Хартан — белоснежный комбинезон с высоким воротом и длинными рукавами, сковывает каждое моё движение. В нем нельзя сутулиться, нельзя согнуться, нельзя даже на мгновение расслабить спину. Тело само вытягивается, будто его поставили и забыли, словно холодный камень принял нужную форму и больше не отпускает. Плащ добавляет еще одно испытание. Непонятно, зачем он нужен, если комбинезон и так скрывает все. Белоснежная ткань тянется за мной, когда я разворачиваюсь в строю, длинный серебристый шлейф путается в ногах, будто нарочно мешает двигаться быстрее. Вроде бы должен добавлять величия, а кажется наоборот, удерживает, как якорь на месте.

Рядом стоят еще шесть хладниц. Рейлин выстраивает нас в линию и внимательно осматривает одну за другой. Она идет вдоль ряда, кому-то поправляет ворот, кому-то разглаживает рукава, проверяет на месте ли серебряные пуговицы.

— Все готовы. По лошадям.

Мы почти одновременно разворачиваемся и выходим во внутренний двор. Там уже ждут светло серые кони с коротко подстриженной гривой и серебристой сбруей. Я останавливаюсь у своей кобылы. Ее зовут Лира, она высокая и крепкая, с ровным светлым пятном на лбу. Шерсть блестит в утреннем свете, взгляд внимательный, как у старого друга, который никогда не выдаст твой секрет.

Взобраться в седло оказывается отдельным испытанием. Комбинезон тянет и не дает свободы движению, а ведь эрида должна двигаться легко и уверенно, любая оплошность обернется позором на весь Ордонанс. Я подхватываю плащ, чтобы он не мешал, крепко беру Лиру за гриву и одним выверенным движением оказываюсь в седле. Верховая езда для хладницы часть обязательного обучения, потому что служба требует сопровождать своего господина повсюду, будь то прогулка, дорога или парад.

Краем глаза замечаю, как Виена медлит у своей кобылы, путается в плаще и на мгновение теряет равновесие.

— Виена, держи спину, — делает замечание наставница, одним легким движением взбираясь на своего коня. — Если ты не можешь сесть в седло без помощи, объясни мне, как собираешься сопровождать своего господина по дворцу? Быстрее и не позорь строй.

Виена резко выпрямляется, губы сжимаются в тонкую линию, и видно, как ей трудно справиться с неловкостью, но она все же собирается, подтягивает плащ и садится ровно так, как нас учили. Остальные уже в седле, лошади поднимают головы, фыркают, будто тоже чувствуют напряжение и ждут указания, чтобы двинуться.

Мы выстраиваемся так, как отрабатывали сотни раз. Впереди наставница, за ней Далия, прямая и собранная, словно древко копья, рядом статная Мирель с тяжелым взглядом, от которого хочется держаться подальше. Следом наша тройка, Арисса тонкая и бледная, с острым подбородком и хвостом, затянутым так туго, что кожа на висках кажется натянутой, я в центре, а слева Лия, самая низкая, с дерзко приподнятыми бровями и цепким взглядом, будто она готова сорваться с места в любой миг. Позади нас держатся Виена и Кора, которая старается всячески сделать вид, что для неё этот выезд не значит ничего особенного.

Рейлин даёт знак, и мы трогаемся с места одновременно. Ворота Ордонанса медленно раскрываются и нас встречает центральная улица Веларрона. Она широкая, мощённая светлым камнем, гладким от тысяч шагов и копыт. По обе стороны тянутся высокие здания с арками и балконами, фасады украшены резьбой и гербами старых родов. Камень здесь светлее, чем в остальном городе, будто сам Веларрон старается выглядеть чище и величественнее, чем он есть на самом деле. В окнах мелькают лица, кто-то выходит на балконы, кто-то останавливается прямо на мостовой, уступая нам дорогу. Люди расступаются молча, сдержанно, но я чувствую их эмоции так ясно, будто они звучат вслух. Волнение, любопытство, почтение, иногда страх. Для них мы часть порядка, живая гарантия того, что город не сорвется в хаос.

