Холод возвращается раньше сознания.

Я жадно втягиваю воздух, резкая боль проходит через грудь, заставляя вздрогнуть, потому что каждое движение грудной клетки отзывается новым уколом, как если бы внутри что-то долгое время было заморожено, а теперь начинает возвращаться к жизни слишком резко.

Я лежу на чем-то мягком. Пальцы едва шевелятся, когда я пытаюсь поднять руку, и легкая корка соскальзывает с кожи тонким хрустом. Моргаю, разгоняя мутную пелену перед глазами, и вижу собственную ладонь. Она покрыта инеем. Серебристые иглы тянутся вдоль пальцев и запястья, тонко сверкая в тусклом свете свечей. Медленно провожу ладонью по лицу, и пальцы становятся липкими. Кровь уже подсохла на коже, склеив ресницы, и от прикосновения по щеке проходит глухая боль, заставляя меня поморщиться и прижать руку крепче к виску, где все еще гудит тяжелый остаток того звона.

Я умерла за Гранью. Мысль приходит как удар, и я замираю, прислушиваясь к собственному дыханию.

Пытаюсь вдохнуть глубже и вдруг понимаю, что что-то не так.

Я жду.

Секунду.

Еще одну.

Прислушиваюсь к тому месту, где еще недавно было тихое и уже привычное движение. Но там пусто.

Сердце не бьется.

Несколько мгновений я просто лежу, потом опускаю руку на мягкий шерстяной плед подо мной и делаю еще один осторожный вдох, стараясь не обращать внимания на то, как тяжело расправляются легкие. Очертания комнаты постепенно проясняются, и я понимаю, что нахожусь в доме Эзара. В его комнате в реальном мире.

В этот момент раздаются голоса.

Сначала я думаю, что мне мерещится. Звук доходит глухо, сквозь стену и ватную тяжесть в голове, но потом один из голосов становится резче.

— … почему она до сих пор не открыла глаза? — спрашивает знакомый до боли голос за дверью. — Ты сказала, что вернешь ее, а она лежит здесь уже третий день и не дышит.

Я сжимаю край пледа, и внутри все резко переворачивается, потому что это он, мой Каин. Голос его звучит совсем рядом, и я не понимаю, как такое может быть, ведь я только что была в тумане за Гранью, а теперь он здесь, и я слышу каждое слово, которое он бросает холодно и резко, будто приказывает, а не спрашивает. Меня тянет к нему так сильно, что хочется сразу встать, не думая о боли, дойти до него, коснуться, обнять и убедиться, что это правда, а не обман Грани.

— Я сделала все, что могла, — отвечает женский голос с легкой ноткой раздражения, и я узнаю в нем Мирель. — Дальше Селина должна справиться сама. Телу нужно время. Душе тоже.

— Тогда сделай что-нибудь еще, — требует Каин. — Сейчас. Не говори мне про время. Я не для того вытащил ее из озера и отдал тебе часть себя, чтобы она лежала здесь третьи сутки. Делай. Или я найду того, кто сможет.

Отдал часть себя… Что он имел в виду? Какую часть?

В этот момент в моей груди появляется странное тянущее чувство. Оно идет из глубины, оттуда, где должно биться сердце, и поднимается выше. Я осторожно опускаю ладонь на грудь и чувствую под пальцами что-то неровное. Между ключицами и ниже по груди тянется шрам. Тонкие бледные линии расходятся из одной точки, расползаясь по коже, как ветви или трещины на льду.

Раньше этого не было.

— Ты требуешь невозможного, король.

Голос Мирель за дверью возвращает меня к происходящему так резко, что я вздрагиваю, поспешно опуская руку.

— Нет, — отрезает Каин. — Я требую результата. Если она не очнется в ближайшее время, мне придется искать другой способ решить эту проблему. И поверь, Мирель, тебе этот способ очень не понравится.

— Это угроза?

— Нет. Констатация факта. Я задам вопрос один раз. Сколько времени ей нужно?

