— Если когда-нибудь надумают переименовать камень повинности, его стоит назвать в твою честь, Элария. Вот бы кого ставить в пример. Наш образец упрямства. — Далия говорит негромко, но ее слова разлетаются по строю быстрее, чем сигнал тревоги. — Ты его носишь чаще, чем все остальные вместе взятые. Скоро резьбу на цепи подправят специально под твой ворот.

Она смотрит на меня с лукавой улыбкой, будто ей доставляет удовольствие быть в центре этого представления, которое она устроила по среди учебного зала. Остальные девочки цепенеют, одни стараются отвести глаза, другие, наоборот, выпрямляются еще сильнее, будто опасаются, что их тоже могут наказать. Я стараюсь стоять ровно, но тяжелая базальтовая плита давит на ключицу, а цепь врезается в кожу на шее. Свет отражается от мраморных стен, он всюду — белое бельмо, от которого не укрыться, такое же и на полу, и на потолке, даже в нашей форме. В Ордонансе всё белое, будто и сами мы должны стать прозрачными, слиться с этим светом и исчезнуть в нём.

— В следующий раз она, наверное, и у виселицы кому-нибудь руку подаст.

— Далия, угомонись, — бросает Мирель с ленивым равнодушием, словно ей надоело слушать одну и ту же мелодию изо дня в день. Она стоит чуть дальше, плечи узкие, волосы в тугом хвосте. — Ты сама этот камень таскала не меньше других. Или память короткая?

Далия фыркает, будто Мирель просто досадное препятствие в ее маленьком спектакле, и отворачивается, нарочито плавно закидывая белую косу за плечо.

— Старайся не сжимать плечи… и дышать реже, — шепчет Виена, не отрывая взгляда от пола, — тогда шея меньше болеть будет. Главное не трогай цепь, если наставница заметит, сразу добавит еще час.

Я и так стою, не двигаясь, словно сама сделала из того же базальтового камня, что и плита. Даже кивнуть Виене в ответ слишком большая роскошь: если шевельну головой, цепь тут же вонзится глубже, боль отзовется в плечах и ключице. Лучше вообще не шевелиться и не дышать.

Наставница Рейлин выходит в центр зала, держа в руках серебристую указку и девочки все разом выпрямляются.

— Сегодня в Ордонансе будет особый урок, — она словно коршун, проходится взглядом по нашему строю, — Иногда кто-то из вас забывает, для чего он здесь. Думает, что может выбирать между долгом и сочувствием, между порядком и жалостью. Думает, что эрида может позволить себе каплю слабости ради зрелища на городском рынке.

Внутри все сжимается. Мало ей нацепить мне плиту на шею, мало этого ежедневного позора, так теперь еще будет выговаривать при всех, читать лекцию для устрашения.

— Элария, — голос наставницы вычленяет меня из строя, — ты нарушила главный принцип хладницы. Ты забыла, что мы не судим и не спасаем. Ты забываешь, для чего тебе дана эта сила. Пусть эта плита напомнит тебе, что долг хладницы — молча служить, а не вмешиваться в людские дела.

Я медленно поднимаю взгляд, хотя она этого не просит. Да, я нарушила правила. Да, вмешалась в человеческий конфликт, да, стою здесь с этой плитой на шее, но внутри все равно нет раскаяния. Потому, что не жалею. Не тогда, не сейчас. Пусть Рейлин говорит о долге, пусть ставит меня в центр строя, пусть делает из меня урок для всех. Все равно я не могла иначе. Слишком хорошо помню, как тот мальчишка искал среди людей поддержки, как хватался за воздух и подштопанный мешок. Наверное… я какая-то неправильная. Эта мысль тихо поднимается внутри, будто я давно её знала, но не решалась произнести. Если в нас действительно не должно быть сочувствия, значит, то, что я чувствовала тогда, — ошибка и слабость. Кто-то может видеть в этом слабость, изъян, то, что нужно выжечь из меня, пока не поздно. Но я вспоминаю лицо мальчика, его страх, и понимаю, что поступила бы так же.

Не могу выкинуть из головы и взгляд того незнакомца, в котором мелькнул холодный, почти хищный интерес, когда мои пальцы легли ему на горло. Его эмоции до сих пор тлеют где-то в груди и не отпускают. Он не был похож на нищего: плащ дорогой, чистый, движения слишком уверенные для бедняка. Не думаю, что он бы сильно огорчился, если бы его кошель пропал. Все в его эмоциях говорило о другом — будто ему нужен был не сам кошель, а процесс, азарт, чужой страх, вся эта короткая вспышка насилия на виду у толпы. Он ждал внимания, будто сам питался им.