— Это ж хладницы…

— Говорят, одна из них станет тенью самого наследника…

Шепот тянется вслед, но мы едем молча. Нам запрещено улыбаться, нельзя отвечать на взгляды и голоса. Хладница не должна принимать чужое внимание, она должна его поглощать и гасить.

Я держу лицо неподвижным, но в голове снова и снова прокручиваю одно и то же. Как войду в зал, сделаю первый шаг, второй, третий. Выпрямлю спину, опущу плечи и чуть склоню подбородок, отсчитаю ровно пять шагов до трона, ни больше ни меньше. Опущусь на левое колено уверенно, без спешки, так чтобы движение выглядело сдержанным и спокойным, положу левую руку на колено аккуратно и ровно, пальцы вместе, ладонь расслаблена, правую уведу за спину, а голову склоню совсем немного, не к полу, а так, чтобы взгляд упирался в его сапоги и ни на миг не поднимался выше.

Любая эрида с рождения умеет поглощать человеческие эмоции. Это не то, чему нас учат, не навык, который можно привить или отнять. Это просто есть. Мы чувствуем чужое волнение, страх, ярость, тоску так же естественно, как люди чувствуют голод или холод. Мы забираем это в себя, и от этого становимся сильнее, а людям становится легче. В этом и есть смысл нашего существования, по крайней мере так всегда говорили. И все же иногда мне кажется странным, насколько сильно всех волнует не это, а наше обличие. Не то, что мы умеем, не то, что можем удержать целый зал от паники одним прикосновением, а то, как именно мы стоим, как двигаем плечами, как часто моргаем, под каким углом наклоняем голову. Нас часами учат правильной походке, дыханию, взгляду, будто от этого зависит сам порядок этого мира.

Сжимаю поводья крепче, повторяя этот порядок снова и снова, как спасительную последовательность, потому что пока я думаю о шагах и позе, мне не нужно думать о выборе, который будет сегодня сделан за меня.

Впереди уже видны дворцовые ворота, массивные и тяжелые, обитые темным железом, и на них отчетливо проступает герб династии Эрдан — дракон выбитый в металле так глубоко, будто его вбивали силой. Крылья раскинуты широко, когти впиваются в поверхность, и кажется, что он не охраняет вход, а держит его, не выпуская никого без разрешения. За воротами возвышается сам замок. Он строгий и неприветливый, почти лишенный украшений, сложенный из темно серого камня, с резкими ребрами и углами, которые словно режут взгляд.

Мы замедляем ход у ворот из которых сразу появляются конюхи, молчаливые и собранные, они берут лошадей под уздцы и ведут нас внутрь по узкой дорожке, которая тянется к главному входу. Только после этого Рейлин даёт короткий знак, и мы спешиваемся.

Я соскальзываю с седла и передаю поводья юноше, который подходит ко мне первым. В его эмоциях на миг вспыхивает неловкий интерес, желание рассмотреть и понять, правда ли мы такие, какими о нас говорят. Он ловит себя на этом почти сразу, отводит взгляд, будто обжёгся, и осторожно берёт поводья, не касаясь моих пальцев. Лиру уводят прочь, и вместе с её шагами гаснет и его смущенное волнение.

Едва я успеваю встать в строй, как вдруг чувствую знакомое, холодное давление, будто воздух рядом сжимается и становится плотнее. Это ощущение невозможно спутать ни с чем другим. Так рядом бывает только со старшими эридами.

— Вы прибыли вовремя, — голос звучит ровно и низко. — Совет оценит вашу пунктуальность.

Я поднимаю взгляд ровно настолько, насколько дозволено и вижу Арвеля Дарра.

