Холод.

Он не просто вокруг — он внутри, под кожей, в костях, в груди. Я резко вдыхаю, воздух режет горло, и тело вздрагивает, будто меня бросили в холодную воду. Пальцы не слушаются, руки тяжелые, я пытаюсь пошевелиться, чувствуя под собой сырой камень. Зубы сводит, дыхание выходит рвано, и первый вопрос вспыхивает почти с раздражением.

Почему здесь так холодно?

С усилием поднимаю голову и вижу решетку. Толстые прутья, потемневший металл, за ними узкий коридор, с дрожащим от факела светом на стенах.

Темница. Я в темнице.

В голове вспыхивают обрывки воспоминаний. Как мы с Сареном бежали по пустым коридорам. Тела на полу, кровь, хаос. А потом… шаги. Кто-то приближался, а я лежала, беспомощная, и мир погас. И все эти обрывки сводятся к одному ощущению, что я только обрела Сарена после долгой разлуки, а через мгновение снова потеряла. Теперь я опять одна, заперта здесь, и не знаю, что с ним и со всеми остальными. И самое ужасное во всем этом, что теперь с Адарисом? Жив ли он? Кажется, эта неизвестность страшнее темницы. Если бы я знала, что он жив, мне было бы проще переносить этот холод, можно было бы ждать, что он придет и вытащит меня отсюда.

Сажусь, прислонившись к стене, сжимаю руками колени, жду, когда пальцы перестанут дрожать. И где-то глубоко внутри мелькают вопросы: Сколько я здесь? Часы? Дни? Кто меня оставил здесь, и зачем? Я прислушиваюсь к себе, нащупываю остатки связи с Дарианом. Нет ее. Совсем.

В груди разливается пустота.

Я шевелюсь, натягиваю на себя остатки платья, оно стало тяжелым и влажным, и мне кажется, будто каждая складка одежды тоже промерзла. Я не могу согреться, как ни стараюсь, словно все тепло ушло из меня. И вдруг со стороны коридора, слышу шаги. Дверь скрипит, отворяется резко. В проеме появляется стражник, плечи его широкие, на поясе висит связка ключей. Он держит за руку Эзара. У брата губа разбита, по подбородку стекает кровь, когда-то идеально гладкие волосы сейчас растрепаны, белоснежная одежда в пятнах, но он идет прямо и гордо, даже сейчас смотрит на все спокойно и уверенно. Стражник тянет его за собой, толкает так, что Эзар ежва не падает, но он ловит равновесие и остается на ногах.

— Доигрался, эрид, — бросает стражник раздраженно и громко, — возомнил из себя героя, думал, что можешь тягаться с людьми? Посчитал, что ты выше нас и законов? Вот и посмотрим теперь, как долго ты выдержишь тут, когда за тебя никто не вступится.

Эзар смотрит на него сверху вниз, вытирая кровь с губы тыльной стороной ладони.

— С тобой я и не собирался тягаться, — спокойно отвечает он, — для этого нужно хотя бы что‑то представлять из себя, а не просто размахивать ключами и чувствовать себя сильным рядом с решеткой.

Стражник фыркает, смотрит на него с ненавистью, но потом только хлопает дверью, запирая ее на большой ключ и уходит, не оборачиваясь.

Я пристально вглядываюсь в брата, как он несколько секунд просто стоит и тяжело дышит, будто собирается с мыслями. Его привели сюда, а это значит, что он проиграл, как бы ни старался держаться уверенно. Внутри поднимается желание сказать ему, что все, что случилось, — на его совести, что он подставил нас всех, поверил в свою силу и просчитался, но почему-то не хочется говорить это сейчас, когда он стоит передо мной такой усталый и напряженный.

Наконец он медленно опускается на камень рядом со мной. Я вижу, как он сжимает кулаки, потом разжимает пальцы, вытирает ладонь о колено.

— Я же просил, Элария, — произносит он после паузы, голос его дрожит, будто ему самому трудно поверить в случившееся. — Просил тебя бежать. Я все подготовил, все устроил. Зачем ты осталась? Зачем пошла его искать?

Я отвожу взгляд, смотрю на стену, на камень, пытаюсь найти хоть одно простое объяснение. Не нахожу. Не знаю, как сказать Эзару. Он никогда не поймет, что Адарис стал для меня больше, чем просто человек, которому я должна была служить. Брат смотрит на мир, как отец — через силу, через поступки, для него признаться в чувствах все равно что признать поражение. Я не могу говорить с ним об этом, потому что он не примет, не поймет, не простит, а сейчас я слишком устала, чтобы снова оправдываться.

К моему облегчению, Эзар не настаивает, он сейчас слишком зациклен на собственном поражении. Я вижу, как он упрямо смотрит в одну точку, сжимая губы так, что его лицо становится еще жестче, будто он старается не дать себе сломаться у меня на глазах.

— Все пошло не по плану, — говорит он, и впервые я слышу, как в его голосе проскальзывает что-то ломкое, — все рухнуло, Элария. Мы проиграли. Я… я проиграл, понимаешь? Думал, что смогу повернуть все по-своему, обмануть их, вытащить тебя и себя, сделать хоть что-то правильно. А теперь ты сидишь здесь, в темнице, и все это из-за меня.

