Раннее утро приходит в Луциор без солнца, только с бледным, мертвенным светом, разливающимся по кромке замерзшего озера. Стоя у берега с киркой в руках, я смотрю на трещину, которая за ночь схватилась новым льдом.

Кард спускается со склона с откровенной скукой, а за ним спускаются еще двое эридов, одинаково бледных, с кирками на плечах.

— Это Лир и Тарен, — бросает Кард. — Постарайся не утопить их, человек. Мирель не любит, когда я возвращаю помощников не в том количестве, в каком уводил.

Тот, что идет справа, выше и шире в плечах, только хмыкает, перехватывая кирку удобнее. У него жесткое лицо и слишком неподвижный взгляд для такого молодого, это, видимо, Тарен. Второй, Лир, моложе на вид, тоньше, нервнее, и по тому, как его глаза то и дело соскальзывают к озеру, я уже понимаю, что моя затея пугает его. Кард тоже это видит, потому как его губы трогает неприятная ухмылка.

— Не дрожи так, Лир, — произносит он, наблюдая, как тот переступает с ноги на ногу, стараясь не смотреть в черную гладь подо льдом. — Лед пока держит. А если не удержит, может, этот человек сжалится и решит достать тебя со дна вместе со своей эридой.

Лир дергает плечом, крепче сжимая пальцы на древке кирки, и быстро отводит взгляд от озера, будто одно только это слово уже тянет его вниз. Тарен рядом тихо фыркает, переставляя ногу на лед и проверяя его весом, потом бросает на Карда короткий взгляд, в котором прослеживается привычка слушать и выполнять.

Я опускаюсь на колени. Первый удар отдается в плечо, в спину, в ладонь, и я сразу понимаю, что сегодняшний день будет длиннее, чем мне хочется думать.

Первые полчаса, мы рубим молча. Вокруг слышны только тяжелые удары, глухой треск льда и звук дыхания, выбивающегося из груди облаками пара. Тарен работает без суеты, как тот, кто привык к тяжелой работе и не тратит попусту силы. Лир сначала тоже рубит, но осторожнее, и всякий раз, когда кусок льда откалывается с глухим всплеском, я вижу, как он нервно стискивает зубы.

Кард стоит у самого края, иногда присаживается на валун, иногда прохаживается вдоль берега, сложив руки за спину, и следит за нами так, словно наблюдает за скучным, но в чем-то занятным представлением.

Мы продвигаемся мучительно медленно. Озеро упорно сопротивляется каждому удару, не желая отдавать мне то, что лежит под ним. Я не останавливаюсь ни разу. Тарен и Лир время от времени отходят в сторону перевести дыхание, потом возвращаются, а я продолжаю бить, чувствуя, как рукоять кирки сдирает кожу, и кровь, смешавшись с ледяной водой, делает пальцы липкими и немеющими.

— Ты сдохнешь раньше, чем доберешься до дна, — произносит Кард, когда я в очередной раз с силой выдергиваю кирку из расколотого льда. — И тогда мне придется объяснять Мирель, почему ее новый зверек решил утонуть у меня на глазах.

— Он хотя бы старается, — неожиданно тихо роняет Тарен, сбрасывая ногой кусок льда в воду.

— Занятная попытка заступиться за человека. Не припомню, чтобы ты раньше тратил слова на людей. Значит, он и правда производит впечатление.

— Я не заступаюсь. Просто говорю, что он один работает больше, чем многие.

— И именно поэтому люди так охотно умирают за свои ошибки, — лениво замечает Кард. — Они вцепляются в одну мысль, делают из нее смысл. Бьются, ломаются, стирают себя в ноль, и при этом считают это чем-то достойным. Полезная вещь, если задуматься. Иногда такие упрямцы делают за тебя всю грязную работу.

Лир в это время стоит на краю проруби, глядя вниз так, будто темная вода гипнотизирует его против воли. Лицо у него стало еще бледнее, если это вообще возможно. Я замечаю это. Тарен тоже замечает, но ничего не говорит. А Кард, конечно, не упускает случая.

— Лир, — протягивает он сладко и ласково. — Ты смотришь на эту прорубь так, будто она уже зовет тебя по имени.