И все же, мальчишка… Почему он так отчаянно не хотел открывать мешок? Хлеб, яблоки, лепестки огневицы… что в этом такого? Наставница рассказывала, что выжимку из этих лепестков добавляют в настои и мази, чтобы снизить жар и облегчить боль. Почему он так испугался, что кто-то их увидит?

Все это крутится в голове, не отпускает. А Рейлин продолжает читать лекцию, будто хочет вытравить из нас любую тень непослушания, любую попытку сделать хоть что-то не по правилам.

— Элария Дарр, — голос наставницы становится жёстче, — ты не имеешь права выбирать, кому сочувствовать. Хладница существует для порядка. Для спокойствия других, а не для своих порывов.

Она медленно проходит мимо меня, серебристая указка скользит по цепи, будто проверяя, не ослабла ли хватка камня на моей шее.

— Запомни: ни жалость, ни страх, ни попытки сыграть в милосердие не делают тебя сильной. Они делают тебя опасной для самой себя и для тех, кто тебе доверяет.

Она останавливается вплотную возле меня, продолжая буравить меня своими фиолетовыми глазами.

— Твое счастье, что Совет уже отправил список хладниц во вдовец. Уже завтра, ты и еще шестеро учениц отправитесь во дворец, чтобы предстать перед Его Высочеством принцем Дарианом Эрданом.

Она поворачивается, указка слегка скользит по воздуху, как если бы она мечом рассекала имена.

— Так же едут: Далия, Мирель, Виена, Лика, Арисса и Кора. Всем вам завтра будет выдан хартан, сшитый индивидуально для каждой. Ни одна не имеет права появиться во дворце в чем-то ином. И, думаю, о волосах мне напоминать не стоит.

В этот момент солнце неожиданно появляется в самом окне, прямо за спиной наставницы, будто вспыхивает пламенем. Луч режет по залу, отражается в полированных плитах, скользит по девочкам и упирается прямо мне в лицо.

Этого мне еще не хватало. Я стараюсь не моргать и не щуриться, чтобы наставница не заметила. Если подам хоть малейший знак, что мне неудобно, она обязательно добавит еще пару часов с этим каменным ожерельем. А у меня и так уже сил нет, ворот рубашки стал влажным — цепь разорвала кожу и я с досадой отмечаю, что снова придется отстирывать кровь.

Наставница уже не смотрит на меня, она продолжает указывать серебряной палкой, перечислять имена и повторять: «Вы — лицо Ордонанса, завтра ваш день…»

Завтра наступит этот странный день которого все ждут и в то же время боятся. Придется выйти к принцу и стоять прямо перед его взглядом. Ни одна ученица так и не поняла, как вообще будет происходить выбор хладницы будто сама неопределенность тоже считается проверкой и лишний раз напоминает, что лишнего знать никто не должен. Даже Рейлин избегает ясных слов. Только перечисляет правила и добивается полной покорности.

Наставница делает шаг вперед, серебряная указка замирает в воздухе.

— Теперь переходим к репетиции. Во время церемонии, когда прозвучит ваше имя, вы должны будете войти в зал и подойти к трону. Идти медленно, ровно, спину держать прямой, голову опустить. Остановиться так, чтобы расстояние до Его Высочества было не больше и не меньше пяти шагов.

Внутри стараюсь собрать каждую деталь: шаги, позу, взгляд в пол. Нельзя ошибиться, нельзя дать слабину, нельзя привлечь к себе внимание хотя бы одним неосторожным движением. Эти слова я слышала много раз, но сейчас они звучат иначе, будто речь идет не о простом ритуале, а о приговоре, который нужно принять молча.

— Когда остановитесь, — продолжает Рейлин, — опускаетесь на левое колено, правое вытягиваете вперед под идеальным углом, левая ладонь — на колено, правая за спину. Взгляд строго в пол. Вы не имеете права смотреть на принца, пока он не обратится к вам. А теперь повторяем, Элария.

Моё имя падает в тишину, будто удар по нерву и внутри сразу все сжимается. Кажется, наставница правда собирается заставить выйти меня прямо сейчас, с этой тяжёлой плитой на шее. На миг застываю, будто ноги перестают слушаться, но Рейлин уже смотрит прямо в моё лицо, и в этом взгляде нет ничего кроме жесткого ожидания.

