Я хожу по залу так быстро, что сам себе напоминаю зверя, которого загнали в клетку и теперь еще пытаются убедить, что он должен вести себя достойно, потому что он, видите ли, король, а короли не орут среди ночи, не швыряют со стола кубки и не хватаются за голову, когда у них из-под носа уходит человек, которого они уже однажды похоронили, а потом, как выясняется, и не хоронили вовсе. На мне поверх ночной рубахи кое-как затянут тяжелый темный халат, волосы лезут в глаза, в висках стучит так, будто пожар до сих пор полыхает не в конюшне, а у меня в черепе. А Валден, сухой, прямой, застегнутый до самого горла даже в этот час, стоит у стола с таким лицом, словно не замок среди ночи всполошился и не король едва не сорвался в погоню, а просто нерадивый мальчишка снова не выучил урок и теперь заслуженно получает выговор. Эрис стоит в стороне, тоже сонная, бледная, с накинутым на тонкую сорочку плащом.

— Ваше Величество, — произносит Валден уже в третий раз за последние несколько минут тем самым голосом, от которого даже взрослому человеку хочется немедленно признаться во всех грехах с детства, — я все еще не понимаю, что именно здесь происходит. По тревоге поднят двор. Конюшня горела. Стражник без сознания. Вы требуете немедленно собрать людей, но не изволите толком объяснить, за кем именно хотите отправить отряд. Сначала вы, нарушая все установленные распорядки, посылаете людей в Запредельный лес искать какого-то пропавшего повара, а теперь среди ночи готовы поднять гарнизон из-за некоего пленного, о котором Совет даже не был поставлен в известность. Что это за пленный, ради которого сам король готов сорваться в погоню?

Я останавливаюсь так резко, что край плаща хлещет меня по ногам, и поворачиваюсь к нему, чувствуя, как внутри снова поднимается эта знакомая, вязкая ярость, потому что он говорит разумно, по всем проклятым правилам, а я от этого только сильнее хочу чем-нибудь запустить в стену. Про повара он, конечно, вспоминает именно сейчас, и от одного этого у меня в груди неприятно дергает, потому что старика так и не нашли, и вина за это сидит во мне уже вторые сутки, не давая дышать спокойно. Девчонка тогда стояла передо мной вся в слезах, хватала за рукав, просила найти отца, и я пошел против Валдена, против порядка, против чертового совета, потому что не мог иначе, потому что если я и король, то не только для тех, у кого есть земли и титулы, и теперь старик все равно пропал, а мне это припоминают как опрометчивость, словно беда человека это просто неудобный пункт в свитке распоряжений.

— Это был не какой-то повар, — говорю я сквозь зубы. — Это был человек, которого просили найти. И я не собирался сидеть и ждать, пока ваши писцы решат, достоин ли он поисков.

— А теперь, — Валден даже не повышает голос, и от этого хочется заорать еще сильнее, — вы хотите повторить то же самое. Не объясняя, кого именно преследуете, не называя ни имени, ни причины. Вы ведете себя так, будто одно ваше беспокойство должно стать достаточным основанием, чтобы среди ночи собрать вооруженных людей и гнать их неизвестно куда. Я вынужден напомнить вам, что король не может позволять себе действовать подобным образом.

— Вынужден, — повторяю я, смеясь от злости. — Конечно, вынуждены. Иначе ночь прошла бы зря.

— Тео, — тихо произносит Эрис, подходя ближе и мягко касаясь моей руки, — не на него сейчас злись.

Я закрываю глаза на миг и провожу ладонью по лицу, пытаясь собрать себя обратно в человека, а не в клубок ярости на двух ногах, но перед глазами все равно стоит двор, пламя, Каин в седле, его прыжок через стену, и вслед за ним второй, и у меня внутри до сих пор не укладывается, что я снова смотрел в спину тому, кого хоронил собственными руками.

Валден, конечно, ничего не понимает. Я не сказал ему про Каина. Не сказал про Адариса. Не сказал, что во дворе у нас оказался еще один оживший мертвец с лицом старого портрета, да еще и с таким выражением в глазах, словно его вытащили не из гроба, а из самой преисподней. И как я должен это объяснить? Сказать спокойно, что у нас, вероятно, нарушились законы жизни и смерти, а потому мне срочно нужен отряд? Он решит, что я либо пьян, либо окончательно лишился рассудка. Но и молчать выходит не лучше, потому что теперь я стою перед ним, сжимаю кулаки и требую людей на погоню за пленным, который уже, по сути, и не пленный вовсе, а унесшаяся в ночь катастрофа в двух лицах.

