Мы оставляем лошадей у края леса, и дальше идем пешком, проваливаясь сапогами в снег. Луциор открывается перед нами, вырастая из скалы: низкие каменные дома, прижавшиеся друг к другу у подножия Гранного пика, темные крыши под снегом, редкие огни в узких окнах, и все это лежит в неподвижной тишине. Слева, точно вылитый из мутного стекла, застыл водопад, падающий с уступа прямо в озеро, и даже при полной луне лед на нем кажется мертвенно-белым, с синими прожилками в толще, под которыми медленно движется вода.

Адарис, щурясь, выглядывает из-за камня, потом переводит взгляд на дома, на озеро, на застывший водопад и наконец смотрит на меня в надежде, что я сейчас скажу что-то разумное, способное объяснить весь наш путь.

— И что дальше? — спрашивает он. — Как будем искать твою эриду? Ты знаешь, в каком доме она живет?

Я опускаюсь рядом, прижимаясь спиной к холодному камню, и качаю головой, глядя на темные силуэты зданий вдалеке.

— Она не дома.

— А где тогда?

Я не отвечаю, только киваю в сторону озера.

Несколько мгновений Адарис просто молчит, не веря, что правильно понял этот жест, потом поворачивает голову туда, куда я указал, смотрит на черную гладь льда, и только после этого снова уставляется на меня уже с откровенным недоумением.

— Мы проделали такой путь, чтобы ты привел меня к куску льда и с невозмутимым лицом ткнул в него?

— Ее казнил Эзар Дарр, тело Селины лежит на дне.

Я и сам понимаю, как дико это звучит. Впрочем, не более дико, чем два Эрдана, вернувшиеся с того света и идущие среди ночи через Запредельный лес к ледяному озеру в сердце Луциора. Но Адарис все равно смотрит на меня так, будто именно сейчас окончательно убеждается, что я лишился последних остатков разума.

— Ты тащил меня через Запредельный лес, привел сюда и только теперь, совершенно спокойно, сообщаешь, что она лежит на дне этого ледяного ада? И даже не говори мне, что собираешься доставать ее оттуда, потому что, если ты вдруг не заметил, озеро полностью замерзло. Полностью.

Он делает шаг назад, зло проводя рукой по волосам и снова смотрит на озеро так, будто само его существование уже кажется ему личным оскорблением. Полная луна серебрит лед, подчеркивая каждую трещину, и от этого вода под ним представляется еще более глубокой, еще более недосягаемой.

— Я заметил.

— Объясни мне. Ты что, собираешься прорубить этот лед?

— Да.

— И нырять в это озеро ты тоже собираешься?

— Да.

Адарис смотрит на меня, размышляя, не ударить ли меня прямо сейчас, пока еще не поздно.

— А ты не думал, что лед треснет у тебя под ногами, — шипит он, сдерживая голос только потому, что вокруг Луциор. — Что эриды услышат, как ты долбишь его топором, и всадят нам стрелы в спину раньше, чем ты успеешь сделать прорубь. Что там, на дне, может быть течение и тебя просто снесет, прежде чем ты найдешь хоть что-то?

— Не думал, что ты из тех, кто боится, — бросаю я, снимая с пояса топор и перехватывая его крепче.

Адарис просто замирает, не веря, что я действительно это сказал, потом зло усмехается и качает головой.

— Я не боюсь, Каин. Я просто предпочитаю не умирать как последний идиот, проломив озеро у стен города, полного голодных эридов. Это, знаешь ли, не трусость. Это редкий дар здравого смысла.

Я больше не собираюсь перед ним отчитываться, и, не тратя времени, выхожу из-за валуна. Снег под сапогами сразу начинает хрустеть громче, склон под ногами уходит вниз, к озеру, и я держусь ближе к скале. В этот момент, слыша за спиной, как Адарис тихо, но очень выразительно ругается себе под нос, перечисляя всех богов, которые должны были отговорить его ехать со мной, а затем идет следом, хотя по его тяжелому дыханию ясно, что желание развернуться и бросить меня здесь борется в нем с чем-то другим, куда более упрямым.