Мирель молчит. Долго. Я слышу только ее дыхание и тихий шорох ткани, будто она переминается с ноги на ногу, обдумывая ответ.

— Я не знаю, — отвечает она наконец. — Может, день. Может, два. А может, и больше. Душа возвращается не по расписанию. Я сделала все, что могла. Остальное уже не в моей власти.

В следующую секунду раздается резкий шум — грохот опрокинутого стула, тяжелый удар, короткий скрип мебели, чье-то сдавленное ругательство.

До меня доносятся звуки борьбы. Топот ног, глухие удары тел о стену, ткань рвется.

— Прекрати, король! Ты ее убьешь!

— Если она не очнется, — рычит Каин, — я убью вас всех. И начну с тебя, Верховная.

Верховная?

Мысль вспыхивает и сразу обрывается, потому что за дверью снова раздается глухой удар, и кто-то сдавленно выдыхает от боли. Сейчас не время думать о том, когда Мирель успела стать Верховной, что случилось с Луциором и почему Каин говорит так резко и жестко.

Я упираюсь ладонью в кушетку и пытаюсь подняться.

Тело тут же отвечает предательством. Руки дрожат так сильно, что локоть подламывается, в глазах вспыхивает белым, грудь сводит новым приступом колючей боли, и я успеваю только сесть боком, свесив одну ногу вниз, прежде чем понимаю, что переоценила даже это. И падаю. Колени тяжело ударяются об пол, руки едва успевают смягчить падение, боль простреливает по телу, я стискиваю зубы, коротко выдыхая.

За дверью внезапно становится тихо, все звуки борьбы и голоса затихают в один миг. Дверь распахивается так резко, что ударяется о стену, и в комнату врывается Каин. Я поднимаю голову с пола и сначала вижу только его силуэт на фоне света из соседней комнаты. Потом взгляд проясняется, и я вижу его лицо: резкие скулы, сжатые губы, темные глаза, впившиеся в меня так, словно весь остальной мир в этот миг перестал существовать.

— Селина.

Он произносит мое имя и уже в следующую секунду оказывается рядом. Опускается передо мной на колени, подхватывает меня под спину и прижимает к себе так крепко, что я невольно корчусь от боли. Его пальцы впиваются в ткань сорочки, ладонь ложится на затылок, удерживая меня у его груди, и я слышу, как быстро он дышит, хотя лицо остается неподвижным.

— Каин… — выдыхаю я, цепляясь за его плечо онемевшими пальцами.

Он не дает мне отстраниться.

Прижимает сильнее, утыкаясь лицом в волосы, и несколько секунд просто держит меня, и эта хватка одновременно успокаивает и пугает меня своей силой.

— Ты очнулась, — говорит он ровным глубоким голосом без единой теплой нотки, проводя ладонью по моим волосам. — Теперь ты здесь и больше никуда не денешься от меня. Слышишь? Никогда.

В дверях появляется Мирель.

Она стоит на пороге, поправляя край разорванного рукава, и смотрит на нас с усталым раздражением. За ее плечом темнеет фигура Карда, с разбитой губой и тяжелым взглядом, направленным на Каина.

— Я же сказала, что ей нужно было время, — произносит Мирель, переводя взгляд с меня на него.

Каин даже не оборачивается.

— Выйди.

— Это все еще мой дом.

— Я сказал, выйди.

В комнате становится так тихо, что я слышу, как где-то в очаге трещит уголь. Я смотрю на Мирель, ожидая, что она прикажет Карду убрать Каина от меня, но она лишь сужает глаза и несколько секунд молчит, взвешивая, стоит ли сейчас спорить.

Потом отступает.

— Не заставляй меня пожалеть о своем терпении, король, — говорит она сухо.

— Не заставляй меня проверять его предел, Верховная, — парирует Каин.

Кард дергается, но Мирель коротким движением руки останавливает его, даже не оборачиваясь. Дверь закрывается за ними, и мы остаемся вдвоем среди свечей, холодного камня и тяжелой тишины.

