Служить, служить, служить… В голове крутится одно и то же, будто кто-то шепчет это на ухо с самого утра. Словно я не эрида, а придворная псина, которой велено только подчиняться. Никаких своих желаний, только чужие приказы. Иногда кажется, что если вбить это слово в меня достаточно глубоко, я перестану быть собой и стану идеальной хладницей — такой, какой хотят видеть все остальные. Может, тогда и голос в голове затихнет.

Ступни саднят после утренней тренировки. Опять стояли целый час на острой гальке у реки. Наставница говорила, что так вырабатывается выносливость, как будто во дворце кто-то всерьез будет гонять нас босиком по битому стеклу или камням. Но никто не спорит с правилами, все терпят, как и положено хладницам.

Иду по людскому рынку, стараюсь держаться в тени, не смотреть никому в лицо. Сколько бы нас ни учили держать дистанцию, люди все равно норовят заглянуть в глаза. Волосы я спрятала под капюшон, но глаза всегда на виду. Аромат еды щекочет нос: пряная рыба на прилавке, жареные лепешки, сладость меда и хмеля, что-то свежее и горькое рядом.

Прохожу мимо трактира с облупленной вывеской, на которой углем нарисован черный кот без половины хвоста, и шаг сам по себе становится медленнее. Я не собираюсь заходить, мне туда нельзя. Просто… тянет. И кажется, что даже сейчас сквозь уличный шум я слышу тихую музыку.

Марек… Стоит вспомнить его имя и внутри все сжимается. Забавно, что из всего моего детства сильнее всего в памяти остались его ладони, теплые, чуть грубые от работы в мастерской, и звуки виели, которые он вытягивал так легко, будто дышал.

В шесть лет мне дали его как человека, к которому я была обязана ходить каждый день. Отец тогда сказал, что я должна учиться подавлять эмоции тихо и не мешать. Но Марек никогда не умел быть тихим. Он мог рассмеяться так, что казалось, будто его маленькая комната вот-вот треснет от этого звука. А иногда он просто сидел молча, и тогда я чувствовала его тревогу и старалась убрать ее, как могла.

Помню его серые глаза, в которых всегда жило что-то мягкое, по-человечески теплое. Его волосы, уже с проседью, всегда были взъерошены, словно он только что вышел на ветер, хотя весь день мог просидеть за столом. Щетина придавала лицу суровость, но стоило ему улыбнуться, как она тут же исчезала, и в уголках глаз собирались мелкие морщинки, от которых становилось спокойно.Каждый вечер после работы в мастерской он садился играть на виели. Иногда наклонялся ко мне, чуть кивал, будто приглашал попробовать. Я брала инструмент, деревянный корпус казался огромным, а струны упрямыми, будто не хотели поддаваться моим пальцам.

Марек говорил тихо, откидывая с лица непослушные пряди, что все время лезли ему в глаза. Он повторял, чтобы я не боялась, что пальцы сами найдут нужное место, если слушать звук, а не давить на струны силой. Я старалась. Сначала все выходило скрипучим, пальцы путались, цеплялись за одну и ту же ноту, и мне казалось, что ничего не получится. Но Марек только улыбался, мягко направлял мои руки, показывал, как правильно держать смычок, и постепенно звук становился чище, а движения увереннее.

Так проходили годы, пока однажды меня не забрали в Ордонанс. Перед отъездом Марек протянул мне виель, которую сделал сам. Он вырезал корпус из дерева, покрасил его в белый цвет и натянул серебристые струны. Пожилой мастер держал инструмент осторожно, будто передавал не просто вещь, а что-то важное. Сказал, что эриды приносят людям спокойствие, но никто не думает о том, кто даст спокойствие самим эридам. И попросил, чтобы звук этой виели стал для меня умиротворением.

Дверь трактира вдруг распахивается, и наружу вылетает поток звука. Люди громко разговаривают, кто-то смеется, и среди всего этого я слышу знакомые ноты виели. Простая мелодия катится по мостовой, словно касается меня и пробивает до дрожи.