— Мне нужен отряд, — повторяю уже глуше, заставляя себя говорить не криком, а словами. — Немедленно. Несколько быстрых всадников. Без труб, без знамен, без половины двора на хвосте.

— Куда? — спрашивает Валден.

Я молчу на секунду слишком долго, и он замечает это, конечно замечает.

— Вы даже не знаете, куда они ушли, — говорит он.

— Знаю достаточно.

— Недостаточно для того, чтобы поднимать гарнизон.

Я уже собираюсь рявкнуть на него так, что он сам забудет, как дышать, когда Эрис встает между нами и поднимает на Валдена свои усталые, но ясные глаза.

— Сейчас не время мериться правотой. Во дворе был пожар, двое опасных мужчин сбежали, и один из них действительно был пленным. Этого пока достаточно, чтобы выдать королю людей без допроса по форме. Остальное он объяснит потом.

Валден переводит взгляд на нее, и я вижу, как его раздражает уже одно то, что она говорит разумно именно там, где я сам готов только швыряться словами.

— Потом, леди Эрис, может оказаться слишком поздно думать о том, что должно было быть решено сейчас. Мне необходимо понимать, кого именно преследуют мои люди и ради чего. Потому что в эту самую ночь на столе у меня лежат донесения из Арвалиса, из Кайора и из приграничных деревень, и во всех них одно и то же. Количество больных Вороньей хворью переросло в эпидемию. Это больше не отдельные вспышки. Это зараза, которая уже идет по дорогам и рынкам. Люди кашляют кровью, чернеют на глазах, а вы предлагаете мне думать не о них, а о некоем пленном, чье имя даже не называете?

Эти слова бьют точнее, чем все остальное, потому что я и сам знаю о болезни, знаю слишком хорошо: видел свитки, слышал отчеты, когда речь заходила об Арвалисе откуда все и началось. Воронья хворь уже не похожа на беду где-то далеко, она уже ползет к нам, и я должен думать о ней, должен, мать его, сидеть над картами, решать, кого перекрывать, куда слать лекарей, где ставить заставы, а вместо этого посреди ночи смотрю, как мой мертвый брат уходит из замка, и требую коней, как простой солдат, который знает только одно — догнать. Мне тошно от самого себя за это раздвоение, за то, что одно горе не дает заняться другим, за то, что в голове сразу слишком много лиц, старик из леса, больные из Арвалиса, Каин, Эрис, люди во дворе, и от каждого тянет в свою сторону.

— Я думаю о людях, — говорю я хрипло. — Все время думаю.

— Тогда думайте, как король, — отвечает Валден.

После этих слов в зале становится тихо так резко, что я слышу собственное неровное дыхание, слишком резкое для человека, который должен сейчас говорить размеренно и мудро. Эрис осторожно касается моей спины, и от этого простого прикосновения меня отпускает совсем немного, ровно настолько, чтобы я не вцепился Валдену в ворот. Он, конечно, прав, и все же я не могу просто сесть и ждать, пока рассвет принесет мне еще один список мертвых, больных и пропавших.

Я подхожу к столу, упираюсь в него ладонями и смотрю на разбросанные свитки, в надежде найти ответ, как быть одновременно королем и не камнем.

— Хорошо, — говорю наконец. — Не весь гарнизон. Только десяток лучших всадников. Это вы можете мне дать.

— Нет, Ваше Величество, — отвечает Валден, даже не меняясь в лице. — Сейчас важнее больные. Отряды нужны для того, чтобы доставлять лекарства в зараженные дома, сопровождать лекарей и удерживать порядок там, где люди уже начинают паниковать, а не для того, чтобы гнаться за неизвестно кем в ночи по одному вашему слову. И вы тоже останетесь здесь, потому что к утру в замок прибудут новые донесения из Арвалиса, а также старосты из ближних деревень.