Он стоит чуть в стороне от входа, будто не желает загораживать путь, но при этом именно он здесь главный. Высокий, сухощавый, в тёмном одеянии, которое резко контрастирует с нашей белизной. Ткань дорогая, плотная, без лишних украшений, но каждый шов говорит о статусе. Белые волосы убраны в хвост аккуратно, без единой выбившейся пряди. Лицо спокойное, почти мягкое, но это спокойствие обманчиво, ведь я знаю его слишком хорошо.

Арвель мой отец. По крови, но не по сути. Он никогда не говорил этого вслух при других, и я тоже. Для двора я просто Элария Дарр, представительница древнего рода. Для него я удобная фигура, вложение, которое наконец-то привели к месту назначения.

— Мои хладницы прибыли в полном составе и в должном виде, — говорит Рейлин ровно, но в этом спокойствии слышится сталь. — Они готовы к представлению и не нуждаются в дополнительной проверке на пороге дворца. Ордонанс отвечает за их выучку и дисциплину.

Она делает шаг вперёд, становясь с ним почти на одну линию, чувствую, как между ними натягивается что-то невидимое и острое. И я слишком хорошо знаю почему.

Арвель Дарр занимает должность Глашатая Короны, главного эридского советника при короле. Через него проходят решения Совета, приказы двора, все тонкие договорённости между людьми и эридами. Он не усмиритель и не хладник, он голос и рычаг одновременно, тот, кто держит баланс и направляет его в нужную сторону.

Когда прежний Глашатай умер, Совет выбирал между ними двумя. Рейлин тогда была не наставницей, а одной из сильнейших и самых опытных эрид. Холодной, жёсткой, безупречной. Они оба претендовали на это место. Оба знали цену власти и умели держать лицо. Но Совет выбрал Арвеля, а Рейлин отправили в Ордонанс, доверив школу хладниц, будущих теней при дворе. Формально это выглядело как честь и ответственность. На деле это было отстранение от самой короны, шаг в сторону, туда, где решения уже не принимают, а лишь подготавливают тех, кто будет служить другим.

— Это важный день, — произносит Арвель, складывая руки за спиной. — Сегодня вы перестаете быть ученицами Ордонанса и становитесь частью двора. Для некоторых из вас это станет честью. Для других — испытанием. Совет ожидает от вас безупречности.

Он делает короткую паузу, давая словам повиснуть в воздухе, и медленно проходит взглядом по каждой из нас, не задерживаясь демонстративно, будто соблюдает равенство, но я слишком хорошо чувствую, где сейчас сосредоточено его внимание. Как и у любого взрослого эрида, лицо Арвеля неподвижно, не одна эмоция не отражается во взгляде. Его эмоции скрыты глубоко, утоплены в холодном самоконтроле, который оттачивают годами. Они не вспыхивают и не вырываются наружу, как у людей, и даже не отзываются привычной дрожью, как у молодых эридов. Но я чувствую их под этим ровным слоем, ощущаю так ясно, что не остаётся сомнений. В моем отце уже есть уверенность и принятие одного единственного исхода сегодняшнего дня, что именно я стану хладницей наследного принца. И он даже не допускает другого варианта.

— Церемония пройдёт в Тронном зале, — продолжает он, уже уводя взгляд в сторону замка, будто для него разговор со строем на этом исчерпан и дальше он обращается не к нам, а к самому порядку вещей. — Вас проведут к западному входу. Там вы будете ожидать. Каждая по очереди.

Он делает короткий жест, и из тени у стены выходит его помощник. Я узнаю его сразу, даже раньше, чем поднимаю взгляд.

Эзар Дарр.

Мой старший брат.

Тот, кем Арвель всегда был доволен. Тот, кого ставили в пример в Ордонансе. Тот, кто никогда не спорил, не выделялся, не задавал лишних вопросов. Он выбрал путь служения власти эридов, и прошёл его без единой трещины.