Я все еще сижу на полу у Каина на коленях, укрытая пледом только наполовину, дрожа от слабости и холода. Он не отпускает меня, продолжая держать ладонью за затылок, и я все равно до конца не верю, что он правда здесь.

Каин.

Не тень за Гранью. Не силуэт в тумане. Не голос, который я столько раз звала, стоя у закрытой двери. Настоящий Каин, живой, теплый, сильный, держащий меня так крепко, словно может сжать между ладонями саму смерть и заставить ее отступить.

Внутри крутится столько вопросов, что ни один не успевает стать первым.

Как он покинул Грань? Почему Мирель позволила ему войти в Луциор? Сколько времени прошло? Что он отдал ей, говоря о части себя? Почему мое сердце молчит? Что за шрам появился на груди?

— Что происходит? — спрашиваю я, поднимая на него взгляд.

— Мы в Луциоре, — отвечает Каин, проводя большим пальцем по моей щеке, стирая остатки инея. — Твое тело было в анабиозе, а душа все это время находилась за Гранью. Но теперь она снова здесь, в этом теле.

Его взгляд на мгновение опускается к моей груди, задерживаясь там на долю секунды.

— Сердце… еще замерзшее. Но я сделаю все, чтобы оно снова забилось.

Мы смотрим друг на друга несколько долгих секунд. Огонь тихо потрескивает в камине, отбрасывая колеблющийся свет на каменный пол, и в этом свете его лицо кажется резче, чем я помню, словно между тем человеком, которого я знала, и тем, кто передо мной сейчас, прошло больше времени, чем я могу понять.

Я втягиваю воздух, все еще привыкая к тому, как больно это делать.

— У тебя… все в порядке?

Вопрос вырывается сам собой, и я не знаю почему спрашиваю. Он здесь. Обнимает меня крепко, прижимает к себе так сильно, что я чувствую каждый его палец на спине, но что-то не так. Каин смотрит на меня всего секунду, взвешивая, сколько можно сказать и что именно я сейчас способна услышать, потом его ладонь скользит мне по спине выше, крепче прижимая к себе. Но на лице у него ничего не смягчается.

— Да, — отвечает он. — Теперь да.

— А это что? — спрашиваю я, показывая на грудь. — Этого раньше не было.

Каин смотрит туда же, и его лицо становится еще жестче. Сам вид шрама на моем теле ему неприятен.

— Ожог от имфириона, — отвечает он. — Мирель влила его в тебя, чтобы вернуть к жизни. Твое тело было слишком холодным, душа не держалась внутри. Нужен был сильный поток, чтобы вернуть тебя обратно.

Я провожу пальцами по одной из бледных линий, и грудь тут же отзывается глухой болью. Ожог. Имфирион. Слова складываются слишком быстро, и от этого внутри становится холодно уже по-другому.

— Этот имфирион связан с тем, что ты сказал? — спрашиваю я, поднимая на него взгляд. — Ты сказал, что отдал Мирель часть себя. Это был твой имфирион?

Каин молчит всего мгновение, но этого хватает, чтобы я поняла ответ раньше, чем он произносит его.

— Да.

Его ладонь ложится поверх моей руки, закрывая шрам вместе с моими пальцами, и от этого прикосновения тянущее чувство внутри становится сильнее.

— Мирель взяла часть моего имфириона и влила его в тебя, — говорит Каин, наблюдая за моим лицом. — Это удержало тело, вернуло душу и заставило сердце отозваться. Не полностью. Пока не полностью. Но этого хватило, чтобы ты открыла глаза.

Я смотрю на его руку поверх моей, на длинные пальцы, закрывающие серебристые ветви шрама, и в голове вдруг становится слишком тихо.

Я не знаю, как на это реагировать.

Часть его имфириона сейчас во мне. Я должна спросить, больно ли ему. Должна спросить, сколько он отдал, можно ли это вернуть, почему Мирель взяла именно его имфирион и что это теперь значит для нас обоих. Но вопросов слишком много, и каждый цепляет следующий, не давая выбрать главный.