Сегодня седьмой день недели, я вспоминаю об этом только сейчас. Марек всегда играл именно в такой день. Может ли это быть он? Я не знаю. Прошло слишком много времени. С той минуты, как меня забрали в школу, я больше его не видела. Привязанность для эриды — преступление. Любая слабость становится поводом для наказания, а воспоминания, только помеха для службы.

Я отвожу взгляд и делаю шаг в сторону, будто боюсь, что кто-то узнает во мне ту девочку, что сидела у ног старого музыканта и слушала виель, затаив дыхание. Поправляю капюшон и иду дальше, стараясь снова стать просто прохожей, тенью, которую никто не замечает.

В голове звучат названия трав. Валериана, мелисса, ромашка… шал… как же она называется? Я едва слышно шепчу себе под нос, чтобы не сбиться, и держу пальцами край плаща, чтобы руки не дрожали. Смешно, но с сегодняшнего дня каждая хладница должна разбираться в травах. Новый приказ, новая забота. Теперь нам велели готовить отвары для сна. Для принца, конечно. Сначала клятвы, потом бесконечные хроники, теперь еще и это. Завтра, может, заставят учиться владеть мечом? Хотя нет, нам нельзя носить оружие. Эриде положено служить. Быть спокойной тенью, никогда оружием.

Отвар для сна. Принц плохо спит, значит, я должна принести ему травы. Не лекарь, не знахарь, а я. Все снова упирается в то, что я должна. Глубоко втягиваю воздух и сейчас кажется, что я чувствую собственный гнев, но нет. Откуда-то тянется чужой, холодный, колючий шлейф. Не мой.

В следующую секунду меня накрывает сильная волна, как удар, который невозможно пропустить. Ненависть, ярость и странный азарт, будто кто-то стоит на пороге броска и ждет сигнала. Эмоция цепкая, насыщенная, почти притягательная, в ней острый вкус риска. Я останавливаюсь и медленно оглядываюсь в поисках того, кому принадлежат эти эмоции. Рынок шумит сильнее обычного, люди спорят из-за рыбы, дети визжат, старуха ругается с парнем у телеги. Все обычное, громкое, живое. Но внутри меня растет уверенность — что-то здесь не так.

Гул становится громче, и с другой стороны рынка вспыхивает ссора. Сначала я думаю, что снова спорят из-за цены, но голос звучит резче,

— Верни или я возьму сам — мужской голос говорит спокойно, но за спокойствием чувствуется опасность.

Толпа на миг расходится, и я вижу их двоих. Мальчишка лет двенадцати стоит, прижав к груди мешок так крепко, что пальцы побелели. Он худой, одежда потрепанная, лицо запылено, волосы спутаны. На щеке грязь, под глазами темные круги, на губе свежая царапина. Его взгляд мечется, будто он ищет путь к побегу.

— Я… я не брал ничего…

Перед ним мужчина в черном плаще. Он выше мальчишки почти вдвое, лицо закрыто капюшоном, и только когда ветер сдвигает ткань, я вижу его глаза — ледяные как дно горного озера. И что-то в его взгляде пробирает меня до мурашек, слишком уж много в них хладнокровия.

— Мой кошелек, — повторяет он и протягивает руку ладонью вверх. — Не усложняй, мальчик.

— Я… правда не трогал, клянусь! — мальчишка делает шаг назад, спотыкается о чью-то обувь, останавливается и ищет глазами хоть одного человека, который встанет за него, но никто не спешит его защищать.

— Тогда тебе нечего бояться, — тихо говорит мужчина. — Открой мешок.

Мальчишка мотает головой, и в его глазах уже не только страх, но и отчаяние.

— Не буду. Там только еда… Я заработал, честно!

— Честно, — мужчина усмехается и рывком хватает его за ворот, подтягивая к себе.

Толпа замирает. Никто не вмешивается.

