Ночь ложится на Калдор, скрывая нас черной пеленой, но мне от этого не легче, потому что даже сейчас в темноте я все еще рискую встретиться взглядом со стражником или редким прохожим возвращающимся домой из трактира.

И несмотря на то, что глаза мои сейчас черные под действием настойки, я все равно не могу идти спокойно по улицам этого города. Больше сотни лет я не была здесь, и за это время слишком многое изменилось до неузнаваемости. Где раньше улица уходила мягким изгибом к лавкам, теперь стоит каменная стена нового двора, где был низкий дом с резными ставнями, вырос двухэтажный, с массивной крышей и непривычно широким крыльцом, а там, где в памяти у меня всегда тянулся узкий проход между садами, теперь лежит ровная выложенная дорога, по которой удобно везти телеги.

Велла идет быстрым шагом, но по тому, как она то и дело сжимает пальцы на краю плаща, как слишком отрывисто поворачивает голову на каждый звук, я понимаю, что она напряжена до предела. Конечно, напряжена. Если их король узнает, что она вытащила меня у него из-под носа, ей это дорого обойдется. Но все же она идет, не останавливаясь, и от этой упрямой человеческой храбрости у меня внутри поднимается странное чувство, в котором смешиваются благодарность и недоумение, потому что я до сих пор не понимаю, зачем она так легко ввязалась помочь мне.

У поворота к южным воротам Велла резко сворачивает с главной улицы в сторону стоянки, где под навесом дремлют телеги. Я сначала думаю, что она хочет обойти патруль, но она уже уверенно идет к широкоплечему мужчине в грубом дорожном плаще, который, привалившись к колесу, жует что-то, и лениво поглаживает серую лошадь по шее. Услышав шаги, он поднимает голову, проводит взглядом по нам обеим, задерживается на моем лице чуть дольше, чем мне нравится, и медленно выпрямляется, поправляя ремень на поясе.

— Нам нужно в Долкар, сейчас же, — требует Велла, протягивая ему монету. — Быстрая дорога, без лишних остановок, без разговоров с постами, и так, чтобы к рассвету мы уже были у северной окраины. Заплачу вдвое, если довезешь молча.

Мужчина принимает монету, перекатывает ее между пальцами, и медленно кивает, принимая решение без лишней суеты, словно такие ночные поездки для него обычное дело.

— В Долкар так в Долкар, госпожа, — произносит он, уже обходя телегу и проверяя упряжь ловкими сильными руками. — Дорога сухая, лошади свежие, за пару часов доберемся, если стража у ворот не начнет задавать лишнего. Сядете тихо, лиц не светите, и тогда доедем без приключений. Меня зовут Матис.

Я замираю, чувствуя, как внутри все на мгновение стягивается в тугой узел. Долкар. Это слово звучит так буднично из его уст, будто речь идет о соседней улице, а не о месте, куда меня сейчас уведут все дальше от Адариса, которого я только обрела после целой вечности. Я перевожу взгляд на Веллу, и она уже успевает шагнуть к телеге, словно для нее здесь все ясно, кроме моего промедления.

— Я думала, Рогнар Мар живет в Калдоре, — говорю я, подходя ближе и стараясь, чтобы голос звучал спокойно, хотя внутри уже поднимается беспокойство.

— Рогнар давно живет в Долкаре. Всего пара часов пути. — отвечает Велла, поправляя выбившуюся прядь и быстро оглядывая темный переулок за моей спиной.

Сжимаю пальцы на краю плаща. Пара часов звучит почти смешно по меркам века, который у меня украли, и все же именно сейчас эта дорога кажется слишком длинной. За эти часы я окажусь далеко от Адариса, а он останется там, связанный, злой, только-только вернувшийся ко мне из смерти и снова оставленный мною ради того, что пока существует лишь как хрупкая надежда, спрятанная в старой книге.