Я открываю рот, собираясь спросить хоть что-нибудь, но Каин уже встает. Его рука обхватывает мое запястье, другая ложится мне под локоть, и он тянет меня за собой так быстро, что мир сразу дергается вверх, а ноги подо мной на миг превращаются в ватные палки, которым явно не сообщили, что они снова должны держать тело. Грудь простреливает болью, и я едва успеваю ухватиться за его плечо, чтобы не рухнуть обратно.

— Каин… — выдыхаю я, пытаясь удержаться на ногах.

— Нужно идти, Селина.

Он говорит это так, будто разговор уже закончен, а все мои вопросы можно оставить на полу рядом с пледом и засохшей кровью.

— Подожди. Я только очнулась, — прошу я, морщась от нового приступа слабости.

— Именно поэтому я забираю тебя отсюда.

— Я не успела ничего понять.

— Поймешь позже.

Эти слова звучат коротко и окончательно, и я снова смотрю на него, пытаясь найти в лице хоть тень прежней мягкости. Но Каин уже смотрит на дверь, за которой ждут Мирель, Кард, Луциор и все ответы, которые он сейчас явно не собирается мне давать.

Каин ведет меня к двери, удерживая за талию так крепко, что я скорее двигаюсь туда, куда он меня направляет, чем иду сама. Он открывает дверь и выводит меня в соседнюю комнату, не давая отстраниться.

Мирель стоит у стола, сложив руки на груди, с холодным лицом, на котором раздражение уже снова спрятано под привычной собранностью. Рядом с ней Кард вытирает кровь с разбитой губы, но, увидев меня, опускает руку. У стен стоят напряженные Тарен и Лир.

— Ей нужна одежда, — требует Каин, и я замечаю, как его взгляд скользит по моей тонкой белой сорочке, которая прилипла к коже после долгого пребывания в воде. Легкая ткань изрядно порвана у подола, местами потемнела, и сейчас она больше похожа на мокрую тряпку, чем на одежду.

Тарен и Лир у стен едва заметно шевелятся, не зная, кому именно подчиняться в эту секунду — человеку, который говорит с такой жесткой уверенностью, или Мирель. Но она на удивление одобрительно кивает.

— Принесите, — произносит она коротко, глядя на стражей.

— Подождите, — останавливаю их, с трудом выпрямляясь в руках Каина.

Голос звучит слабее, чем хочется, но достаточно отчетливо, чтобы Тарен и Лир замерли у двери.

— Мой дом, — произношу я, переводя взгляд на Мирель. — Там осталась моя одежда. Если его не тронули после всего, что произошло, мне не нужно ничего из вашего. Я заберу свое.

— Прошел год, Селина, — произносит Мирель. — Твой дом никто не занимал, стоит пустой. Но вещи могли унести, за это я не ручаюсь. Хотя если хочешь, можешь отправиться туда. Вместе с Каином, — добавляет она, и в голосе слышится легкое облегчение, будто она уже рада от него избавиться. — Я прикажу подготовить дом и принести воду, если тебе вдруг понадобится ванна.

Она переводит взгляд на Каина и приподнимает бровь.

— Что-то еще, король?

— Подготовь дом, — произносит он сразу же. — Чтобы там было тепло, и никто не смел подходить без моего разрешения. Я сам прослежу, чтобы Селина восстановилась.

Кард у стены едва заметно напрягается, и я вижу, как у него дергается скула. Он явно хочет что-то сказать, но Мирель бросает на него короткий взгляд, и он сжимает губы, проглатывая слова вместе с собственной злостью. Это, пожалуй, удивляет меня не меньше остального.

— Идем, — говорит Каин.