В Веларроне закон к воришкам суров: если поймали, то никто не станет защищать, а если украл, то расправу устроят тут же, на месте. Могут избить, выгнать из города или вовсе казнить. Это назидание для остальных, никто не осудит мужчину, если он пустит кровь воришке на глазах у всей толпы. Здесь это считается порядком, а не жестокостью.

Толпа вокруг сгущается, вскрики проходится по рядам:

— Проверь его мешок!

— Слишком дерзкий для нищего!

— Пусть покажет, что там!

Я слышу этот гул одобрения, оглядываюсь по сторонам. Почему здесь нет ни одного усмирителя? Рынок ведь то место, где такие стычки случаются каждый день, где их ждут, чтобы навести порядок. Но сейчас ни одного знакомого силуэта, ни белых волос, ни черной брони усмирителей. Если вмешаюсь, наказания не избежать. Мне не положено. Хладница не должна бросаться спасать мальчишек из толпы, не должна вставать между человеком и их законом.

Мужчина не раздумывая, вынимает из-за пояса короткий нож. Одним движением прижимает мальчишку к себе и тонкое лезвие тут же упирается в хрупкую шею.

— Давай, покажи всем, что прячешь.

Мальчишка едва дышит, его большие голубые глаза становятся еще шире. Он вцепляется в мешок с такой силой, словно это его единственная защита. Вокруг люди стоят так, будто ждут, когда все закончится быстрой расправой, а я должна молчать, должна стоять в стороне и просто смотреть, так велят правила, так требует мой долг. Но я не могу. Проклятие, не могу.

Я больше ни о чем не думаю, ни о наказании, ни о том, что собираюсь пойти против человека. Просто продвигаюсь вперед, отталкивая от себя потные руки и чьи-то плечи. Холод проходит по коже, потому что я понимаю, что сейчас нарушаю почти все наставления, которые мне давали.

— Хватит. Оставь его, — говорю, когда оказываюсь рядом.

Мужчина медленно переводит взгляд на меня и теперь я отчетливо вижу эти резкие, будто нарочно выведенные черты. Тяжелый, уверенный взгляд, уголки губ чуть поджаты, будто он вот-вот усмехнется, если я скажу что-то не так. Щетина на скулах подчеркивает упрямство. Он смотрит прямо, оценивая, будто я новая забава, которую подбросила улица.

— Что же ты, хладная эрида, решила вмешаться? — Голос у мужчины тянется лениво, почти издевательски. — Ты ведь для другого создана. Покой приносить, умиротворение… а не спасать уличную шваль.

Я невольно вдыхаю его эмоции, как вдохнула бы запах дыма и меня пронзает резкий, обжигающий аромат: смесь металла, мокрого камня и чуть сладковатого угара, от которого становится муторно. Так пахнут азарт, злость, смешанные с почти животным удовольствием. Словно он наслаждается тем, что происходит. Мне становится не по себе, хочется отшатнуться, закрыться, но его острый взгляд его держит меня. Он замечает, что именно я почувствовала и в ответ уголки его губ вздрагивают, на лице появляется короткая, дерзкая ухмылка.

Я не отвожу взгляд. Чувствую, как раздражение внутри стекает в холодное упрямство.

— Опусти нож, человек.

Он усмехается, чуть сильнее тянет мальчишку к себе.

— А если нет? Усмиришь меня, эрида? Ах, так тебе ж нужно меня коснуться, да? Давай, хладная. Посмеешь? Или твоя сила только для тех, кто сам кладет свою голову тебе под руку?

Нет, я не могу. Не имею права касаться посторонних на улице, это запрещено. Но все внутри протестует, ведь если я ничего не сделаю, он прирежет мальчишку прямо на глазах у всех и никто не остановит. А меня… он не тронет, не осмелится. В Веларроне никто не посмеет коснуться эриды, тем более поднять на нее руку.

Я делаю еще один шаг. Слышу, как кто-то в толпе затаил дыхание — никто не ожидал, что эрида подойдет так близко.

— Опусти нож, — повторяю, теперь уже твердо. — Немедленно. Или я сделаю то, что должна.

— Я всего лишь хочу вернуть свой кошель.