Отвожу взгляд на кучера, который уже затягивает ремни и тихо ворчит на одну из кобыл, похлопывая ее по крупу. В груди поднимается сопротивление, как инстинкт, тянущий меня обратно, в сарай, к Адарису. Но отступать уже некуда. Книга со мной. Велла готова вести. Ночь пока держит нас под своим покровом. Я медленно выдыхаю, собирая себя из тревоги, вины и растерянности, потом подхватываю сумку крепче и забираюсь в телегу.

Велла садится рядом, Матис щелкает языком, лошади тянут вперед, колеса мягко вздрагивают на первых камнях, и Калдор медленно начинает отплывать назад, растворяясь в ночи.

✦✦✦

— Ему можно доверять? — запоздало спрашиваю я, не сводя взгляда с дома алхимика. Ведь я эрида, и я понятия не имею, как он отреагирует, когда увидит меня здесь, на собственном пороге. Еще и время позднее, почти неприличное для визита, но Велла, кажется, знает, что делает, потому что вместо передней двери уверенно ведет меня через задний двор, и останавливается у черного входа.

Она стучит три раза в дверь и наклоняет голову, прислушиваясь, не раздастся ли шагов внутри.

— Рогнар, может быть, не самый благородный человек в Веларроне, и даже не самый приятный, но знает, что делает. Если он заинтересуется, а я уверена, что да, он согласится помочь. И даже платы за это не потребует.

Я смотрю ей в затылок, на сложные косы, на выбившуюся прядь у виска, и хмурюсь сильнее.

— Почему?

Велла снова стучит в дверь, теперь громче, и на этот раз в стуке уже слышится нетерпение. Потом выдыхает, бросая взгляд на темные окна.

— Он очень долгое время изучал таких, как ты. Половину жизни, если не больше. Это друг моего отца. И о вашей природе он знает больше любого человека в Веларроне. Может быть, больше, чем кто-либо вообще из живущих.

Замечательно, думаю я, чувствуя, как внутри медленно поднимается холодное, вязкое раздражение. Изучал таких как я. Интересно, каким именно образом? И что ему помешает сделать со мной то же самое, если он увидит во мне удобный случай, который сам пришел к нему на порог добровольно?

Имя Рогнара Мара не говорит мне ничего, кроме того, как на него отреагировал Ривен, а этого уже вполне достаточно, чтобы не ждать от встречи ничего приятного. И все же я пришла сюда не за тем, чтобы доверять ему или не доверять, а за тем, чтобы получить ответ, и мне безразлично, насколько он мерзок, насколько неудобен и сколько в нем человеческой гнили. Главное, чтобы взамен он не потребовал с меня того, чего у меня нет. А у меня действительно нет почти ничего. Только эта книга, пять фриалов с запасом имфириона, да несколько бутыльков с настойкой для глаз, которые отдал мне Ривен перед уходом.

Велла снова стучит, уже настойчивее. Я перевожу взгляд с двери на ее пальцы, которые она уже не раз сжимала и разжимала за этот путь, и, подавшись вперед, все же задаю вопрос, который не дает мне покоя с самого начала.

— А ты? Почему ты мне помогаешь?

Я не свожу с нее глаз, потому что этот вопрос давно уже сидит во мне занозой, и чем дольше мы ждем у двери человека, который половину жизни изучал таких, как я, тем сильнее мне хочется понять, что движет самой Веллой, зачем ей тащить меня через ночной Веларрон, рискуя головой.

— Я же говорила, — отвечает она

, не отрывая взгляда от двери, — я люблю все древнее, а еще мне любопытно, что может быть написано в этой книге, учитывая, что она написана на Риен’даре.

Я моргаю, не сразу понимая, о чем она говорит.

— На чем?

— Ты не знаешь язык собственного народа? — спрашивает она с удивлением.

— Нет, — отвечаю, ощущая, как нелепо и сухо звучит это короткое слово.

Велла морщит лоб, явно пытаясь понять, шучу я или нет, потом качает головой и тихо выдыхает.