Я не успеваю сделать шаг, как он уже снимает с себя тяжелый плащ и набрасывает мне на плечи, поправляя складки у шеи так, чтобы ни один кусочек холода не пробрался внутрь. Его пальцы скользят по моей спине, прижимая плащ плотнее, и в этом самом движении вдруг всплывает что-то далекое, еще когда мы были живы до войны, как он точно так же кутал меня в свой плащ, прежде чем отпустить. И внутри все сжимается от того, насколько тогда его руки были мягкими, а теперь они держат меня с той же силой, но уже без теплоты, которую я помню.

Я только открываю рот, собираясь сказать, что сама дойду, как он, не спрашивая, подхватывает меня на руки.

— Каин…

— Не начинай, Селина.

Я замолкаю, не понимая почему он так резок со мной. Я пытаюсь найти ему оправдание, цепляясь за первое, что приходит в голову. Что может быть все дело в Луциоре, что он просто держится перед Мирель и другими эридами.

Но нет. Каин бы никогда так со мной не говорил. Не так.

Я обхватываю его шею слабее, чем нужно, потому что пальцы все еще плохо слушаются, и позволяю вынести себя из дома.

Горы встречают нас темным силуэтом, воздух пахнет снегом, и в тот момент, когда мы оказываемся снаружи, я вдруг понимаю, что скучала по этому месту. По резкому ветру, по скрипу снега под ногами, по темным очертаниям домов.

— Туда, — тихо говорю я, поднимая руку и указывая направление, где за поворотом прослеживается узкая тропа.

Каин идет по двору, и это должно успокаивать. Он рядом. Он держит меня.

Снова вопросы поднимаются внутри. Как он покинул Грань? Что стало с Веларроном? Что с Теоденом? Почему его взгляд теперь такой?

Я хочу спросить, но не знаю, с какого из этих вопросов начать. Они путаются, накладываются друг на друга, и каждый кажется слишком большим для одного слова.

— Каин…

Он не замедляя шага, немного поворачивает голову, чтобы слышать меня лучше.

— Я здесь, Селина.

Я сглатываю, ощущая, как слова наконец выстраиваются, пусть и неровно.

— Я бегала по лесу. Искала тебя… звала, но тебя не было. Сколько времени ты уже здесь?

— Почти две недели, — отвечает он спокойно.

— Две недели, — повторяю я, осознавая, что это время для меня не существовало, и мысль о том, что он жил, дышал, действовал, пока я бродила в тумане, неприятно собирается комочком к горле.

— А как ты оказался здесь? В этом мире? Как ты вернулся из-за Грани?

— Это долгая и неприятная история, Селина. Сейчас для нее не время, — отвечает он твердо, не замедляя шага.

Я чувствую, как внутри все сжимается от этой отстраненной окончательности, и, несмотря на слабость, все еще пульсирующую в груди, поднимаю голову, глядя ему в лицо и пытаясь поймать его взгляд.

— Каин, я должна знать, — настаиваю я. — Ты здесь уже две недели, а я… я искала тебя там, в тумане, и теперь ты просто отмахиваешься? Скажи хоть что-то.

— Не сейчас, — отрезает он коротко, не оставляя места для спора. — Ты едва стоишь на ногах. Сначала дом. Сначала ты. Остальное подождет.

Я замолкаю, позволяя ему нести себя дальше, прижимаясь щекой к его груди и слушая ровное биение его сердца. Мы продолжаем путь, и вскоре тропа делает последний поворот, выводя нас на небольшую открытую площадку, где перед нами вырастает мой дом. Он одноэтажный, как и все остальные постройки Луциора, но значительно превосходящий их размерами, с широкими стенами из темного камня и крепким крыльцом, выступающим вперед. Эзар когда-то лично распорядился, чтобы именно этот дом достался мне, выделив его среди скромных жилищ. Верховный обустроил его для меня слишком щедро по меркам Луциора. Как люди покупают дорогую вещь не потому, что любят, а потому, что так удобнее держать ее довольной и под рукой.