Брат останавливается рядом с отцом, одетый в такое же темное одеяние. Гладкие волосы аккуратно уложены, взгляд спокойный, выверенный, такой же, как у Арвеля. Тот самый взгляд, которым смотрят не на эридов, а на порядок, который нужно сохранить.

— Эзар, проводи хладниц во дворец. Всех, кроме Эларии — приказывает Арвель.

Эзар коротко склоняет голову, принимая приказ, но на его лице ничего не меняется. Он поворачивается к девочкам и делает сдержанный жест рукой, обозначая направление. Далия идёт первой, спина прямая, подбородок поднят. Мирель держится чуть в стороне, как всегда. Виена почти не слышна. Одна за другой они следуют за Эзаром, исчезая в глубине коридора.

Я остаюсь одна, и пустота между мной и воротами сразу становится ощутимой, как холод между лопатками. Знаю, что сейчас будет. Слишком хорошо знаю.

— Я наслышан о твоем выступлении на рынке, — говорит отец первым, голос низкий, без тени упрёка, но от этого он звучит только жёстче. — О том как ты грубо вмешалась в человеческий спор. Слухи распространяются быстро, особенно когда речь идёт об эриде, забывшей своё место.

Я сдерживаю желание сказать, что-то в ответ, потому что любое слово сейчас будет звучать как оправдание. А оправдываются те, кто надеется, что их поймут. Меня не поймут. Не отец.

— Мне пришлось приложить немало усилий, Элария, чтобы эти разговоры не дошли до стен замка. Совет не должен узнать, что моя дочь вмешалась в людскую расправу на рынке. Уверяю тебя, если бы не мои связи, то обсуждали бы уже не твой отбор, а твой проступок.

Он делает шаг ближе, и холод его присутствия становится ощутимее.

— В официальных записях указана другая хладница. Её имя уже принято, наказание назначено, вопрос закрыт. С твоей наставницей я договорился. Для всех это была не ты. И ты должна забыть об этом так же, как и они.

Я сдерживаю порыв поднять взгляд и посмотреть ему в глаза. Это почти физическое усилие, будто приходится удерживать голову руками. Взгляд утыкается в пустоту над его плечом, в серый камень стены, в никуда.

Из-за меня…

Чувствую, как сердце сжимается под рёбрами, и тут же заставляю себя выровнять дыхание. Из-за того, что я вступилась за мальчика, отец позволил наказать другую. Я ведь не хотела этого и не собиралась подставлять кого-то вместо себя, не думала ни о чьём наказании в тот момент, когда просто сделала шаг в защиту ребёнка.

— Сегодня важный день, Элария, — продолжает он после короткой паузы. — Ты должна войти в Тронный зал и выйти оттуда хладницей наследного принца. Ты сделаешь всё, чтобы Его Высочество увидел в тебе нужную ему тень. Моё положение не даст тебе никаких преимуществ, Дариан Эрдан будет выбирать сам и если потребуется, ты будешь стоять у его ног, ждать, терпеть, подстраиваться, выслуживаться. Ты сделаешь всё, чтобы он выбрал именно тебя.

Выслуживаться. Подстраиваться. Терпеть. Я повторяю эти слова по себя и чувствую, как внутри что-то слишком резко ломается. Знал бы он, насколько мне противно это слышать. Насколько хочется хотя бы раз сделать выбор самой и не выстраивать из себя ту, кем я не являюсь, только ради того, чтобы принц соизволил остановить свой взгляд на мне.

Знаю, что отец считает недостойным служить кому-то «ниже», советнику или знатному господину. Он хочет ещё одной почётной отметки, ещё одной строки в истории рода, продолжения служения у самой правящей династии. Наследный принц это будущий король — высшая точка, предел, которым можно гордиться. Я для него не дочь, а возможность. Доказательство. Удачно расставленная фигура. И самое горькое в том, что он ни разу не спросил, чего хочу я. Не поинтересовался, кем я хочу быть. Он говорит, решает, распределяет, будто моё молчание уже давно принято за согласие. И я больше не могу его удерживать, слова поднимаются сами, резко, почти болезненно, и я понимаю, что если сейчас не скажу, задохнусь от невысказанного.