— Она слишком большая, — вырывается у того прежде, чем он успевает сдержаться.

Кард вскидывает бровь.

— Надо же. Он заметил.

Лир стискивает зубы, опуская глаза.

— Под нами уже одна вода.

— Это и есть озеро. Поразительное открытие.

Лир делает резкий и злой шаг к нему, и на одно мгновение мне кажется, что он всерьез забудет, с кем говорит. Но Кард даже не двигается, только смотрит на него сверху вниз своим неподвижным распахнутым взглядом, и этого достаточно, чтобы вспышка тут же погасла.

— Еще слово, и я столкну тебя туда, — бросает Лир.

— Нет, — отзывается Кард. — Не столкнешь. Ты даже к краю подойти боишься.

Я не обращаю внимания на их перепалку.

Снег вокруг проруби уже затоптан, залит водой и кровью. Моей кровью. Ладони горят и каждый новый удар пробивает болью до локтей. Но хуже не это. Хуже, что время идет, тусклое солнце поднимается выше, тени укорачиваются, а я все еще стою сверху, все еще не коснулся ее, все еще не знаю, в каком виде она лежит там, на дне, и сохранилось ли вообще хоть что-то, что я смогу поднять на поверхность.

К полудню прорубь становится достаточно широкой, чтобы в нее можно было пролезть целиком. Тарен подходит ко мне с мотком толстой веревки в руках. Она грубая и жесткая от мороза, на концах узлы уже подготовлены. Он кивает на мои руки, на прорубь, на черную воду, в которой теперь отчетливо ходит слабое, но упрямое движение.

— Течение есть, — говорит он коротко. — Привяжем тебя, иначе унесет под лед.

Он быстро обвязывает веревку вокруг моей талии, затягивает узел, и проверяет крепость.

— Если почувствуешь, что течение уводит, сразу давай сигнал.

Наконец, он отходит на шаг, освобождая край проруби. Лир остается стоять поодаль, держась за второй конец с таким лицом, словно я собираюсь утянуть под лед и его тоже.

— Сколько раз ты собираешься туда лезть? — спрашивает он.

Я смотрю в черную глубину, в которой не отражается даже небо.

— Пока не найду ее.

Кард тихо хмыкает.

— Человеческое упрямство было бы даже достойно уважения, если бы так часто не заканчивалось трупами.

Я сжимаю зубы, чувствуя, как поднимается горячее желание врезать ему прямо сейчас, в эту спокойную самодовольную рожу, и с усилием отталкиваю его от себя, присаживаясь у края проруби и опуская ноги в воду. Холод сразу вонзается в тело тысячами игл, но я уже держусь за край, уже наклоняюсь вперед и через секунду ухожу вниз с головой.

Вода оказывается хуже, чем я представлял. Темная настолько, что уже через пару мгновений исчезает даже смутный свет проруби над головой, и я плыву вслепую, вытянув руки вперед. Течение действительно есть, и оно сразу же пытается сдвинуть меня в сторону, и если бы не внутреннее притяжение, тянущее меня к Селине, я бы уже потерялся в этой темноте. Но она тянет, и я, сжав зубы, иду за этим ощущением, пока легкие не начинают жечь.

Дна я не достигаю.

Воздух заканчивается слишком быстро. Я в ярости рвусь вверх, и вылетаю из воды, жадно втягивая воздух и трясясь от холода.

— Ну? — слышу нетерпеливый голос Карда.

Не отвечая, я снова ухожу вниз прежде, чем кто-то успевает сказать что-то еще.

Второй раз дается хуже. Тело уже знает, что его ждет, и каждое движение становится тяжелее, пальцы немеют, глаза режет от холода. Я иду глубже, чувствуя, как слишком быстро сгорает воздух, но дна снова нет. Только мороз, темнота и ощущение, что Селина где-то близко. Совсем близко. Я шарю в пустоте, в воде, в самой тьме, пока в голове не начинает биться глухая мысль, что это безумие, что озеро глубже, чем я думал, что никакой человек не достанет до дна здесь. Неужели ты всерьез решил, Каин, что придешь, прорубишь лед и просто заберешь ее из ледяной могилы?

