а сразу тянет за собой, направляясь к двери. Я дергаюсь, желая вырвать руку и остаться на месте, но в последний момент сдерживаюсь, понимая, что спорить с ним сейчас, на глазах у Мирель и Карда, значит только дать им лишний повод для нового конфликта. Поэтому я иду следом, молча сжимая зубы, пока его пальцы крепко держат меня за руку, без малейшей мягкости.

— Каин, зайди ко мне позже. Нужно кое-что обсудить, — бросает Мирель нам в спину.

Каин даже не поворачивает головы, продолжая вести меня наружу. Дверь за нами закрывается, и мы оказываемся на улице, где холодный ветер сразу бьет в лицо.

— Что ты собираешься обсуждать с Мирель?

— Тебя это не должно волновать, — отвечает он твердо. — Ты должна была сидеть дома, в тепле и безопасности. Вместо этого ты выломала окно, убежала и вот к чему это привело. Кард тронул тебя. И если бы я не успел вовремя, ты могла погибнуть.

— Я не вещь, которую можно запереть и охранять, Каин. И я не собираюсь сидеть в четырех стенах только потому, что ты так решил.

— Ты будешь находится там, где я скажу, — произносит он, не оборачиваясь и продолжая тянуть меня за собой по заснеженной улице. — Потому что теперь я знаю, что происходит, когда я оставляю тебя без присмотра. И потому что в следующий раз я могу не успеть спасти тебя.

Я выдергиваю руку из его пальцев и останавливаюсь посреди улицы, глядя ему в лицо с горьким сарказмом, который уже не в силах сдерживать.

— Прекрасно, — произношу я, не скрывая яда в голосе. — Вернуться из мертвых, чтобы быть заточенной в твоей клетке. Ты вытащил меня из ледяного озера только для того, чтобы запереть в другом.

Каин замирает, поворачиваясь ко мне всем телом. Его взгляд становится еще темнее, челюсть напрягается, но он не отвечает сразу, просто стоит посреди улицы, глядя на меня сверху вниз с той самой холодной одержимостью, которая теперь заменяет ему все остальное.

— Я отдал часть себя, чтобы ты была жива.

— И что дальше? Что теперь будет, Каин? Мы просто должны жить с этим? Делать вид, что так и надо? Что ты отдал часть себя, а я должна смотреть на то, что от тебя осталось, и называть это спасением?

Он продолжает стоять неподвижно, глядя на меня сверху вниз. Его лицо остается спокойным, только взгляд становится еще темнее и тяжелее. На скуле у него кровь Карда, на костяшках сбита кожа, волосы растрепаны после драки.

— Дальше мы вернемся в Веларрон, — отвечает он наконец.

Я замираю, внутри все резко сжимается от неожиданности и новой тревоги.

— Зачем?

Каин делает шаг ближе, снова беря меня за руку, на этот раз уже не так резко, но все так же твердо.

— Потому что мой брат до сих пор сидит на моем троне, — произносит он, глядя мне в глаза без малейшего колебания. — Я вернусь, чтобы сместить его, а ты будешь рядом со мной.

Я не успеваю ничего сказать.

Потому что следующая фраза обрушивается на меня уже окончательно.

— Как моя королева.