Ривен снова и снова дергает запястьем, пытаясь нащупать слабину в веревке, которой его, как и нас, привязали к кольцу, вбитому в стену. Слышу, как этот упертый эрид скрипит зубами, выворачивая кисть, упрямо упираясь ногой в доски. Я тоже не сижу без дела, хотя со стороны это, возможно, выглядит именно так, потому что большую часть времени просто думаю, перебирая в голове одно и то же. Как выбраться отсюда, добраться до Луциора, достать тело Селины со дна озера, привезти ее обратно в Веларрон и наконец лечь рядом с ней самому. Пять действий, которые в голове выглядят легко, если раскладывать их одно за другим. Сначала разорвать или ослабить веревки, потом выйти из сарая так, чтобы не поднять шум, потом найти лошадей и оружие, потом уйти за стены раньше, чем Теоден обнаружит пропажу, а дальше уже только север, дорога, холод, Луциор, черная вода и Селина. Все просто, если не думать о том, что между каждым из этих шагов встанут люди, стража, расстояние, усталость, а в конце меня ждет работа могильщика для той, которую я люблю больше собственной жизни.

Адарис сидит едва двигаясь, и в тусклом свете лампы, стоящей на перевернутом ящике у стены, и я слишком хорошо вижу, что происходит у него внутри, потому что у человека, которого ударили в самое уязвимое место, всегда остается один и тот же взгляд. Кажется, его пугает уже не сам уход Эларии, а то, как спокойно она это сделала. Он долго молчит, а потом вдруг поднимает на меня взгляд и смотрит, будто мысль, которую он до этого молча жевал, наконец стала для него невыносимой.

— Кто такой, этот Рогнар Мар? — спрашивает он наконец.

Я отвечаю не сразу, потому что это имя и сейчас отдает во рту старой горечью, а в памяти поднимается слишком многое, что я предпочел бы оставить в той жизни.

— Бывший придворный алхимик Веларрона, — отвечаю, пытаясь вытянуть руки из веревки. — Служил еще при моем отце. Изучал все, что касалось природы эридов. И… пытал их долгое время.

Адарис смотрит на меня в упор, и даже в тусклом свете я вижу, как едва заметно дергается угол его рта.

— Ты знал. И то есть вот так спокойно позволил отпустить Эларию к нему?

Ривен на секунду перестает дергать веревку и поворачивает голову в мою сторону, словно ему тоже интересно, как именно я собираюсь это объяснять.

— Это в прошлом, — отвечаю я. — Рогнар действительно изучал эридов, но это было во времена его службы моему отцу. После его отстранения он просто выращивает травы и делает лекарства.

Ривен у стены тихо фыркает, возвращаясь возиться с узлом.

— Какая трогательная вера в человеческую порядочность, — тянет он, снова выворачивая кисть и морщась от того, что веревка содрала с него половину кожи. — Один старый любитель резать эридов вдруг становится безобидным травником, потому что сменил дворец на огород. Звучит очень успокаивающе, человек. Особенно если не вдаваться в детали и не вспоминать, что люди обычно по своей натуре не меняются.

— С ней отправилась Велла, — отрезаю я. А она не позволит, чтобы с Эларией что-то случилось. Велла не стала бы делать ничего, что разочаровало бы меня. Она слишком привязана к моему мнению

— Почему ты так уверен? — раздраженно спрашивает Адарис из угла.

— Эта девушка поливала нивелии у моей могилы собственной кровью. Читала молитвы у склепа, рылась в том, что не смела бы даже трогать, если бы была хоть немного разумнее, и в конце концов вытащила меня из смерти. Это не доказательство?

Ривен тихо цыкает языком и качает головой.

— Любовь, — произносит он, будто пробует это слово на вкус и оно ему совсем не нравится. — Странное человеческое чувство, из-за которого вы чаще всего и творите самые нелепые, безрассудные вещи.