Я смотрю на него в упор, уже не различая, что раздражает сильнее, его правота или то, как уверенно он опирается на нее. Он же, не дожидаясь ответа, делает шаг к столу, легко поправляет один из свитков длинными пальцами.

— Если с рассветом поползут слухи, что король сам помчался ловить какого-то пленного, пока у людей чернеет кровь, вы потеряете доверие своего народа, а сейчас это опаснее любого беглеца.

Я стискиваю край стола, и на миг всерьез думаю, что сейчас все-таки сорвусь, скажу ему наконец правду, швырну ее как камень прямо в это бесстрастное лицо, скажу, что беглец этот мой мертвый брат, который почему-то снова дышит, и еще один, о котором лучше бы Валдену вообще не знать, потому что тогда вся эта ночь развалится окончательно.

— Прекрасно, — говорю я наконец, и голос у меня выходит уже усталым. — Тогда, может быть, вы еще и распишете мне, когда именно мне разрешено дышать?

— Когда угодно, пока это не вредит короне, — отвечает Валден, и, клянусь, если бы Эрис не стояла так близко, я бы, наверное, все-таки врезал ему.

Она чувствует это раньше, чем я сам успеваю сделать хоть шаг, мягко сжимает ткань у меня на рукаве. Валден переводит взгляд с меня на нее, коротко кланяется, считая разговор оконченным.

— К утру будьте готовы к совету, Ваше Величество.

Я стою неподвижно несколько секунд, глядя, как он скрывается за дверью так, будто одним взглядом могу заставить его вернуться и дать мне повод наконец высказать все, что думаю о его выдержке, и его проклятом умении быть правым именно тогда, когда мне меньше всего это нужно. Потом слышу за спиной тихий, странный звук, не то кашель, не то сдержанный вдох, и сразу поворачиваюсь к Эрис. Она прикрывает рот пальцами, опуская глаза, потом бледнеет сильнее прежнего и на миг хватается за край стола, словно пол под ногами качнулся.

— Эрис?

— Ничего, — говорит она слишком быстро, что настораживает меня. — Просто голова закружилась.

Я подхожу ближе, уже забыв и про Валдена, и про его свитки, и про собственную злость. Она стоит передо мной слишком хрупкая в этом ночном полусвете, с растрепанными волосами, босыми ступнями на холодном камне и лицом, которое мне кажется утомленным сильнее, чем должно быть после одной тревожной ночи.

— Ты не здорова, — говорю я тише, всматриваясь в нее.

— Теоден…

— Не спорь. Ты бледная.

Она отводит взгляд, не желая, чтобы я так внимательно на нее смотрел, и это только усиливает мое беспокойство. Я сразу вспоминаю ее усталость в последние дни, и внутри у меня холодеет так быстро, что на мгновение все остальное, Каин, побег, совет, болезнь в городе — отступает в тень перед одной простой и страшной мыслью, а вдруг и она тоже.

— У тебя жар есть? Кашель?

— Нет у меня кашля.

— Я слышал. И ты едва на ногах стоишь.

Я снимаю с плеч плащ и набрасываю ей на плечи, не слушая слабого возражения, запахивая плотнее у горла, будто это может защитить ее не только от холода, но и от всего того, что уже ползет по городу.

— Нужно идти спать, — говорю я уже мягче, поправляя край плаща у нее на плечах. — Немедленно. Я позову Марту, пусть принесет горячей воды, отвар, что угодно. И утром тебя посмотрит лекарь.

— Не нужно лекаря, — слишком быстро отвечает она.

Я хмурюсь.

— Эрис.

Она опускает голову, и я вижу, как пальцы сильнее сжимают край моего плаща.

— Я просто устала, — говорит она. — Ночь тяжелая, вот и все.

Я осторожно кладу ладонь ей на спину.

— Пойдем, — говорю тихо. — Хотя бы ляжешь. А утром посмотрим.

— Ты тоже должен лечь.

Я коротко усмехаюсь.

— Видимо, нет. Мне, как выяснилось, нужно думать, как король. А тебе сейчас нужно перестать делать вид, что с тобой все в порядке.

Она устало выдыхает и позволяет мне повести ее к двери. Я следую рядом, чувствуя, какая она легкая под моей рукой, и думаю уже не о Валдене, не о совете и даже не о Каине, а только о том, что если с ней тоже что-то началось, я этого не вынесу.