Сегодня уже шестой день, как я живу в доме Рогнара Мара, и за это время так и не поняла, как именно мне к нему относиться, потому что он до обиды вежлив со мной. И в то же время в его доме слишком много вещей, рядом с которыми невозможно забыть, кем он был и чем занимался. Иногда я нахожу на дальних полках инструменты, назначение которых не хочу угадывать, иногда взгляд цепляется за темные пятна на старом дереве, за крюки, за стеклянные сосуды с мутными остатками чего-то, о чем лучше не думать. Алхимик смотрит на меня странно, как человек, который давно привык желать знаний сильнее, чем бояться последствий, и все же теперь сам не до конца уверен, что делать с тем, что сидит у него за столом и дышит рядом.

Сейчас он сидит у окна и работает над дневником, бережно положив его перед собой. Некоторые страницы в книге толще других, потому что между ними аккуратно вшиты и приклеены высушенные растения, расплющенные временем до хрупких теней. И я уже несколько раз замечаю, как Рогнар задерживает на них взгляд дольше, чем на тексте. Он осторожно касается их кончиком ножа или деревянной палочкой, наклоняется ниже, щурится с маниакальной жадностью. Иногда он даже забывает, что я в комнате, и что-то бормочет себе под нос про структуру лепестка, про сохранность ткани, про то, что такого вида не помнит ни в одном известном ему травнике.

Я сижу напротив и смотрю то на него, то на комнату, в которой провожу уже шестой день, и чем дольше здесь нахожусь, тем сильнее чувствую досаду, потому что ответ все еще не пришел, а время уходит. Мы уже понимаем достаточно, чтобы это не утешало. Дневник принадлежал Веране. Эриде, жившей в Талмире, и чем дальше Рогнар продвигается, тем яснее становится, что Талмир — это и есть место, которое ныне является Луциором. В записях Вераны нет ничего из того, что я ожидала увидеть, никакой великой тайны, никакого древнего знания о природе эридов, никакого откровения, объясняющего, кем мы были до людей. Она пишет о том, как ходит к озеру стирать одежду, как злится на Элиара — своего эрида, который ушел рано утром за травами и пришел поздно вечером. Временами, слушая переведенные отрывки, я ловлю себя на мысли, что, если бы не имена и не знание, кто именно это писал, я бы решила, что передо мной дневник обычной человеческой девушки, живущей тихой, понятной жизнью среди своих.

— Ничего нового. И, главное, ничего из того, что ты хочешь здесь найти, — в очередной раз говорит Рогнар, не отрывая взгляда от страницы, и голос у него такой же сухой, как шуршание старой бумаги.

Я долго молчу, глядя на его склоненную голову, на седые волосы, на тонкие пальцы, которыми он придерживает угол страницы, чтобы не повредить приклеенный к ней стебель.

— А может быть, есть, и вы просто не говорите мне? — спрашиваю с подозрением.

— У меня нет причин тебе лгать, — отвечает он, поднимая на меня взгляд. — Если бы здесь было что-то похожее на ключ, я бы сказал. Поверь, меня это интересует не меньше, чем тебя.

— Хотите сказать, — спрашиваю я, чувствуя, как внутри поднимается раздражение, — что этот дневник, который так тщательно сохранился за тысячу лет, описывает просто жизнь какой-то обычной эриды, и больше ничего? Ни тайны, ни объяснения, ни хотя бы намека?

— Именно это я и говорю. Перед нами не трактат и не хроника. Это личные записи. А ты, эрида, ждешь ответа, потому что смотришь на это как на источник знания. Верана не писала его для того, чтобы давать ответы. Она писала, чтобы сохранить то, что для нее имело значение. И, судя по всему, это были не великие истины, а вещи куда более простые.

Он снова опускает взгляд к странице, проводя по строкам кончиком пальца.

— Но это не тот ответ, который ты хочешь услышать.

— Ответ… — повторяю я тихо, отводя взгляд к окну, где тусклый солнечный свет ложится на подоконник.