Я слушаю его и думаю, что он говорит о любви, но то, что я вижу в Велле, давно уже не похоже на любовь, в ней есть только одержимость. Я сжимаю челюсти, глядя на свет, мерцающий в лампе, но вместо огня перед глазами встает другой день, тот день, когда мне исполнилось девятнадцать. Отец уже решил отправить меня подавлять нарастающий мятеж в Арвалисе. Я стоял в зале, слушая его сухие указания, и в голове вместо музыки праздника крутились только карты границ, списки отрядов и имена тех, кто мог предать.

После совета я спустился в архивы за старыми свитками о предыдущих бунтах и уже собирался уйти, когда вдруг услышал легкий и беззаботный смех, совершенно неуместный для этого каменного подземелья. Я обернулся и увидел девушку, на пару лет младше меня. Она сидела на краю стола, болтая ногами, и вышивала серебряной нитью что-то на куске светлой ткани, напевая под нос старую балладу. И во всей этой картинке было что-то такое, что заставило меня забыть, зачем я пришел. Я сделал шаг ближе, намеренно цепляя каблуком камень, чтобы звук разнесся под сводами, и она тут же сбилась с мелодии, поднимая голову, и в этот момент я впервые увидел ее светлые глаза с зеленым отливом. Она улыбнулась так, словно я был всего лишь запоздалым посетителем архива, а не наследником трона.

Дочери архивариуса было шестнадцать и сколько я себя помню ее длинные, тонкие пальцы постоянно оставались в мелких следах от иголок. С Веллой всегда было о чем говорить, и все свое свободное от государственных дел время я проводил с ней. Она могла часами рассказывать о прошлом, вытаскивая из архивов такие детали, о которых я никогда бы не узнал сам. Мы говорили о королях из хроник, о глупости войн, перебирая старые свитки и иногда споря, когда она упорно отстаивала свою точку зрения. Я смеялся вместе с ней и однажды поймал себя на мысли, что рядом с Веллой не чувствовал себя ни наследником, ни будущим королем, а просто человеком, с которым можно спокойно провести время. Она всегда была рядом, приносила мне пироги из кухни, если знала, что я пропустил обед, и иногда, проходя мимо, невзначай задерживалась, чтобы смахнуть с моего плеча несуществующую пылинку.

Возвращаясь в свои покои, я каждый раз обнаруживал в кармане очередной вышитый ею платок. За пару месяцев их накопилось столько, что ими можно было обеспечить половину дворца.

Но всему приходит конец, и мой наступил в тот момент, когда Валден настойчиво мне напомнил, что будущему королю не положено сближаться с дочерью архивариуса, и что наше с ней общение уже дало повод для разговоров. Я должен думать о брачных союзах, о необходимости укреплять государство и двор не простил бы мне этот выбор. Я понял это раньше, чем она, и, возможно, именно поэтому поступил так жестоко и расстался с ней.

Но Велла не приняла этого.

Она продолжала приходить в архивы, где я работал со свитками, появляясь будто случайно, с новым платком в руках, и говорила, что это просто подарок, без обязательств. Она спокойно улыбалась, но в ее глазах было твердое упрямство, и она решила, что мой отказ — лишь временная ошибка.

Велла появлялась в коридорах тогда, когда я меньше всего этого ждал, делая вид, что разговаривает со служанкой, а сама следила за мной взглядом. Вечерами ждала в саду, приносила отвары, когда я болел, но которые я не просил.

Ее присутствие постепенно стало навязчивым.

Я начал избегать мест, где она могла появиться, но она находила способ быть рядом через случайные встречи, которые уже не казались случайными. Велла не обвиняла меня, но и не принимала границу, которую я провел. И со временем это перестало быть просто чувствами. Это стало настойчивым преследованием.

И это продолжалось месяцами.

Ривен вдруг зло дергает веревку всем телом, вырывая меня из мыслей.