— Ты эрида, и ты должна знать такие вещи. Вы ведь не всегда были среди людей. Логично, что у вас был собственный язык, на котором вы говорили между собой, до того как начали жить с нами.

Конечно я понимаю, что книга написана на древнем языке, но даже не знаю его названия, и это звучит глупо: человек знает, а я, эрида, не знаю такой простой вещи о своем народе.

Я смутно помню, как в Ордонансе нас учили истории, но почти все, о чем нам говорили, было связано с людьми, с их королями, войнами, союзами, с тем, как мы пришли к ним и какое место заняли рядом, а не с тем, чем мы были до этого. Нам говорили, что эриды вышли к людям во время войны, что мы сами втянули себя в их конфликт. Нам рассказывали о Халевире Эрдане, о том, как мы помогли ему одержать победу и создать Веларрон. На этом все обрывалось, потому что дальше начиналась уже привычная история о службе, порядке и долге, в которой не было места вопросам о том, куда делась наша прежняя жизнь, была ли она вообще и почему о ней никто никогда не говорил.

Велла снова поднимает руку, собираясь постучать еще раз, но стук уже не успевает сорваться с ее пальцев, потому что дверь открывается и на пороге в полосе тусклого света возникает высокий худой мужчина в наспех накинутой темной мантии.

Он сутулится сильнее, чем должен человек его роста, будто годы провел не за столом даже, а под тяжестью собственных мыслей. Лицо у него вытянутое, изрезанное морщинами, волосы седые, и торчат в беспорядке, а длинные пальцы, лежащие на дверном косяке, испачканы чем-то темным, похожим то ли на сажу, то ли на засохший настой.

Он щурится спросонья, переводя взгляд с Веллы на меня, и сон быстро сходит с его лица.

— Велла Линд, — произносит он хрипло, еще не до конца выпрямившись. — Если ты являешься ко мне в такой час, значит, либо королевский дворец наконец сгорел, либо ты принесла что-то, ради чего стоило меня разбудить.

Его взгляд снова падает на меня, теперь уже пристальнее, слишком пристальнее, задерживается на моем лице, на волосах, на глазах.

Велла делает шаг вперед.

— Нам нужна ваша помощь. У нас есть кое-что, что вас заинтересует, что-то очень редкое.

Я стою молча, ощущая на себе его взгляд, и за это короткое мгновение успеваю подумать, что, может быть, еще можно не произносить вслух, кто я такая, потому что сейчас во мне действительно нет ничего, что сразу выдало бы эриду, глаза затемнены настойкой, лицо скрывает тень капюшон, волосы рыжие, и только холод кожи может предать меня, если он вдруг решит коснуться моей руки. Но мысль эта кажется мне слишком наивной для человека, который, по словам Веллы, изучал таких как я большую часть жизни, и, наверное, уже не глазами распознает нас, а каким-то другим, выработанным годами чутьем.

Рогнар смотрит долго, а потом медленно кивает внутрь дома, отступая с порога.

— Заходите. Не люблю обсуждать редкости на сквозняке.

Велла проходит первой, и я, задержавшись на мгновение у порога, все же вхожу следом. Дом тут же смыкается вокруг меня плотным, тяжелым теплом, в котором смешиваются запахи сушеных трав, горячего воска, старой бумаги, золы и чего-то горького, лекарственного, въевшегося, кажется, даже в стены. Здесь тесно от вещей, потому что вдоль стен тянутся полки, заставленные склянками с мутными настоями, коробами, мешочками, свертками, на столе под лампой лежат раскрытые книги, медные щипцы, ножи, ступка с темным порошком, у дальнего окна висит связка сушеных корней, а у очага стоит низкое кресло, заваленное бумагами так, будто хозяин давно уже перестал делить дом на место для жизни и место для работы. Ничего уютного в этом нет, но все в нем дышит привычкой к уединению и многолетнему труду, и я сразу понимаю, что этот человек живет среди своих опытов дольше, чем среди людей.