— Сделай шаг, так чтобы никто не усомнился в твоем праве служить при дворе хладницей. Если оступишься, если дрогнет лицо или, не дай Всевышний, рухнешь на пол, я догоню посла, который только что отправился во дворец, и вычеркну твое имя из списка. Да, Элария, происхождение не даст ни капли снисхождения. Вперед.

Девочки не поднимают глаз, ни одна не смотрит прямо, но я чувствую их внимание, будто тепло от многочисленных взглядов, спрятанных под ресницами. Солнце продолжает бить в глаза, узкая полоска света режет по векам и заставляет моргать чаще обычного. Кровь под воротником уже не просто влажная: она липнет к коже, щиплет, и этот жгучий дискомфорт вынуждает держать подбородок выше, чем хотелось бы, чтобы не согнуться и не показать слабость.

Хочу ли попасть во дворец? Нет ни малейшего желания. Мысли об этом вызывают только холод. А вот желание сбежать из зала, из Ордонанса, из-под внимательного взгляда наставницы становится почти острым.

Делаю первый шаг, ступня ложится ровно по линии. Потом второй, третий — цепь натягивается, и тяжелая плита раздирает кожу на ключицах. Каждый шаг отдается болью, но останавливаться нельзя.

Краем глаза отмечаю, как Рейлин следит за каждым моим движением. Серебряная указка замирает в воздухе, будто готова впиться в любую ошибку. Вдыхаю глубоко и медленно, чтобы не сбить ритм и не выдать лицом ни малейшего напряжения.

Перед воображаемым троном считаю нужное расстояние. Опускаюсь на левое колено, правую ногу вытягиваю вперед под выверенным углом. Левая ладонь мягко опускается на колено, правая скрывается за спиной. Взгляд направляю в пол, чтобы ни на миг не пересечься с глазами наставницы и не выдать внутренний жар. Только бы не дрогнуть, не показать, что боль пронзает плечи и шею, что тело едва держится. Лицо должно оставаться спокойным, ровным, почти каменным, а внутри слышится только быстрый стук крови и злое, упрямое «терпи».

Стою, сосредоточиваясь на собственном дыхании — коротком, сдержанном. Запрещаю себе любое лишнее движение. И в эту секунду сильнее всего хочется одного: чтобы все это наконец закончилось.

* * *

Комната хладниц в школе Ордонанс простая, почти безликая: четыре одинаковых кроватей, четыре тонких бордовых покрывал, у каждой — тумба и ящик для одежды. У стены тянется высокий шкаф, рядом лежат коробки для обуви. Всё ровное, аккуратное, но без тепла.

Единственное, что радует взгляд в этой комнате, — большое окно. Оно выходит прямо на внутренний сад, где посреди ухоженной зелени сверкает огромный мраморный фонтан. Вода переливается в солнечных лучах, струится по белому камню и разбивается о чашу, наполняя пространство мягким, ровным шумом. Этот звук тянется через приоткрытую створку и будто стирает лишние мысли, успокаивает лучше любых наставлений.

У каждой из нас есть свой маленький ритуал, своя тихая привычка, за которую держишься, чтобы не раствориться в одинаковых днях.

Лика почти всегда сидит с книгой в руках. Она никогда не говорит, что читает, и всегда отводит взгляд, если кто-то спрашивает. Далия по вечерам рассматривает один и тот же мятый, изрядно потёртый лист бумаги. Никому не показывает, что на нем изображено. Держит его так аккуратно, словно боится порвать, будто этот лист самая важная часть ее жизни. Мирель каждый вечер вычесывает волосы с такой щепетильностью, будто готовится к осмотру. Стоит перед зеркалом, тщательно собирает локоны в слабую косу и только тогда позволяет себе лечь. Виена до изнеможения проверяет рубашки и платья. Водит ладонями по ткани, ищет складки и пятна, что-то разглаживает, переспрашивает саму себя, всё ли чисто. Не успокаивается, пока каждый шов не будет безупречным.

А я… Я каждый вечер выдвигаю ящик, чтобы проверить на месте ли виель. Она спрятана под сложенной одеждой, как единственная часть жизни, которая не принадлежит Ордонансу и долгу. Только я и этот белый, как иней, корпус. Иногда касаюсь его кончиками пальцев, будто прикасаюсь к чему-то, что мне не положено иметь.