— Проклятье, — тихо ругается он сквозь зубы, изворачивая кисти. — Люди научились вить крепкие веревки. Эту так просто не разорвать.

Я, не переставая возиться с собственным узлом, поднимаю взгляд на Адариса, который, все это время неподвижно сидит в углу, в надежде пробуравить в моей голове дыру.

— Что собираешься делать, когда выберешься? — спрашиваю я, не утруждая себя мягкостью, потому что сейчас в ней нет никакого смысла.

— Пойду искать Эларию, разумеется, — отвечает он так, словно сам вопрос звучит нелепо и оскорбительно.

— Не стоит. Если Рогнар узнает в тебе Эрдана, а он наверняка узнает, то заподозрит, что слеза эриды не такая уж легенда. А это очень плохо отразится на Эларии.

— И что тогда предлагаешь?

— Я пойду к ней, — внезапно бросает Ривен, перестав на миг бороться с веревкой. — Сарен мне голову свернет, если с Эларией что-то случится. Он доверил мне присматривать за ней, пока сам остался в Элморе.

В это время я замечаю, как Адарис резко хмурится.

— Сарен? Этот эрид еще жив?

— А ты его знаешь?

Адарис качает головой.

— Лично — нет. Но знаю, что он был очень важен для Эларии.

Замечаю, как Адарис сильнее сжимает пальцы, и по этому едва заметному жесту становится ясно, что упоминание Сарена задевает его куда сильнее, чем он хочет показать.

Я знаю, что Ривен близок к Селине. Этот эрид осмелился пробраться в замок, чтобы вытащить ее, попал в ловушку Рогнара. Его протыкали крюками прямо у нее на глазах. А в последний момент, перед тем как мои воины совершили залп болтов, Ривен спас Селину, столкнув ее в обрыв на выступающее дерево. Она рассказывала мне об этом, и когда я смотрю на него сейчас, во мне нет ревности, только благодарность за то, что он спас ее. Дал ей возможность добраться до Веларрона, чтобы я увидел ее еще раз.

— А ты что собираешься делать? — спрашивает у меня Ривен, уже перетерший одну из прядей веревки до белесого пуха.

— Отправлюсь за Селиной, — отвечаю не раздумывая.

Ривен сначала даже не понимает, серьезно ли я, и это видно по тому, как у него на лице на миг застывает странное выражение между усмешкой и растерянностью, будто он ждет, что сейчас я поясню, что это не более чем шутка или усталый бред.

— Так она же… — начинает он и не договаривает, потому что в тот же миг мы оба видим, как Адарис резко поднимается со своего места. Веревка за его спиной сразу натягивается до сухого скрипа, а он, стоя в полоборота к нам, смотрит уже не на нас даже, а куда то мимо, в ту точку, где заканчивается терпение.

— Я больше не собираюсь здесь сидеть.

— Ты поаккуратнее, — мотает головой Ривен. — Кольцо вбито крепко. Руки себе вывернешь.

— Я не собираюсь выламывать руки, — отвечает Адарис и в следующую секунду он резко вскидывает ногу и бьет по лампе, что лежит на перевернутом ящике. Стекло с хрустом раскалывается, и вырвавшееся на волю пламя мгновенно перекидывается на рассыпанную по полу солому. Огонь вспыхивает, облизывая край настила, и жар от него в один удар меняет воздух в сарае, вытесняя сырость дымом.

— О, великолепно, — выдыхает Ривен, таращась на растущий огонь с таким видом, будто не может решить, восхищаться этим ходом или проклинать его. — Нет, я, конечно, всегда за красивые решения, но подпаливать конюшню, пока мы все еще внутри, это уже уровень, до которого даже я редко дохожу.

— Ты с ума сошел, — говорю я резко, подаваясь вперед и глядя, как языки пламени бегут по соломе все дальше.

— Теоден твой брат. Он не даст тебе умереть, когда увидит пожар, — бросает Адарис, даже не оборачиваясь ко мне.