Я уже иногда начинаю жалеть, что потратила столько времени, сидя здесь, вместо того чтобы быть с Адарисом и хотя бы знать, где он и что с ним происходит. Пять дней подряд я питалась только тем имфирионом, что носила с собой во фриалах, расходуя его куда бережнее, чем обычно. И этот запас исчерпался. Сегодня Рогнар должен дать мне свой запас, потому что мы договорились об этом еще в первую ночь. И все же до самого этого утра я надеялась, что этот момент не наступит так быстро. В комнате у дальней стены, среди книг, стоит низкий ящик, который он открывает только сам. Там слишком много бутылочек. Узкие, широкие, прозрачные, темные, почти бесцветные и те, в которых серебристое мерцание видно даже сквозь толстое стекло. Я каждый раз отвожу взгляд, потому что боюсь додумать до конца, откуда у него столько, чей это имфирион, сколько эридов стояло за этим аккуратным запасом, и чем дольше я живу у него под крышей, тем отвратительнее мне мысль, что сегодня мне придется принять от него именно это.

Рогнар, должно быть, замечает, куда я смотрю, потому что вдруг закрывает книгу, аккуратно сдвигая ее в сторону, и поднимается со своего места. Он идет к дальней стене и открывает тот самый низкий ящик, к которому я стараюсь не приглядываться слишком долго.

Дерево тихо скрипит. Внутри блеск стекла ловит тусклый свет из окна. Алхимик перебирает бутылочки, с той же осторожностью, с какой до этого перелистывал страницы, задерживаясь на каждой на долю секунды. Потом выбирает одну, узкую, с бледным серебристым отблеском внутри, и закрывает ящик.

Оборачиваясь, он на мгновение задерживает взгляд на колбе, потом подходит ко мне и останавливается на расстоянии вытянутой руки.

— Должно быть, ты все это время задаешься вопросом, откуда у меня столько имфириона, — произносит он, протягивая ее мне, будто это что-то хрупкое и важное, а не то, что у меня вызывает отвращение.

— Задаюсь. Но знать не хочу, — отвечаю я, принимая колбу и осторожно откупоривая крышку.

Рогнар поднимает на меня взгляд поверх стекла, и в глазах его мелькает что-то трудно различимое, не то насмешка, не то уважение к этой границе, которую я сама для себя сейчас ставлю.

— Разумно, — отвечает он. — Не всякое знание стоит того, чтобы его нести.

— Вы все равно не захотите рассказывать, так зачем спрашивать?

— Возможно, и это тоже.

Я подношу колбу к губам, позволяя имфириону медленно пройти внутрь, и знакомый холодок, сразу растекающийся по телу, возвращает ясность мысли, но не облегчение. Рогнар уже отворачивается обратно к столу, давая понять, что разговор на этом исчерпан, и мне вдруг становится приятно от того, как легко мы оба принимаем это молчание, будто оно давно стало частью нашего временного, вынужденного сосуществования. Он не лезет ко мне с объяснениями, я не задаю вопросов, на которые боюсь услышать ответ, и в этой сдержанности слишком много вежливости для нас, человека и эриды, которые по всем законам должны были бы ненавидеть друг друга открыто.

Я ставлю опустевшую колбу на край стола, сажусь обратно в кресло и уже собираюсь уткнуться взглядом в раскрытые страницы, когда тишину дома внезапно разрывает глухой грохот, а следом сразу доносится короткий, сдавленный вскрик, оборванный так быстро, что можно было бы принять его за игру воображения, если бы я не слышала его так отчетливо. Все во мне мгновенно собирается в одну тугую точку. Я резко поднимаю голову и смотрю на Рогнара, и, должно быть, выражение моего лица говорит за меня прежде, чем я успеваю открыть рот, потому что он тоже замирает, хоть и всего на долю секунды, а потом слишком спокойно откладывает перо, как человек, который изо всех сил старается выглядеть естественно именно тогда, когда естественным уже быть невозможно.

За пять дней, проведенных под этой крышей, я ни разу не слышала ничего подобного. Ни шагов в соседней комнате, ни скрипа половиц, ни голосов, ни хотя бы намека на то, что в доме живет кто-то еще. Было слышно только самого Рогнара, его сухой кашель по утрам, его тихое бормотание над книгой и изредка царапанье кошачьих лап по полу. И потому теперь, услышав этот звук, во мне поднимается мгновенное, острое подозрение.