Сейчас в комнате тихо, девочки ушли на «ужин». Люди называют так называют вечерний прием пищи, а для — Аль риен. Пища не нужна эридам, нас поддерживает имфирион, энергия человеческих эмоций. В школу приходят добровольцы, каждый раз разные. В ком-то чувствуется тревога, в ком-то тоска, иногда появляется надежда или скрытая злость. Попадаются и те, кто действительно хочет ощутить этот особый хлад, ровное спокойствие, которое дает прикосновение эриды. Есть и любопытные, которым просто хочется понять, правда ли мы забираем чужое горе и страх.

Подхожу к узкому зеркалу в конце комнаты и стараюсь разглядеть, насколько сильно порвалась кожа. Осторожно отгибаю ворот платья, и взгляд цепляется за свежую полоску крови. Корка уже начала подсыхать, ниже тянется багровый след от цепи. Кожа вокруг припухла и ноет, будто напоминает о каждом шаге, который пришлось сделать сегодня.

Я вытираю пальцем кровь на шее, и уже хочу отойти от зеркала, когда в отражении мелькает тень. Сначала кажется, что просто устала и глаза играют со мной, день был слишком длинным. Но тень снова движется, и в окне проступает знакомый силуэт. Широкие плечи, небрежная светлая челка, черная форма усмирителя.

— Сарен, мы же договаривались встретиться после отбоя, в саду, — слова сами вырываются до того, как он успевает поставить ногу на подоконник.

Сарен улыбается, свешивается с подоконника так, что чуть не задевает щекой листья плюща, что растёт на внешней стене здания.

— Позже не смог бы прийти, через час уже выдвигаюсь. На границе в Арвалисе опять что-то вспыхнуло. Говорят, бунт небольшой, но людей много, обозленные, и солдаты к ним примкнули. Наших вызывают на подавление, срочно. Но ты не переживай, твоя просьба останется у меня, я обещал, — говорит он спокойно, почти мягко, хотя в голосе слышится скрытая спешка.

Я наконец оборачиваюсь, опуская руки. Сарен стоит у окна, будто чужой штрих на ровном, безмятежном листе, его темное облачение сразу бросается в глаза. В отличи от утонченного и лишенного грубости хартана хладницы, у усмирителей форма имеет тяжёлые, металлические накладки на плечах и груди, запястья закрываются кожаными наручами. Достаточно одного взгляда, чтобы понять: его работа не о покое, а о силе.

Он старше меня на два года, и это видно сразу. В том, как уверенно стоит, как спокойно смотрит, без суеты, с лёгкой иронией, но всегда внимательно. Мы познакомились на совместных уроках усмирения: часть практики проходила парами, мальчик и девочка, чтобы учились чувствовать эмоции друг друга, учились работать в связке. Меня выбрали к нему, потому что оба тогда считались «проблемными» — я слишком часто попадала под надзор, он слишком часто спорил с наставниками.

Теперь он уже давно служит усмирителем, а я только заканчиваю обучение. Он привык к приказам, к городским стычкам, к постоянному риску, поэтому так легко согласился помочь мне.

— Ты в порядке? — тихо спрашивает он и взгляд сразу падает на расстегнутый ворот моего платья. — За что на этот раз, Элария? Признавайся.

— Ты что, не слышал? — смотрю на него чуть снизу вверх. — Кажется, уже половина Веларрона шепчется. Хладница, видите ли, посмела вмешаться в людской спор на рынке. Нарушила древние порядки, спасла мальчишку, вместо того чтобы стоять в стороне и наблюдать за казнью. Теперь вот, расплачиваюсь за свое великое милосердие.

Сарен качает головой, на губах появляется тень улыбки, больше усталой, чем ироничной.

— Только ты могла так вляпаться, — тихо говорит он, опуская взгляд. — Знаешь, что наставницы теперь будут делать из тебя пример для всей школы?

— Пусть делают, — отвечаю спокойно. — Я не собираюсь извиняться за то, что сделала. Может, хоть кто-то из этих детей поймет, что эриды не просто часть чужого порядка.

— Да, вот только это никого не интересует, — вздыхает Сарен. Он опирается ладонями о подоконник, бросает короткий взгляд в сторону сада. — Не думай, я не защищаю правила. Просто хочу, чтобы ты осталась цела. Ордонанс всегда был строг к тем, кто выделяется.