В ответ на эти слова дверь конюшни резко распахивается, ударяясь о стену, и внутрь, щурясь от внезапного жара, вваливается стражник, растрепанный, сонный, в наброшенном поверх рубахи кожаном жилете, и с перекошенным от страха лицом. Он на миг замирает, уставившись то на огонь у стены, то на нас, то на разбитый фонарь, и тут же срывается на визг, хватая ведро.

— Да вы совсем сдурели, — рявкает он, зачерпывая из бочки воду и выплескивая ее на пламя. — Что вы устроили? Проклятье, король мне голову с плеч снимет, если вы тут помрете.

Вода шипит, солома оседает, но огонь не гаснет до конца, только злее расползается в стороны сизым дымом, и стражник снова ругается сквозь зубы, отбивая сапогом тлеющий клочок у стены. Тяжело дыша, он мотает головой, не понимая, с какого именно безумия этой ночи ему теперь начинать разбираться. Потом, спохватившись, лезет к поясу, и выхватывает нож.

— Сейчас освобожу, только не вздумай бежать, — бормочет он, подбегая ближе ко мне.

Он режет веревку у кольца, оставляя руки связанными. Потом сразу бросается к Ривену, затем к Адарису.

— Вон отсюда, живо, — рявкает он, махнув ножом к двери.

Мы вылетаем наружу один за другим, в ночной воздух. Стражник идет последним, оборачиваясь на дверь и явно собираясь снова вернуться за водой, но я резко разворачиваюсь к нему боком и с силой врезаюсь ему плечом в грудь, сбивая равновесие, и сразу же бью лбом в нос. Он захлебывается воздухом, вскидывая руки, и я, не давая ему опомниться, наваливаюсь всем телом, придавив плечом к стене конюшни, пока он окончательно не обмякает, потеряв сознание.

Ривен, нагнувшись, подхватывает нож с земли, а я сразу опускаюсь на одно колено и подставляю ему запястья. Он быстро срезает остаток веревки, и я тут же забираю у него клинок. Не теряя времени, перерезаю путы сначала на его руках, потом у Адариса.

Ривен растирает затекшие запястья, морщится, потом вскидывает на нас глаза, и на его лице появляется дерзкая решимость.

— Ну, господа, мне туда, — говорит он, кивнув в сторону темной улицы. — Было приятно иметь с вами дело. Искренне надеюсь, что до рассвета вы не умрете, потому что мне будет обидно терять таких занятных знакомых.

И, не дожидаясь ответа, исчезает, срываясь с места так быстро, что через миг в темноте остается только слабый шорох его шагов да колыхнувшаяся тень у стены.

Я провожаю его взглядом всего секунду, потом замечаю у дровяного навеса короткий колун, с потертой деревянной рукоятью. Беру его без колебаний, и киваю Адарису в сторону конюшни, где за дощатой перегородкой уже тревожно мечутся кони.

— Нужно бежать. Возьмем лошадей.

Он кивает без лишних слов и мы бросаемся к стойлам, срывая засовы. Лошади в панике бьются о перегородки, и я хватаю первую попавшуюся уздечку, накидываю ее на шею вороного жеребца, который рвется в сторону выхода.

И именно в этот момент со стороны внутреннего двора раздаются крики. Кто-то орет про пожар, кто-то про узников, кто-то требует воды, и среди этого суматошного гама вдруг прорывается голос, который я узнаю раньше, чем вижу самого человека. Теоден вылетает из бокового прохода едва босой, в ночной рубахе, поверх которой наспех наброшен темный плащ, волосы растрепаны, глаза злые и еще не до конца проснувшиеся, но уже ясные настолько, что он мгновенно понимает все. За ним бегом выходит Эрис, такая же наспех одетая, в светлом платье под легким плащом, с распущенной косой, выскользнувшей из-под капюшона.

— Каин, стой! — орет Теоден. — Да ты совсем рехнулся? Стой, я сказал!