Подойдя к берегу, я на мгновение останавливаюсь, глядя на лед, потом осторожно ступаю на него, перенося вес сначала на одну ногу, потом на другую. Лед держит. Я прохожу еще несколько шагов, прислушиваясь к глухому, едва различимому звуку под подошвами, к собственной тяжести, к напряжению, с которым озеро принимает меня на себя. Толщина здесь достаточная, чтобы удержать меня, хотя от самого этого знания легче не становится, потому что чем толще лед, тем труднее будет добраться до воды.

Подняв голову, я смотрю в сторону, ища тот темный выступ, с которого упала Селина, и от одного взгляда на него внутри сжимается так сильно, что на мгновение становится трудно дышать. Я закрываю глаза лишь на секунду, затем снова открываю и заставляю себя сосредоточиться на другом ощущении, куда более странном.

Там, подо льдом, под толщей темной воды, меня тянет к ней и теперь это чувство только усиливается, стоит мне сделать еще шаг по льду. Оно тянет ближе к тому месту, где уходит в озеро замерзший водопад. Я вслушиваюсь в это ощущение, в странную внутреннюю нить, натянутую между мной и Селиной, и именно в этот момент замечаю, что Адарис не подходит ближе. Он остается у кромки, обходя меня по широкой дуге, ступая по льду так, словно каждый шаг требует от него усилия, и держится слишком напряженно для человека, который просто злится. Лицо у него по-прежнему раздраженное, но в этой злости теперь проступает то, что он явно не хочет показывать.

И тогда я понимаю, что должно быть, Адарис так реагирует только потому, что боится воды. Это открытие на мгновение кажется нелепым, но оно слишком явное, чтобы его не заметить.

— Даже не начинай, — бросает он резко, явно догадываясь о чем именно я думаю.

Я хмыкаю и отворачиваюсь, снова глядя туда, где подо льдом чувствую Селину.

— Будешь стоять на страже, — бросаю Адарису, не оборачиваясь. — Если кто-то появится, сразу подашь сигнал.

Слышу, как он раздраженно выдыхает, но спорить на этот раз не начинает, только отходит в сторону, ближе к берегу, где можно следить и за тропой, и за склоном над озером. Я же крепче перехватываю топор, смотря себе под ноги, в ту точку, где холодная внутренняя тяга стягивается особенно сильно, и наношу первый удар. Звук выходит глухим и тяжелым, как если бы я бил не по льду, а по камню. По поверхности разбегается белесая паутина трещин, но сам лед не поддается. Он оказывается неимоверно толстым, не меньше сорока сантиметров, спрессованным морозами так, что каждый новый удар только сильнее отдается в плечах и локтях.

Я бью снова и снова, сбивая дыхание. Деревянная рукоять начинает скользить во влажной ладони, но я думаю только о том, что Селина одновременно слишком близко и чудовищно далеко. Она подо мной, прямо здесь, и в то же время так глубоко, будто между нами стоит не просто лед и черное озеро, а целая жизнь. От этой мысли я начинаю бить еще яростнее, вкладывая в каждый удар злость, бессилие, всю ту глухую ярость, которая накопилась во мне с тех пор, как я открыл глаза в мире живых.

Лед идет тяжело. Слишком тяжело. Кажется, что за те минуты, что я колочу по нему, я успеваю только соскоблить верхний слой, и это медленное продвижение начинает сводить с ума. По спине течет пот, мгновенно стынущий под одеждой, дыхание срывается, и в какой-то момент я заношу топор слишком резко, ударяя под неудобным углом, слышу короткий сухой треск и замираю. Древко ломается у самого основания лезвия, металл выскальзывает и с глухим стуком падает на лед. Несколько секунд я просто смотрю на обломок, не веря, потом сквозь зубы ругаюсь и с силой бросаю никчемный кусок дерева в сторону, чувствуя, как внутри поднимается уже не злость, а настоящее отчаяние, от которого хочется кричать.