— Завтра я уйду отсюда, — тихо говорю, наблюдая, как его лицо слегка меняется, будто он и так знал, но все равно хотел услышать от меня самой. — У нас обряд Избрания. Хладниц отправляют во дворец.

— Уже завтра? Вот как… Значит, ты станешь придворной.

— Ты же знаешь, у меня не было выбора, — качаю головой. — Было бы проще, если бы направили хоть в какую-нибудь семью, к купцу или вдове. Но отец считает это позором для нашего рода. Для него все или дворец, или ничто. Он бы не позволил мне служить «на задворках», как он говорит. Это же будто признать, что ты хуже остальных.

Я замолкаю, чувствуя, как усталость накрывает сильнее от этих слов.

Сарен кивает, смотрит на меня внимательнее.

— Все равно ты достойна большего, Элария. Не важно, что думает Арвель Дарр или кто-то еще. Главное, чтобы ты сама знала, чего хочешь.

Я не сразу отвечаю. Если бы знала, давно бы не стояла в этой комнате, не прятала виель под одеждой, не ловила бы эти слова поддержки, как последнюю подачку. Но внутри пусто. Не хочу ни дворца, ни семей, ни этой борьбы у тронов. Хочу только уйти. Стать собой, если такое вообще может случиться.

В этот момент слышу за дверью шаги и голоса — девочки возвращаются. Осталась минута, может, чуть меньше. Быстро подхожу к шкафу, резко выдвигаю ящик, беру виель. Рна легкая, гладкая, белая, холодная от моих пальцев.

— Сарен, — оборачиваюсь и протягиваю инструмент ему в руки. — Сбереги ее, ладно? Мне нельзя брать с собой ничего, а это единственное, что у меня есть. Может быть… когда-нибудь ты мне ее вернешь. А может, сама заберу. Но пусть она будет у тебя.

Он принимает виель осторожно, словно держит не дерево, а что-то очень хрупкое. И впервые в его взгляде появляется не просто забота, а понимание того, сколько для меня значит этот кусочек прошлого.

— Не волнуйся, оставлю в казарме под замком, — обещает он, чуть улыбаясь. — Никто не посмеет её коснуться. Клянусь, Элария.

Сердце ноет в груди, будто отдаю часть себя. Но вслух таких слов сказать не могу.

— Возвращайся живым, Сарен. Без тебя у меня даже спрашивать будет некого, как там в большом мире.

Он усмехается тихо, прячет виель за спиной и опирается на подоконник, глядя на меня с той теплотой, которая всегда пробивалась сквозь его усмирительскую броню.

— Клянусь, я вернусь, Элария. Помнишь наши разговоры в саду, под тем старым деревом? Я обещал, что заберу тебя отсюда. Увезу подальше от этих стен, от Ордонанса, от всей этой службы, что душит нас. Мы поедем в Элмор, и я покажу тебе море. Ты же столько раз рассказывала, как мечтаешь о нем. Я не забуду. Только держись там, во дворце, и жди меня.

Его слова висят в воздухе, как эхо далекого шума волн, о которых я слышала только в историях. Я киваю, но внутри все переворачивается, надежда смешивается с сомнением. А что, если это всего лишь слова, чтобы подбодрить меня перед разлукой? Но в его глазах нет лжи, только та же решимость, что помогла нам обоим выстоять столько лет в этих стенах.

Я всегда мечтала о море, с тех пор, как Марек впервые рассказал о нем, рисуя в моей голове картины своими словами. Я представляла, как стою на берегу, босиком на мокром песке, а внутри только свобода, такая огромная, что пугает и манит одновременно. Место, где можно просто стоять на берегу и чувствовать, как ветер уносит чужие эмоции, оставляя только мою собственную тишину. Но теперь эта мечта кажется далекой и хрупкой.

Я киваю, стараясь не показать, как внутри все сжимается от смеси надежды и страха.

— Держи слово, Сарен. Я буду ждать. А ты… береги себя там, на границе.

— Договорились. А ты там, во дворце, смотри не раздобрей на королевском имфирионе. А то вернусь — не узнаю.

Шаги в коридоре всё ближе. Я смотрю на него в последний раз и, не оборачиваясь, отпускаю руку, давая понять — все, пора.

В следующий миг он уже исчезает за окном, растворяясь в ночи.