Наверху мне уже труднее держать лицо неподвижным. Я выныриваю, хватаясь за лед обеими руками, дышу так тяжело, что в груди начинает болеть, и на мгновение действительно хочу ударить кулаком в лед, в воду, в самого себя за эту чудовищную, жалкую затею.

— Слишком глубоко? — спрашивает Тарен.

Я молчу.

— Надо же. Озеро, оказывается, не обязано подстраиваться под человеческое горе, — протягивает Кард.

Я тяжело выбираюсь из проруби, и иду к берегу, оставляя на льду мокрые следы. Лир смотрит на меня так, словно я окончательно обезумел. Тарен молчит. Кард тоже замолкает, но продолжает следить за мной взглядом.

У самого берега лежат крупные, обледенелые камни, я выбираю один из самых тяжелых, хватаясь за него обеими руками. Он норовит выскользнуть из онемевших пальцев, но я перехватываю его крепче.

Кард поднимается с валуна, щурясь, и в его лице впервые за весь день появляется внимательный, острый интерес.

— Вот теперь становится любопытно.

Я возвращаюсь к проруби, прижимая камень к груди и на мгновение смотрю вниз, где черная вода кажется еще темнее после серого дневного света.

На этот раз падение мгновенное. Камень тянет меня вниз, вода смыкается над головой, свет исчезает быстрее. Веревка тянется за мной, течение пытается сдвинуть в сторону, но камень утягивает глубже, туда, куда я прежде не мог достать. Давление наваливается на грудь, в ушах начинает гудеть, легкие сжимаются в предвкушении боли, но это чувство, тянущее меня к ней, становится все яснее. Уже не просто влечение, а уверенность. Здесь. Рядом. Еще немного.

Ноги неожиданно касаются чьего-то замерзшего тела. Камень выскальзывает у меня из рук и я тут же шарю вокруг, почти ничего не видя, только ощущая пальцами холод, ткань, волосы, ледяную неподвижность, но потом ладонь натыкается на тонкую, застывшую руку. Знакомую даже через смерть.

Я тянусь дальше, ощупываю плечо, волосы, лицо. Селина. Она здесь. Она действительно здесь. Тело лежит на дне, уложенное течением набок, легкое платье колышется в воде, волосы расплываются белоснежным облаком, и на одно короткое, безумное мгновение мне хочется просто вцепиться в нее обеими руками и рвануть вверх, не думая ни о чем. Но она не двигается.

Что-то держит ее.

Я шарю ниже, в слепой панике, уже чувствуя, как воздух в груди кончается, и натыкаюсь на другую руку, стиснувшую ее запястье мертвой хваткой.

Эзар Дарр.

Меня пробирает такая ярость, что она на миг заглушает даже страх задохнуться. Я хватаю его пальцы, пытаюсь разжать, но они сведены холодом. Легкие уже горят. В голове шумит. Перед глазами начинает темнеть еще сильнее. Я дергаю раз, второй, без толку, потом упираюсь коленом в дно, вцепляюсь обеими руками в его запястье и, вложив в это движение все, что во мне осталось, резко выворачиваю.

Пальцы поддаются не сразу. Сначала один. Потом еще. Его хватка ослабевает, и в этот момент я почти рычу в воду от злости и отчаяния. Еще одно резкое движение — и рука Эзара соскальзывает с ее запястья.

Селина свободна.

Воздуха почти нет. В груди уже не жжение, а настоящая, режущая агония, тело само рвется вверх, но я заставляю себя не отпустить ее. Быстро, вслепую, судорожно отвязываю веревку от своей талии. Пальцы не слушаются. Узел цепляется. Кажется, я сейчас просто захлебнусь здесь, рядом с ней, после всего пути, после всего льда, после всех ударов, но вдруг веревка поддается. Я обвиваю ее вокруг тела Селины, затягиваю как могу, потом дергаю изо всех сил раз, второй, третий, подавая сигнал наверх.

И только после этого, в последний момент, когда перед глазами уже начинает вспыхивать темный свет, отпускаю ее.