— Просто хочешь вернуть свой кошель? Тогда для чего тебе нож у горла мальчишки? Ты правда веришь, что силой получишь его?

Он сжимает челюсти, на лице появляется раздражение, смешанное с упрямством.

— У меня нет времени выслушивать вранье, — отвечает резко. — Раз отпустишь — дважды обманут. Пусть покажет, что у него в мешке.

Он прижимает нож еще сильнее.

— Раз, — мужчина начинает считать, не отводя от меня взгляда. — Два…

В этот момент воришка срывается с места, мечется в сторону, но мужчина дергает его на себя так резко, что тот едва не падает.

— Ай, пусти!

Голоса вокруг сливаются в общий гул, люди подаются ближе:

— Верни кошелек, живым останешься!

— Отдавай, чего прикидываешься!

— Да пусть отберет у него!

Мальчишка давится воздухом, когда лезвие ближе подползает к его коже.

— Помилуй Всевышний, нет у меня его кошелька, клянусь, не брал, кто-то другой украл, я не трогал…

Все происходит быстрее, чем я успеваю подумать. Я просто делаю уверенный шаг вперед и не раздумывая, хватаю мужчину за горло. Не так, как учили, не ладонью к виску, а жестче. Сжимаю его шею, вынуждая смотреть мне в глаза.

Капюшон сползает с моей головы, я стараюсь не смотреть вниз, не следить за лезвием его ножа. Все мое внимание на его лице и на эмоциях полных дикого, голодного возбуждения.

На удивление он даже не делает попыток вырваться, стоит так спокойно, словно ждал этого момента.

— Ты подошла слишком близко, эрида, — шепчет он и наклоняет голову так, что его дыхание касается моей руки. — Не боишься, что я воткну нож в тебя прямо сейчас?

— Нет, — отвечаю, и наконец забираю его эмоции. Тяну это звериное возбуждение, аккуратно, почти осторожно, будто усмиряю не человека, а дикого хищника. И в ту же секунду понимаю, что что-то идет не так.

Вместо теплого и привычного имфириона в меня обрушивается поток, похожий на раскаленное железо. Он не гаснет, не рассеивается легкой дрожью, как обычно, а наоборот больно обжигает изнутри, будто выжигает все лишнее. В какой-то момент он сдавленно выдыхает, плечи опускаются, рука с ножом медленно слабеет, пальцы разжимаются, и клинок с глухим стуком падает на мостовую.

Отпускаю его резко и делаю шаг назад. Дрожь проходит через пальцы и поднимается до плеча. Сердце словно поднимается к горлу и мешает дышать. Я забрала совсем немного, лишь коснулась края его эмоций. Меньше, чем нужно даже для легкого успокоения. И если от такой крошечной доли внутри стоит жгучий жар, страшно представить, что было бы, возьми я полную меру, как требует долг хладницы. Не уверена, что выдержала бы этот поток.

Внутри все еще горит и жжет, будто я вдохнула не эмоцию, а густой ядовитый дым. Но показывать слабость нельзя, не сейчас. Удерживаю взгляд, делаю короткий вдох и стараюсь вернуть дыхание в ровный ритм. Главное не отступить. Не дать ему понять, как сильно меня это ударило.

Мужчина отпускает мальчика — резко, почти сердито, как будто потерял к происходящему интерес. Тот оседает на колени, мешок выскальзывает из рук. Из толпы выныривает женщина, она хватает его, открывает на глазах у всех. Она морщит нос, отстраняется, вытирает ладонь о юбку, бормочет что-то сердитое.

Внутри лежит хлеб, пара яблок, и где-то на дне густая охапка алых и оранжевых лепестков. Огневица. Узнаю их сразу они пахнут едко, даже издалека.

— Смотрите сами, нет в мешке кошелька!