Рогнар закрывает за нами дверь, задвигает тяжелый засов и только после этого проходит к столу, зажигает еще одну лампу, и теплый дрожащий свет ложится на его лицо, вытягивая морщины.

— Теперь, — произносит он, опираясь длинными пальцами о край стола, — я хочу услышать, что именно, по мнению Веллы Линд, стоит того, чтобы будить меня среди ночи и приводить в мой дом эриду.

На этом слове я невольно замираю. Все внутри на миг собирается в тугой холодный узел, и я успеваю подумать, что вот сейчас начнется, сейчас в его голосе проступит то знакомое человеческое отвращение, жадность, научный интерес или хотя бы осторожный страх, но он не делает ничего, а только стоит напротив, склонив голову, и ждет, словно уже назвал очевидное и не видит смысла превращать это в сцену.

Велла бросает на меня быстрый взгляд не обращая внимание на то, что алхимик распознал мою личность.

— Покажи книгу.

Я не двигаюсь еще мгновение, ощущая на себе внимательный взгляд Рогнара, слишком спокойный для человека, который только что впустил в дом того, кого когда-то изучал как опасную редкость, потом все же расстегиваю сумку и достаю книгу, держа ее обеими руками перед собой. Я не протягиваю ее ему, только осторожно раскрываю на середине, позволяя лампе осветить темные строки.

— Вы знаете язык, на котором она написана?

Рогнар сразу протягивает сухую руку, но я не спешу отдавать книгу, и эта короткая заминка, почему-то делает воздух в комнате плотнее. Он смотрит не на меня, а на раскрытые страницы, потом все же поднимает глаза, и в них появляется тень нетерпения, как у человека, который привык, что ему не доверяют.

— Это вам нужна помощь, не мне, — говорит он негромко, выпрямляясь. — И если хотите, чтобы я что-то увидел, дайте ее сюда.

Он запускает руку в карман мантии и достает оттуда небольшой складной прибор, тонкую оправу из потемневшей бронзы с двумя круглыми стеклами, не похожими на привычные украшения знати, скорее на инструмент мастера. Стекла слегка мутноваты по краям, а одна дужка заменена короткой цепочкой, и видно, что вещь старая, многократно чиненная, любимая, потому что он обращается с ней очень бережно. Я смотрю на это странное приспособление дольше, чем стоило бы, потом все же кладу книгу ему в руки.

Алхимик подносит книгу ближе к лампе, разворачивает ее так, чтобы свет падал ровно на страницы, цепляет стекла к глазам, щурится, листает сначала осторожно, потом все быстрее, и я вижу, как меняется его лицо, как в нем пробуждается то особое напряжение, которое бывает у людей, наткнувшихся на нечто невозможное. Бумага тихо шуршит под его пальцами, лампа потрескивает, Велла задерживает дыхание рядом со мной, а он все листает, переворачивая страницы ногтем, наклоняясь к свету, потом наконец выдыхает сквозь зубы, качнув головой.

— Поразительно… Откуда это у вас? Не припомню, чтобы нечто подобное когда-либо проходило через архивы Веларрона. Даже в Ордонансе после произошедшего ничего такого не обнаружили, хотя вынесли его весь до основания.

Ордонанс… Я слышала об этом от Кирана, который иногда тайком приходил в Веларрон уже после падения Золотого века. Он рассказывал, что школу закрыли, вычистили до основания, и люди Дариана вынесли оттуда все, что показалось им ценным, а уже потом, когда страх улегся и над руинами перестали стоять караулы, туда потянулись жители, таща кто доски, кто мебель. От прежнего Ордонанса очень быстро осталась одна разграбленная оболочка с выбитыми окнами, и сорванными дверями.

— Это не копия, — продолжает Рогнар, проводя пальцем по страницам. — И не поздняя компиляция. Чернила старые, но хорошо сохранены.

— Вы можете это прочесть? — спрашивает Велла, подаваясь вперед и с трудом удерживая нетерпение.

Рогнар хмыкает, снова поднося страницы к лампе.