— Я же говорил, что это безумие, — доносится голос Адариса. — Еще немного, и сюда сбегутся все эриды этого ледяного логова.

— Они боятся воды и не сунутся сюда, — бросаю я, подхватывая уцелевшую часть топора.

— Не сунутся? — доносится сверху хриплый голос.

Я резко вскидываю голову и вижу эрида на уступе скалы. Он худой, с белыми волосами до плеч, подстриженными небрежно. Лунный свет ложится на его лицо так резко, что я сразу замечаю длинный шрам, пересекающий правую сторону от лба через глаз вниз по щеке, и этот шрам только сильнее подчеркивает его неестественно безумный взгляд. Лук у него уже натянут, стрела смотрит точно мне в лицо, и даже отсюда видно, как его фиолетовые глаза светятся с неподвижной холодностью.

— Тогда, человек, тебя, наверное, не затруднит бросить то, что осталось от топора, и подняться наверх вместе со своим другом. И без глупостей. Если кто-то из вас решит, что быстрее меня, я проверю это стрелой.

Адарис тихо ругается себе под нос, но все же отступает от льда первым, подняв руки в стороны так, чтобы этот беловолосый видел, где они находятся. А я стою на месте. Просто стою, сжимая в руке обломок топора и глядя себе под ноги, туда, где подо льдом лежит Селина. Она здесь. Так близко, что у меня от этого сводит грудь. После всего пути, после леса, снега, этой проклятой ночи я наконец дошел до нее, встал прямо над ней, и теперь какой-то эрид с луком требует, чтобы я просто развернулся и ушел. Я даже шаг сделать не могу. Если сейчас отойду, значит снова оставлю ее одну.

— Я сказал, наверх, — повторяет шрамированный уже жестче, сильнее натягивая тетиву. — Второй раз я обычно не прошу.

Я мучительно медленно разжимаю пальцы.

Обломок топора падает на лед с глухим стуком и остается лежать у моих ног. Несколько секунд я просто смотрю на него, потом делаю первый шаг вперед.

— Вот так, — доносится сверху голос эрида. — Уже лучше. Еще несколько шагов, человек, и, возможно, этот вечер закончится для тебя не так быстро, как я рассчитывал.

Я ничего ему не отвечаю. Сейчас у меня нет для него слов. Только холод во рту, тяжесть в груди и глухая ярость, от которой хочется не говорить, а рвать руками лед, камень, чужие глотки, все, что стоит между мной и Селиной.

Когда под сапогами снова оказывается снег у кромки берега, я на миг закрываю глаза. Всего на миг. Потом открываю и начинаю подниматься по склону к Адарису, ощущая каждый шаг, как собственное поражение.

Когда мы оказываемся наверху, я могу рассмотреть того эрида лучше. Он моложе, чем показалось сначала, но в этом лице нет ничего живого, только застывшая жесткость эрида, который привык причинять боль и смотреть на нее без интереса. Связка ключей на поясе тихо звякает, когда он двигается, а сам он даже не моргает, продолжая держать нас на прицеле.

— Люди, — бросает он презрительно. — Вечно суются туда, где их жрут. Удивительная глупость.

— Зато последовательная. Мы хотя бы не разочаровываем, — отвечает ему Адарис.

Эрид даже не улыбается, только склоняет голову набок, рассматривая его как любопытное насекомое.

— Идите вперед.