Дверь в дом уже распахнута, видимо, кто-то успел прибежать раньше нас. Каин вносит меня внутрь, ступая по знакомым каменным плитам пола, и я обвожу взглядом просторный коридор, от которого в разные стороны отходят комнаты, ведущие в спальню и в ту отдельную комнату, где я хранила всякие человеческие вещи, привезенные Эйданом из Элмора. Там лежат стопки книг в кожаных переплетах, которые я так и не открыла, свитки с картами, серебряные украшения, непривычно яркие ткани, маленькие резные фигурки из дерева и даже стеклянные флаконы с ароматными маслами. Все эти предметы пылятся в углу, собранные в аккуратные ящики и сундуки, потому что мне никогда не хватало времени на них, а жить среди людских мелочей казалось лишним для меня.

В дальней части дома выделяется отдельная комната, ставшая еще одной привилегией, дарованной мне Эзаром, — там стоит большая каменная чаша. Все эриды мылись в горячем источнике одной из пещер, и я сама по-прежнему ходила туда, считая глупым таскать сюда воду и ждать, пока она нагреется в очаге под чашей. Но сам факт того, что Эзар это устроил, раздражал меня тогда и раздражает сейчас, потому что в этом было все его обычное «я даю тебе больше, чем другим, значит, ты должна быть благодарна и полезна».

Каин вносит меня в спальню и укладывает на постель. Матрас прогибается мягко, подушки слишком чистые на вид для комнаты, в которой долго никто не жил, и я невольно скольжу взглядом по знакомым вещам. Спальня осталась такой же скромной и строгой, какой я ее оставила, с широкой кроватью, занимающей почти всю стену, тяжелым деревянным изголовьем, небольшим камином в дальнем углу, и единственным узким окном, пропускающим сквозь толстое стекло слабый свет луны. Каменные стены стоят голыми, без лишних украшений, лишь одно старое покрывало из темной шерсти лежит свернутым на сундуке, а на полке у окна стоит единственный подсвечник с оплывшей свечой, напоминающий о тех вечерах, когда ко мне приходил Эзар.

Каин окидывает комнату быстрым оценивающим взглядом и уже поворачивается к двери.

— Отдыхай, — произносит он коротко. — Я прослежу, чтобы все было сделано.

Он выходит в коридор, начиная отдавать распоряжения четким, командным голосом, не терпящим возражений. Я приподнимаюсь на локте, наблюдая, как эриды, собравшиеся у входа, молча слушают его и тут же разбегаются выполнять указания. Все это выглядит настолько неестественно, что меня начинает мутить от странности происходящего. Эриды слушаются, делают, что им велено, стараясь не встречаться с ним глазами. Один, проходя мимо, даже слегка задевает меня плечом, и тут же отшатывается и бледнеет в ожидании удара. Каин только смотрит на него, и этого оказывается достаточно, чтобы тот бегом вылетел из комнаты.

Я сижу и думаю, что видимо пока нас не было, мир окончательно сошел с ума.

Что вообще случилось? Люди и эриды примирились? Почему Каин так свободно отдает распоряжения эридам в Луциоре? Почему Мирель это позволяет? Почему Кард молчит? Почему все вокруг смотрят на него так, будто одновременно боятся и ненавидят, но все равно подчиняются?

Вопросов столько, что они уже буквально толкаются под языком, но каждый раз, когда я открываю рот, взгляд цепляется за Каина, за его лицо в свете разгорающегося камина, за то, как резко он поворачивает голову на любой лишний звук.

И потому я пока молчу.

Сижу на краю постели, кутаясь в его плащ, и смотрю, как он разжигает камин уже сам, потому что, видимо, никто из присутствующих не делает этого достаточно быстро. Огонь наконец подхватывает сухие щепки, вспыхивает ярче, по комнате идет первое настоящее тепло, а за стеной слышится плеск воды, которую таскают в каменную чашу.

Каин окидывает комнату последним быстрым взглядом, проверяя, не осталось ли здесь еще чего то, что может помешать, задержать, раздражать его одним фактом своего присутствия, потом поворачивается ко мне.