— А если я не хочу, — произношу я тише, чем ожидала, но голос не дрожит. — Если я не хочу выслуживаться и притворяться, чтобы меня выбрали. Если для меня это не честь, а унижение.

Я наконец поднимаю взгляд и смотрю на него прямо. Пусть видит. Пусть слышит. Что будет дальше, я не знаю. Но молчать больше не получается.

Он замирает. Всего на мгновение, но я успеваю это заметить.

— То, чего ты хочешь, не имеет значения, Элария и никогда не имело. Ты эрида. Ты Дарр. Ты выросла в мире, где «хочу» не учитывается, потому что оно мешает делу. Твоя жизнь не принадлежит тебе в той мере, в какой ты себе это вообразила.

Он делает шаг ближе, останавливается слишком близко, нависая надо мной.

— Ты не имеешь права на гордость. Не имеешь права на мнение. Всё, что у тебя есть, — это то, что тебе позволят. И если для выбора принца потребуется стоять у его ног, ты будешь стоять. Если потребуется улыбаться — ты улыбнёшься. Если потребуется молчать — ты исчезнешь. Запомни это сейчас. В Тронном зале ты не дочь. Не ученица. Не эрида с характером. Ты — хладница, которую либо возьмут, либо отбросят. И не вздумай забывать, что я не позволю, чтобы кто-то из рода Дарр прислуживал советнику, придворному выскочке или знатному господину, имя которого забудут через одно поколение. Наш род служит короне. Всегда служил. И ты не станешь исключением только потому, что решила вдруг почувствовать себя не эридой, а человеком.

Он выпрямляется, но давление от этого не исчезает.

— И если ты посмеешь подвести меня или усомниться в том, что я для тебя выбрал, я позабочусь о том, чтобы ты больше никогда не оказалась перед выбором. Ни здесь. Ни где-либо ещё. Я слишком долго выстраивал этот путь, Элария, чтобы ты позволила себе сомневаться в последний момент. Совет смотрит. Двор ждёт. Наследник будет выбирать. И ты сделаешь всё, чтобы его выбор совпал с тем, что уже решено.

Он смотрит на меня еще мгновение, взгляд становится тяжелее, но удовлетворённый тем, что я не продолжаю спорить. А я просто не могу, да и не вижу смысла. Любой мой довод будет обращен против меня. Так хочется, чтобы кто-то услышал меня, чтобы хоть раз кто-то не стал говорить о долге, а просто сказал: «Ты тоже имеешь право на что-то своё». Но я слишком хорошо знаю: в отце этого искать не стоит. Для него любое проявление личного — бунт против порядка, который он защищает.

Я стою перед ним и молча проглатываю все свои желания. Всё внутри сжимается в одну тугую, невидимую нить, которую нельзя ни порвать, ни распутать. Осталось только принять: в этом дворце мне никто не скажет, что я имею право выбирать, здесь можно быть только тем, кем тебя хотят видеть.

— Я поняла, отец, — голос звучит тише, чем хотелось бы, но достаточно твёрдо, чтобы не оставить ему сомнений.

Арвель коротко смотрит на меня, будто оценивает, осталось ли во мне еще что-то непозволительное. Потом делает шаг назад и кивает в сторону дворца.

— Пора идти. Скоро вас начнут вызывать по именам.

Он поворачивается к выходу. Мне остаётся только сделать глубокий вдох и последовать за ним, снова собирая себя по кусочкам, чтобы ни одна эмоция не вырвалась наружу. Всё, что у меня есть — это ровное, бесстрастное лицо и движение вперёд, туда, где меня окончательно превратят в тень чьей-то воли. Но никогда — своей.