Он делает короткое движение наконечником стрелы, указывая направление, и мы идем, слыша за спиной его легкие шаги. Понятия не имею, куда этот эрид собирается нас вести. Я перевожу взгляд на каменные дома, прижавшиеся друг к другу. Селина жила здесь. Ходила по этим тропам, открывала какую-то дверь, поднималась по каким-то ступеням, смотрела на озеро, на застывший водопад, на те же самые крыши под снегом. Задолго до того, как люди поймали ее и притащили в Веларрон, у нее был этот город, и от одной этой мысли внутри поднимается колкое чувство, будто я слишком поздно касаюсь той части ее жизни, о которой раньше не задумывался.

Кажется, с тех дней пролетела целая жизнь. Слишком длинная и тяжелая, наполненная кровью, войной, смертью. А по человеческому счету прошел всего год с небольшим. Жалкий срок для такого количества боли.

Снег тихо хрустит под сапогами, а перед глазами вдруг встает совсем другой свет, не этот лунный, ледяной, а туманный и ранний, ложащийся на мост у реки. Я вижу Селину так ясно, будто то утро снова стоит передо мной. Белые волосы, холодное лицо, спокойный взгляд, от которого у меня тогда внутри что-то зацепилось с первой секунды. Потом вспоминается другой день. Площадь. Столб. Цепи. Толпа, жаждущая зрелища. И она, раненая, измученная, но все такая же невозмутимая. Ненависть, крики, жадные глаза и вся эта грязная человеческая жажда расправы проходили мимо нее.

Я могу сколько угодно повторять себе, что тогда все решала необходимость. Что Селина была нужна мне ради отца. Что я думал только о слезе, о последнем шансе вернуть к жизни Родена. Я могу раскладывать это по словам, как удобно для собственной совести, только память упрямо возвращает меня к простому и куда более мерзкому факту. Я видел ее взгляд и все равно привел в тот проклятый дом. Сам. Своими руками отдал в место, где ее приковали, где над ней проводили эксперименты. От этой мысли меня снова прошивает холодом, только уже изнутри. Я иду между домами Луциора, в сердце ее мира, и чувствую вину так ясно, что она становится осязаемой.

Больше всего сейчас мне хочется одного. Найти ее. Прижаться к ней всем телом, крепко обнять, уткнуться лицом в ее волосы и просто держать, не отпуская. Я скучаю по Селине так, как ни по кому и никогда не скучал при жизни. Гораздо сильнее, чем вообще считал для себя возможным.

Знаю, что Селина существует где-то там, за Гранью. И все же здесь, в этом мире, я чувствую только пустоту утраты, знакомая каждому, кто лишился той, кого любил.

Я не сразу замечаю, как мы останавливаемся у одного из домов, ничем снаружи не примечательного, если не считать того, что дверь у него тяжелая и окованная железом. Одной рукой эрид распахивает ее, второй толкает меня между лопаток наконечником стрелы.

Я вхожу первым, Адарис сразу за мной, и после холода озера, тепло помещения, болезненно ударяет в лицо. Дом оказывается просторнее, чем казался снаружи. В камине горит огонь, отбрасывая на стены теплые рыжие отсветы. У дальней стены стоит широкий стол, заваленный бумагами, на другом разложены карты, прибитые к дереву и прижатые ножами по углам. На стене висят мечи и копья, а в стороне я замечаю наш веларронский щит с черным драконом на потемневшем поле, и от одного этого вида внутри сразу поднимается настороженность.

У стола, не оборачиваясь на шум, стоит эрида. Высокая, статная, в белоснежной одежде с белыми волосами, стянутыми в тугую косу на затылке. Она склонилась над бумагами, одной рукой придерживая лист, другой медленно ведет пальцем по строкам, не обращая на нас никакого внимания, будто наш приход для нее лишь досадная помеха, но не неожиданность. Позади нас дверь захлопывается с глухим стуком. Шрамированный эрид опускает лук, но не настолько, чтобы мы об этом забыли.

— Нашел этих двоих самоубийц у озера, — произносит он, небрежно кивнув в нашу сторону. — Один долбил лед в озере, второй топтался рядом.