Но я уже вскакиваю в седло и даже не оборачиваюсь к нему. Если сейчас начну слушать его, что-то объяснять или хотя бы на миг увижу в нем брата, а не помеху, мы уже никуда не убежим.

Адарис взлетает на серую кобылу следом за мной, и мы срываемся с места, направляя лошадей к арке выезда из заднего двора, где в обычные дни ездят слуги и подвозят сено. Позади снова слышу Теоденов крик, уже яростнее, потом металлический звон, чей то приказ перекрыть ворота, и сердце у меня сжимается, потому что, конечно, они не дадут нам просто вылететь в ночь на глазах у всей стражи. У самых ворот уже выскакивают двое караульных, один тянет тяжелый засов, второй вместе с подоспевшим конюхом наваливается на створку, смыкая проход быстрее, чем мы успеваем проскочить.

— Влево, — бросаю я Адарису, резко осаживая коня и уводя его от закрывающейся арки.

Мы одновременно сворачиваем, и лошади уносят нас вдоль стены, мимо колодца, штабеля пустых бочек и кучи дров. За спиной уже слышу, как Теоден тоже требует коня, как стража мечется, не понимая, ловить нас, тушить конюшню или выполнять сразу все, а Эрис, перекрывая общий гул, кричит что-то про северную калитку.

Значит, соображает быстрее многих, значит, скоро перекроют и там.

— Нас зажмут, — бросает Адарис, оглядывая двор одним быстрым, расчетливым взглядом.

Я тоже смотрю и замечаю у боковой стены тяжелую телегу с бочками для воды, оставленную после вечерней работы у самого ската, где двор уходит вниз к хозяйственной ограде. Старый деревянный навес там почти сгнил, а за ним, если память меня не подводит, низкая часть внешней стены, и камень в ней местами треснул еще в ту зиму.

— За телегой, — говорю я. — Сбей ее.

Мы уходим к телеге с двух сторон, и я, перехватив колун, со всего размаха бью по подпорке у колеса, уже треснувшей от сырости. Адарис в этот же миг разворачивает лошадь, та вскидывается и бьет копытами, а потом всем весом наваливается в задок телеги. Та сначала только кренится, но потом одно колесо соскакивает с каменного упора, и тяжелая, полная бочек телега с грохотом идет вниз по скату. Бочки срываются одна за другой, врезаются в навес, и вся эта масса с чудовищным треском сносит гнилые стойки и влетает в слабый участок стены.

Камень не выдерживает, целый кусок кладки, и без того старой и сырой, вываливается наружу вместе с бочками, открывая рваный пролом шириной в два коня, заваленный обломками, но проходимый. На миг весь двор замирает от этого грохота, даже крики сбиваются.

— Пошел! — рявкаю, ударяя коня пятками.

Конь прыгает по обломкам. Адарис идет сразу следом на серой кобыле, и еще через мгновение мы оба уже мчимся снаружи, по узкой темной тропе за стеной. Позади снова поднимается крик, теперь уже совсем другой, бешеный и неверящий, Теоден орет мое имя так, словно еще надеется, что одним голосом способен вернуть меня назад, но я не оборачиваюсь. Передо мной ночь, склон, редкие голые деревья и дорога, уходящая между хозяйственными сараями вниз к реке, и только это сейчас имеет значение.

Мы пускаем лошадей в галоп, пригибаясь к шеям, чтобы не потерять скорость на спуске. Я знаю, что за нами пошлют погоню, что Теоден не остановится, что эту ночь нам еще не раз попытаются перекрыть, но сейчас мы вырвались, а этого достаточно, чтобы дальше решать уже на ходу.

— Куда? — бросает Адарис сквозь ветер.

— Сначала вниз, к старой мельнице, — отвечаю я, поворачивая голову к черной линии гор на севере, едва различимой на фоне ночного неба, и ответ приходит без колебания, потому что с самого начала он был только один.

— А потом в Луциор.