— Что это было? — спрашиваю я, не вставая пока только потому, что хочу сначала увидеть, как ответит алхимик.

— Полка в кладовой, — отвечает он после слишком короткой паузы. — Там давно перекошены крепления. Я собирался их переделать.

Я смотрю на него, прищурившись.

— Полка вскрикнула?

— Кот.

— Ваш кот умеет вскрикивать, как человек?

— Если на него свалилась половина кладовой, то он и не так закричит. У Лютика, знаете ли, редкий дар — превращать любое неудобство в трагедию на весь дом.

— Тогда я хочу это увидеть.

Я решительно поднимаюсь с кресла. Он тоже встает сразу, и именно это убеждает меня сильнее любых слов, потому что до сих пор Рогнар Мар ни разу не торопился подняться из-за стола, если только его не заставляет необходимость. Теперь же он оказывается на ногах одновременно со мной и делает шаг так, чтобы ненавязчиво оказаться между мной и дверью вглубь дома.

— Не стоит, — говорит он уже тверже. — Там беспорядок, склянки, стекло, острые инструменты. Я не хочу, чтобы ты распорола себе ногу из-за упавшего ящика.

— А я не хочу жить в доме, где из запертых комнат кричат полки.

— Элария.

Он произносит мое имя тем тоном, каким обычно пытаются остановить развитие неприятной сцены, и это само по себе уже признание, только еще без слов. Я делаю шаг вперед, и он, заметив это, напрягается сильнее, чем, кажется, собирался показывать.

— Что вы прячете?

— Ничего, что касалось бы тебя.

— Очень обнадеживает.

— Я серьезно.

— А я нет?

Несколько секунд мы просто смотрим друг на друга, и в этой короткой паузе я вижу в нем готовность защищать то, что находится за этой дверью. И это означает, что там действительно кто-то есть.

Я уже собираюсь обойти его, когда в дверь неожиданно стучат. На лице Рогнара на миг мелькает такое выражение, будто мир решил разом выдать ему все неприятности, которые он рассчитывал растянуть хотя бы до вечера. Он быстро смотрит на меня, потом на дверь, и в этом взгляде ясно читается немой приказ сидеть тихо и не вмешиваться, который, разумеется, только усиливает мое желание сделать ровно наоборот.

— Не двигайся, — бросает он коротко и идет к двери.

Я, конечно, не слушаюсь. Делаю шаг от стола, разворачиваясь так, чтобы видеть и его, и вход. Рогнар отодвигает засов и приоткрывает дверь ровно настолько, чтобы в щель сначала вошел холод, а уже потом человек. Он высокий, сухой, в лесном плаще с налипшими еловыми иголками, с обветренным лицом и тем самым жестким взглядом, который я узнаю прежде, чем успеваю назвать его про себя.

Это он.

Тот самый охотник. Тот, кто нападал на нас с Ривеном в лесу. Тот, чья стрела, чья ненависть, чье лицо с резкими, холодными чертами я слишком хорошо запомнила в тот день, чтобы ошибиться сейчас.

Он входит, прихрамывая на одну ногу, и, едва переступив порог, поднимает на меня взгляд. Наши глаза встречаются, и я вижу, как мгновенно в нем вспыхивает такое же узнавание. В этот короткий, натянутый миг у меня в голове вспыхивает одна резкая, оскорбительная мысль. Этот старый алхимик решил присвоить себе книгу, а меня сдать охотнику на эридов. Конечно. Именно так все и складывается. Слишком вежливый, слишком спокойный, слишком удобный до этой минуты, он просто ждал, когда сможет получить все сразу.

Рука охотника молниеносно взлетает к луку за спиной, и я уже разворачиваюсь, готовая в следующую секунду рвануться к ближайшему окну, но Рогнар резко перехватывает его за предплечье, останавливая движение.

— Только без сцены, Гарет, у меня и без того день вышел достаточно скверный.