Только теперь эрида у стола поднимает взгляд. Сначала лениво и без интереса, но уже в следующее мгновение ее лицо меняется. Совсем чуть-чуть, едва заметно, и все же я успеваю увидеть, как ее глаза расширяются.

— Дариан?

Адарис сразу вскидывает бровь, и по его лицу видно, как его уже начинает утомлять привычка других видеть в нем брата.

— Мимо, эрида. Я Адарис. А ты, если память меня не подводит, Мирель Вран. Хладница, что служила змеюке Дояне.

Эрида смотрит на него еще несколько секунд, потом склоняет голову набок, и выражение ее лица снова становится равнодушным.

— Возможно, — отвечает она небрежно. — Я уже забыла, как ее звали. Людям я давно не служу.

Она делает шаг в сторону, оставляя бумаги на столе, с слишком спокойным лицом, на котором даже удивление выглядит чем-то чуждым.

— Но куда занятнее другое, — продолжает она, разглядывая Адариса. — Прошло больше века, а ты почти не изменился. Выглядишь, конечно, хуже, но ни на день не постарел.

Адарис хмыкает и скрещивает руки на груди с той небрежной наглостью, за которой обычно прячет настороженность.

— Ты тоже не особо рассыпалась.

— Это все из-за твоего брата. Наслышан? Из-за него нас гнали как собак, а тех, кого не успевали загнать, ловили и вспарывали ради слезы. Но теперь мы здесь. Мерзнем, голодаем, зато не стареем, как прежде. Можно считать это приятным бонусом.

— Да уж, — тянет Адарис, оглядывая комнату, оценивая, насколько далеко простирается их нынешнее величие. — Впечатляющий взлет. От цепей к ледяной норе и трофейному щиту на стене.

За спиной раздается короткий глухой удар. Шрамированный эрид без лишнего предупреждения толкает его древком лука в плечо, достаточно сильно, чтобы это не сошло за случайность. Адарис резко оборачивается, глаза его вспыхивают, но прежде чем он успевает ответить, Мирель поднимает руку, останавливая обоих.

— Осторожнее, Кард. Он мне пока нужен целым.

— Зачем ты вообще с ними разговариваешь, Мирель? Ты же знаешь, что мы делаем с людьми, — бросает шрамированный, лениво прокручивая лук в ладони.

— Я хочу знать, для чего человек среди ночи рубит лед над моим озером.

— Я хочу достать тело Селины, — говорю я, наблюдая, как эрида отреагирует на имя.

Кард усмехается с холодным презрением, будто я только что подтвердил его худшие представления о людях.

— Я же говорил, люди поразительные существа, — произносит он с издевкой. — Готовы лезть в ледяную могилу, ломать себе кости, тонуть в черной воде и умирать ради того, что давно уже принадлежит дну.

Мирель прищуривается, не обращая внимания на его слова.

— Селины Эйвен?

— Да.

На этот раз по лицу Мирель проходит ясная тень неприязни. Совсем короткая, но я успеваю ее увидеть. Она медленно выпрямляется, складывая руки за спиной.

— Селина была предательницей и не заслуживает ничего другого, кроме как лежать на дне озера. По ее вине погибло слишком много эридов, так же она утащила под лед нашего Верховного.

— Я пришел за Селиной и заберу только Селину, — произношу я твердо, стараясь, чтобы в моем голосе она не услышала угрозу. — Больше никого здесь не трону, мне не нужен ваш город, и ваши счеты с ней. Мне нужна только она.

Мирель смотрит на меня несколько долгих секунд, потом ее губы едва заметно изгибаются.

— Думаешь, мы боимся тебя, человек? Кажется, ты забыл, где именно находишься.

Ее взгляд внимательно скользит по моему лицу, со спокойствием хищницы, которая уже решила, чем закончится эта ночь. И мне все меньше нравится то, в какую сторону движется этот разговор.

— Уведи этого, — говорит она Карду, кивнув в сторону Адариса.