— Раз так вышло, переночуем сегодня здесь.

— А завтра?

— А завтра решим по обстоятельствам. Ванна готова. Иди.

Это «иди» звучит как очередное распоряжение, одно из десятка, которые он уже успел раздать в моем доме так естественно, будто давно взял за правило командовать здесь всем, включая меня. Я уже собираюсь вставить слово, но Каин резко оборачивается к тем, кто еще остался в комнате.

— Все вон из дома. Немедленно.

Эриды не спорят, и молча, один за другим начинают выходить, стараясь двигаться как можно тише и быстрее, не поднимая глаз и не задерживаясь даже на миг. Последний из них плотно прикрывает за собой дверь, и в доме наконец наступает тишина, нарушаемая только потрескиванием огня в камине.

Я поднимаюсь с постели, скидывая с плеч плащ, и иду по коридору к дальней комнате, где стоит каменная чаша, уже наполненная водой, от которой поднимается густой пар. Каин останавливается за моей спиной и в следующую секунду одним резким движением разрывает сорочку. Ткань расходится с сухим треском, сползая с плеч и падая к моим ногам бесполезной тряпкой.

Я вздрагиваю скорее от неожиданности, чем от страха, и вскидываю на него глаза.

— Что ты…

— Она тебе больше не понадобится, — отвечает он так спокойно, будто разрезал бинт, а не сорвал с меня последнюю приличную преграду между мной и его новым, слишком тяжелым взглядом.

— Ты наконец скажешь мне, что с тобой происходит?

— Позже обсудим.

— Нет, мы обсудим это сейчас.

Каин не отвечает.

Он просто кладет ладонь мне между лопаток и подталкивает к каменной чаше. Я делаю шаг, потом еще один, ступая босыми ногами по влажному камню. Когда я опускаюсь в воду, тепло воды болезненно ударяет по телу, и я невольно закрываю глаза, погружаясь ниже, позволяя воде обнять меня до плеч, и только тогда поднимаю взгляд.

Каин стоит в дверном проеме.

Просто стоит, опираясь плечом о косяк, и смотрит. За его спиной темнее, чем здесь, из комнаты тянет отблеском камина, и на этом фоне его силуэт кажется вырезанным из черного металла.

Я провожу ладонью по воде, больше чтобы занять руки, чем по необходимости.

— Меня тянет к тебе, Каин, — начинаю я, злясь на саму себя за эту откровенность, но не в силах остановиться. — И в то же время я чувствую, что что-то не так. Ты рядом, и это должен быть ты, но… Не тот.

Он отрывается от косяка и делает шаг, останавливаясь у самой чаши и смотрит на меня сверху вниз, и в этом взгляде столько напряжения, что вода вокруг меня вдруг кажется холодной по сравнению с ним.

— Привыкнешь, — произносит он наконец.

— Слабое утешение.

— Это не утешение. Это факт.

— И что именно я должна принять как факт, Каин? Что ты смотришь на меня так, будто собираешься либо придушить кого-нибудь, либо…

Я запинаюсь сама, потому что договаривать оказывается опаснее, чем хотелось бы.

— Либо взять тебя прямо сейчас, — говорит он спокойно, слишком спокойно для таких слов.

Каин тянется к полке, берет деревянный ковш, зачерпывает горячую воду и, не спрашивая, выливает мне на плечо.

— Сейчас тебе нужно согреться, Селина.

Он снова зачерпывает воду, выливает ее мне на другое плечо. Тепло расползается по коже, смывая остатки инея.

— Ты пугаешь меня, Каин, — я поднимаю на него глаза, сжимая пальцы под водой. — Раньше ты злился, скрывал, давил на себя, уходил в молчание, но я чувствовала тебя. Даже когда ты прятался за камнем безмолвия… Сейчас я смотрю на тебя и вижу только цель. Словно все лишнее из тебя вырезали, оставив одну волю.

Каин наклоняется ближе, протягивает руку и большим пальцем стирает с моей щеки размокшую полоску крови, задерживаясь у скулы.