Рогнар едва успевает договорить, когда дверь в глубине дома с треском распахивается. Из темного проема в комнату пулей вылетает крупный кот, черный с рыжеватым отливом на шерсти, с распушенным хвостом и бешеными глазами, и в следующую секунду с громким, яростным воплем вцепляется охотнику прямо в голень.

— Твою ж… — рявкает тот, резко дергаясь назад и пытаясь стряхнуть с себя животное, которое шипит, полосует воздух лапами и явно считает, что встретило на пороге личного врага.

— Лютик, стой! Лютик, назад! — из той же двери вылетает девушка.

Я вижу ее и на миг просто замираю. Молодая эрида, тонкая, коротко остриженная, в простой человеческой одежде, с растрепанными белыми волосами и бледным лицом, на котором сейчас вспыхивает настоящее ошеломление. Она несется за котом, едва не поскальзываясь на полу, и, не глядя по сторонам, бросается к этому клубку шерсти, сапог и ругани.

— Лютик, отцепись, ты бешеный комок шерсти! — выкрикивает она, пытаясь подхватить кота под живот, пока тот с еще большим упрямством вцепляется когтями в штанину.

Охотник зло дергает ногой, наконец отшвыривая кота в сторону, и тот, приземлившись на лапы, выгибает спину и шипит, готовый повторно броситься.

— Я же говорил, что пора избавиться от этого кота, — цедит он, тяжело дыша и глядя на Рогнара с такой злостью, будто виноват в происходящем один только он. — Когда-нибудь эта тварь все же вырвет мне кусок ноги. Это будет на твоей совести, отец.

Отец.

Я резко перевожу взгляд с него на Рогнара, потом обратно, не сразу укладывая это в голове. Отец. Этот охотник — сын Рогнара Мара. Резкий, лесной, с луком за спиной и ненавистью к эридам в глазах. У старого алхимика, сидящего над древними книгами и перекладывающего сухие растения ножом, есть сын, который гоняет нас по лесам.

И в ту же секунду мой взгляд снова соскальзывает к девушке.

К эриде.

Она уже подхватила кота на руки, прижав его к груди, и теперь наконец замирает, заметив меня. В комнате на миг становится так тихо, что слышно только тяжелое дыхание охотника и сердитое урчание кота. Я смотрю на нее во все глаза. На живую эриду в доме Рогнара.

Я не понимаю ничего.

Она тоже смотрит на меня настороженно, крепче прижимая к себе кота, а я уже чувствую, как во мне поднимается новый, резкий виток подозрения.

— Тебя держат здесь? Рогнар похитил тебя? — спрашиваю я, переводя взгляд с нее на Рогнара и обратно.

Девушка резко хмурится, задетая моим вопросом, а охотник зло усмехается, все еще потирая укушенную ногу.

— Еще лучше, — бросает он, качнув головой и стряхивая с плаща кошачью шерсть. — Одной эриды в доме ему уже мало. Теперь бывший придворный алхимик, похоже, начал собирать их парами.

Рогнар закрывает глаза на мгновение, собирая остатки терпения.

— Замолчи, Гарет, — произносит он сухо. — Ты и так уже сказал достаточно. А ты, Лейна, забери Лютика и вернись обратно в комнату.

Лейна.

Мне незнакомо ни это имя, ни сама эрида. Я бы запомнила ее, если бы видела раньше. Значит, она родилась уже после того, как я покинула Луциор и выглядит она совсем юной, лет на шестнадцать по человеческой мерке.

Она все еще стоит, бледная, напряженная, с котом на руках, и совершенно не похожа на ту, кого держат в подвале силой. Но и на хозяйку этого дома она тоже не похожа. Слишком настороженная. Слишком готовая в любой миг броситься обратно за дверь.

В этом доме происходит слишком много такого, чего не должно быть. Охотник, зовущий Рогнара отцом. Эрида, выбегающая из закрытой комнаты за котом. Сам Рогнар, стоящий между всеми нами с лицом человека, у которого разом рухнула тщательно выстроенная ложь.

И все это за одно утро.