— Что? — тут же вскидывается Адарис. — Нет, даже не думай. Оставлять его наедине с вами я не собираюсь.

— Какая трогательная преданность, — ровно замечает Мирель, даже не глядя на него. — Кард.

Шрамированный, без лишних слов подходит ближе, и Адарис делает резкое движение плечом, собираясь стряхнуть его руку еще до того, как тот ее коснется.

— Только попробуй.

— С удовольствием, — спокойно отвечает Кард.

— Иди, Адарис, — бросаю я, уже понимая, что сопротивляться сейчас бессмысленно, а его сопротивление только ухудшит наше положение.

Он смотрит на меня, явно раздумывая, не сошел ли я окончательно с ума, потом зло усмехается, отступая на шаг.

— Если через пять минут ты не выйдешь живым, я сочту это личным оскорблением.

Кард толкает его к двери, и Адарис, оглянувшись на меня еще раз, все-таки выходит. Через мгновение дверь закрывается, и в комнате остаемся только мы с Мирель, и в этой тишине ее присутствие ощущается так же остро, как холод ледяного озера. От этой эриды исходит что-то странное, сразу цепляющее меня на каком-то глубинном уровне, которому я пока даже не могу подобрать название. В ней чувствуется какая-то тяжелая сила, и на миг мне приходит мысль, что, возможно, именно так эриды слышат в людях имфирион. Если это так, то у Мирель он особенно осязаемый.

Она обходит стол, останавливаясь напротив меня, и несколько секунд просто смотрит, проверяя, не дрогну ли я теперь, когда мы остались наедине.

— Ты упрямый, — говорит она наконец. — И в тебе есть слишком сильное чувство, чтобы его можно было спутать с чем-то обычным. Оно тянет тебя к ней, я слышу это в твоем имфирионе настолько ярко, что даже странно, как ты сам еще не сгорел от него.

Она склоняет голову набок, изучая меня с тем же холодным интересом, с каким, наверное, смотрела бы на редкий клинок.

— Любовь, доведенная до одержимости, всегда пахнет одинаково, — продолжает она. — Голодом, болью и готовностью умереть, если это приблизит тебя к желаемому хотя бы на шаг. Ты пришел сюда не за телом, человек. Ты пришел за последней вещью, которая удерживает тебя самого от распада.

Я сдерживаюсь, чтобы сразу не начать спорить, потому что это не одержимость. По крайней мере, я сам до сих пор называю это иначе. Любовью. Потерей. Тем, без чего все остальное в моей жизни давно потеряло смысл. Но, глядя на Мирель и слыша, как спокойно она разбирает меня по частям, я понимаю, что сейчас любое возражение прозвучат слишком слабо и только дадут ей лишний повод копаться глубже.

Эрида смотрит на меня еще мгновение, потом отходит к столу, и медленно проводит пальцами по его краю.

— Я позволю тебе выйти на лед, человек. Более того, дам помощников, которые разрубят его быстрее, чем ты со своим жалким топором, — говорит она, скользнув по мне внимательным взглядом, в котором вдруг появляется слишком удобная для меня уступчивость. — Если тебе нужно поднять тело Селины со дна, ты его поднимешь.

На миг мне кажется, что я ослышался. После ее слов о предательстве Селины я ждал чего угодно, только не этого. Еще несколько минут назад меня держали под прицелом, а теперь эта эрида вдруг сама предлагает то, ради чего я пришел в Луциор. Так не бывает. Не здесь. Не с ней. И уж точно не просто так.

— Что ты хочешь за это? — спрашиваю я прямо.

Знаю, что, чтобы она не потребовала я пойду на все, лишь бы достать Селину. И если придется остаться здесь, если придется стать их должником или сделать то, что мне будет противно, я все равно соглашусь, потому что я уже сделал свой выбор, еще тогда, когда впервые замахнулся топором на черный лед.