— Не все лишнее, — говорит он. — Ты осталась.

Я осторожно беру его за запястье.

— Что Мирель забрала у тебя?

Каин смотрит на мою руку на своем запястье и на миг его пальцы напрягаются.

— Чувство, которое мешало, — отвечает он.

— Какое?

Он поднимает глаза, и я уже знаю, что ответ мне не понравится.

— Жалость.

— Зачем?

— Чтобы вернуть тебя.

— Каин…

Я хочу спросить что-то резкое, но в этот миг в груди происходит толчок. Такой сильный, что я хватаюсь за край каменной чаши и резко наклоняюсь вперед, расплескивая воду. Боль проходит изнутри наружу, расходится под шрамом тонкими горячими линиями и тут же натыкается на что-то твердое. Сердце словно пытается ударить, но задевает ледяную корку, скованную вокруг него, и этот удар глохнет, ломаясь где-то глубоко внутри.

— Как вернуть ее обратно? — спрашиваю я сипло, с трудом выпрямляясь и прижимая ладонь к груди. Под шрамом все еще жжет, будто этот удар прошелся по мне изнутри раскаленной трещиной. — Если Мирель забрала твою жалость и влила ее в меня, значит, ее можно забрать обратно. Должен быть способ.

— Его нет.

— Каин.

— Селина, ее нельзя вернуть.

— Почему?

— Потому что это уже не отдельное чувство. Мирель влила его в твое тело. Оно слилось с тобой. С этим шрамом, с твоим сердцем, с той силой, которая держит тебя здесь.

Несколько мгновений я просто смотрю, опуская ладонь на грудь, будто могу нащупать под кожей чувство Каина и отделить его от себя, вернуть туда, откуда оно пришло. Но под пальцами только шрам, и где-то глубже замерзшее сердце, которое снова молчит после единственного слабого удара. Мне невыносимо от мысли, что ему пришлось пожертвовать частью себя, вырвать из собственной души жалость, только чтобы вытащить меня обратно из ледяной смерти.

Каин ставит ковш на место.

— Хватит, — произносит он. — Ты снова замерзла.

Он наклоняется, подхватывает меня под руки и помогает подняться. Уже остывшая вода стекает по коже, волосы липнут к спине, сорванная сорочка остается где-то на полу, ненужная и жалкая. Я делаю шаг из каменной чаши, и Каин сразу заворачивает меня в полотенце. Плотная ткань ложится вокруг груди и бедер, и Каин задерживает руки у моих боков чуть дольше, чем нужно. Его взгляд скользит по моему лицу, спускается к шраму, скрытому под полотенцем, потом снова поднимается к глазам.

— Держишься?

— Да.

Каин не верит, но кивает. Потом подхватывает меня на руки, уже без резкости, и несет в спальню. Он вносит меня в комнату, опускает на край постели, поправляя подушки за моей спиной, и садится рядом, устраиваясь так близко, что тепло его тела сразу обволакивает меня сквозь тонкое полотенце.

— Я скучал по тебе, — произносит он хрипло, прижимаясь губами к моему виску, и эти слова, произнесенные ровным, лишенным прежней теплоты голосом, все равно отзываются внутри меня дрожью. — Каждую секунду за Гранью. Каждую минуту, пока ты лежала там, в ледяной воде. И больше я тебя никому не отдам.

Он говорит это, уже обхватывая меня за талию, собственнически притягивая к себе, укладывая нас обоих в постель так, что мое тело оказывается плотно прижато к его груди. Полотенце сползает с плеч, но он не дает мне отстраниться, накрывая нас одеялом одним движением и фиксируя меня в своих объятиях.

Я лежу, прижатая к нему всем телом, вдыхая знакомый запах его кожи, и позволяю этому объятию поглотить меня целиком, потому что в этот момент нет ничего важнее его рук, его дыхания у моего уха и тех слов, которые он произнес, даже если они теперь звучат как приговор.