Женщина разочарованно бросает мешок обратно на землю, будто все зрелище оказалось пустым и бессмысленным. Лепестки рассыпаются по мостовой, несколько яблок катятся в лужу. В толпе сразу начинается суета, неловкий шепот ползет между людьми:

— Только хлеб…

— Зря, мы его так…

— Он ведь клялся, а никто не поверил…

Смотрю внимательно на мужчину в плаще, ожидая от него объяснений. Он лениво встречает мой взгляд, будто вся эта сцена не стоила ему ни нервов, ни усилий. В глазах — холод, но теперь в них нет ни азарта, ни ярости, только усталость и скука хищника, который уже насытился.

— Видимо, выпал где-то, — бросает он с сухой усмешкой, пожимая плечами. — Или кто-то проворнее оказался… Рынок, сами понимаете.

Он подбирает нож, убирает его за пояс. В нем нет ни следа сожаления, ни попытки оправдаться. Только легкая, почти насмешливая улыбка на губах.

Перед тем как уйти, он вдруг делает шаг в мою сторону, останавливается вплотную, наклоняется так, что его губы оказываются почти у моего уха.

— Смотришь так, эрида, будто вкус моих эмоций тебе пришелся не по нраву.

Он ухмыляется коротко, бросает короткий взгляд на толпу, словно оценивает, есть ли тут что-то еще интересное. Но любопытство угасает так же быстро, как вспыхнуло.

— До встречи, эрида, — бросает он коротко и уходит с площади.

Гул рынка постепенно возвращается, кто-то подбирает яблоки, кто-то встряхивает мальчишку приводя в чувства, а кто-то отпутает, словно стыдится своей же жажды расправы.

Стою, не двигаясь, смотрю вслед незнакомцу. Он идет сквозь толпу с той самой небрежной уверенностью, что бывает только у тех, кто привык выходить победителем из любой схватки. Его силуэт исчезает за поворотом, но внутри меня все еще отзывается остаток его эмоций.

Кто-то резко тянет меня за руку, и я выныриваю из своих мыслей. Передо мной стоит мальчишка, всё ещё дрожит, мешок прижат к груди, пальцы вцепились в ткань так, будто боится отпустить хоть на миг.

— Эрида… — он смотрит на меня с отчаянием и благодарностью сразу, — спасибо… ты спасла мне жизнь… правда… спасибо…

Инстинктивно одергиваю руку. Я не привыкла к прикосновениям, тем более таких простых, человеческих, искренних. Из толпы кто-то тут же подскакивает, грубо хватает его за плечо и оттаскивает в сторону.

— Ты что, сдурел? — шипит женщина в темном платке. — К эриде прикасаешься! Не смей, нельзя эриду трогать, понял?

Мальчик пятится, мотает головой, испуганно глядя на меня.

Я смотрю на его руки, на мешок, на лепестки огневицы, рассыпанные по мостовой, и только потом — туда, где исчез незнакомец. Выдыхаю коротко, напряжение в плечах немного отпускает, но внутренний жар не уходит.

Рынок снова шумит, пахнет рыбой, пылью и жареным хлебом. Люди переговариваются, торгуются, ругаются. Мир собирается обратно, будто ничего не случилось. А я всё ещё стою посреди площади, где минуту назад балансировала между людским законом и собственной природой.

Мальчишка исчезает в толпе вместе с женщиной. Я смотрю ему вслед и никак не могу решить, кому повезло больше — ему, что остался жив, или мне, что смогла вовремя отступить от того ядовитого потока эмоций.

Остатки его ярости всё ещё горят внутри. Не исчезают, не рассеиваются, как обычно. Привкус злости, этот раскалённый металл всё ещё держатся во мне, будто чужая тень пытается найти место под кожей. Провожу рукой по волосам, поправляю капюшон, пытаясь вернуть лицу спокойствие. В груди перекатывается глухая усталость, но я знаю, что впереди все то же самое — список новых обязанностей, придворные инструкции, тревожные мысли.

Валериана… мелисса… ромашка… шал… Шалфей. Мне нужен шалфей.

Пальцы невольно сжимаются в кулак, чтобы не выдать дрожь. Я должна купить травы для принца.

Служить, служить, служить…