— Не все сразу. Но достаточно, чтобы понять главное. Это Риен’дар, сомнений нет. Мне понадобится время.

Я смотрю на него исподлобья, сдерживая желание вырвать книгу обратно просто потому, что слишком многое в его голосе начинает напоминать мне людей, которые, увидев редкость, уже мысленно перестают считать ее чужой собственностью.

— Мы ее нашли, — говорю я негромко, и он поднимает на меня внимательный взгляд. — И просто принесли ее вам. Так что не пытайтесь сделать вид, будто теперь она принадлежит вашему столу только потому, что вы умеете разбирать буквы.

Уголок его рта дергается в усталой улыбке. Он осторожно закрывает книгу ладонью, словно успокаивая слишком живое существо.

— Разумно, — произносит он. — Значит, вы хотя бы не глупы. Это уже облегчает дело. Если вас тревожит сохранность книги, вы можете остаться в моем доме, пока я буду ее переводить.

Я смотрю на него молча, и от одной только мысли, что мне придется остаться здесь, под этой крышей, среди его склянок, ножей и записей, у человека, который всю жизнь изучал таких, как я, мне делается холоднее, чем от ветра снаружи. Быть в доме Рогнара уже кажется ошибкой, терпимой лишь потому, что выбора у меня почти нет, но остаться здесь… Он, должно быть, читает это по моему лицу, потому что склоняет голову, глядя на меня спокойно.

— Вижу, вы наслышаны обо мне, — говорит он, проводя сухим большим пальцем по краю переплета. — Не переживайте. Все это осталось в прошлом. Я не собираюсь бросаться на вас с крюками только потому, что вы переступили мой порог. Возраст, знаете ли, делает человека бережливее. Даже в дурных привычках.

Велла, до этой минуты молчавшая и следившая за ним с напряжением, наконец решается вмешаться, и я по одному движению ее плеч уже понимаю, что она сейчас скажет нечто куда более опасное, чем следовало бы говорить так рано.

— Ей нужен имфирион. Она не может добывать его сама. У вас же есть запасы, насколько я знаю?

Рогнар переводит взгляд на Веллу, потом на меня, и я вижу, как в его лице что-то едва заметно меняется, будто разговор, до этого опасный, но все еще академический, наконец коснулся того, что пахнет настоящей ценой. Он медленно снимает свои стекла с глаз, складывает их и убирает обратно в карман.

— Есть, — говорит он наконец. — Но с чего вы решили, что я так просто ими поделюсь?

— Потому что вам тоже нужно то, что есть у нас, — говорит она. — Книга. Вы сами сказали, что не видели ничего подобного ни в архивах, ни в Ордонансе. Если в ней есть то, о чем вы думаете, вы не отпустите нас просто так и не станете делать вид, будто вам это безразлично.

Рогнар хмыкает, отходя от стола к полкам с книгами.

— Девочка. Интерес не равен благотворительности. — произносит он, проводя пальцами вдоль ряда корешков, останавливаясь на отдельно стоящем ящике с откидной крышкой. — Интерес не равен благотворительности. Да, книга меня занимает. Да, я хочу ее прочесть. Но имфирион не сушеная мята, которую можно отсыпать в бумажный кулек из любезности. У любой капли есть цена, и уж вы, если пришли ко мне с такой просьбой, должны были это понимать.

Крышка медленно опускается, и в теплом свете лампы я вижу внутри несколько узких стеклянных сосудов. Жидкость в них кажется почти бесцветной, но стоит пламени дрогнуть, как в глубине вспыхивает бледное серебристое мерцание, слишком знакомое, чтобы перепутать его с чем-то другим. И от одного этого вида у меня под кожей проходит тихий ток, болезненный и манящий сразу. Рогнар замечает это, и, не говоря ни слова, берет один сосуд двумя пальцами, поднимает на уровень глаз, проверяя прозрачность.

— Итак, — произносит он негромко. — Теперь решим, насколько вы готовы доверять человеку, о котором, как я вижу, вы слышали слишком много.