Он откидывается к стене, закрывая глаза, будто не хочет смотреть ни на меня, ни на решетку, ни на весь этот мрак вокруг.

— А где отец? — спрашиваю я, смотря на то как он морщится, будто я ударила его этим вопросом.

— Отец… он предал меня, Элария. Я не понял сразу, надеялся до последнего. Но он выдал все. Рассказал обо мне, о планах, о бунте.

Конечно… Отец не мог поступить по другому. Я всегда знала, что он верен людям до глубины костей, что для него нет ничего важнее долга, который он сам себе придумал. Арвель всю жизнь отдал служению, мог пожертвовать любым удобством, готов был отдать последнюю рубашку, лишь бы остаться в глазах всех безупречным. Но чтобы вот так — прямо и просто предать собственного сына? Мне трудно поверить, что он способен на это, хотя, если честно, удивляться нечему. Наверное, он испугался, что Эзар не остановится, что действительно решится довести все до конца, и решил показать всем, что не поддерживает его, что отрекается заранее, чтобы самому не утонуть вместе с нами. Может быть, он думал, что так спасет себя, свое имя, свою власть, что, предав нас, сохранит то, что построил за всю жизнь. Но выходит, ради этого он был готов отказаться от родного сына. В его мире чувства всегда были чем-то лишним, мешающим идти вперед, и, наверное, он даже не видит в этом поступке ничего страшного — просто сделал то, что считал нужным, как делал всегда.

Я долго молчу, пытаюсь понять, осталось ли у меня хоть что-то, чему можно удивляться или злиться, но все равно спрашиваю первое, что приходит в голову.

— А где остальные? Ты видел что-нибудь, знаешь, что с Адарисом или с Дарианом?

Эзар качает головой.

— Нет. Дояна вывела их из дворца почти сразу, как только пошла суматоха. Скорее всего, держат где-то отдельно, может, в безопасном месте, где никто не найдет, пока все не уляжется.

Я смотрю на Эзара и понимаю, что должна была бы злиться на него, сказать ему в лицо, что если бы не его бунт, я бы сейчас не сидела в этой клетке, что если бы не его планы, все было бы иначе. Дариан не знает, что я здесь, он будет злиться, когда узнает, что меня схватили, а, может быть, решит, что я тоже в этом замешана. Видимо, сейчас по всему замку ловят эридов и сажают сюда, потому что все, что произошло — это вина Эзара.

Брат подтягивается ко мне чуть ближе, будто собирается что-то сказать. Его рука невольно касается моих пальцев, но тут же отдергивает ее.

— Ты ледяная, Элария. Тебе холодно?

Я отвожу взгляд, кутаюсь в себя, пытаюсь согреть руки, но пальцы все равно не слушаются.

— Я, наверное, долго лежала на полу, — отвечаю просто, стараюсь не показывать, как во мне все сжимается от холода, — тут стены сырые и одежда вся промокла.

Он молча снимает с себя сюртук, аккуратно накидывает мне на плечи, поправляя воротник так, чтобы ткань закрыла шею, и садится рядом, будто своим теплом может хоть немного прогнать этот лед, который теперь живет во мне.

— Помнишь Марека? — спрашиваю я неожиданно, кутаясь в его сюртук и согреваясь под его тяжелой тканью.

Эзар поворачивает голову, щуря глаза, будто вспоминает.

— Того… плотника, которого отец назначил тебе в детстве? В таверне вроде жил, в маленькой комнате на чердаке.

Я киваю, тепло в груди от этого воспоминания едва заметно шевелится.

— Адарис выводил меня на рынок, на праздник. Я увидела Марека там, он играл на виели.

— Почему-то не удивлен, — говорит он, чуть кривя губы, и в голосе появляется что-то мягкое, чего я от него давно не слышала. — Это так на тебя похоже, Элария. Рисковать своей жизнью, своим положением из-за мимолетной возможности почувствовать себя человеком, а не эридой.

— Это была не моя идея, — я чуть качаю головой, уголки губ непроизвольно поднимаются. — Все придумал Адарис, он хотел сделать сюрприз. И я не жалею ни о чем. Это был один из немногих дней, когда я чувствовала себя свободной. Неужели тебе никогда не хотелось просто забыть обо всем и жить для себя, хоть немного?

— Хотел, — отвечает он твердо и упрямо. — И мой поступок как нельзя лучше говорит об этом. Только, в отличие от тебя, я делал это не только ради себя. Я хотел свободы не для одного дня, а для всех эридов, чтобы нас больше никто не ставил на второе место, чтобы мы сами решали, как нам жить.

Он опускает голову, пальцы нервно сжимаются на колене, в лице появляется напряжение, будто его слова ранят его самого сильнее, чем могли бы ранить меня.

— Нет, Эзар. Ты хотел не свободы, ты хотел, чтобы люди были под нами. А это совсем не одно и то же. Ты решился на это нападение, но зачем было подстрекать людей ненавидеть нас, нападать на эридов? Ты ведь распустил слухи, что мы забираем у людей души. Теперь, после того, что случилось на празднике… после твоего нападения на людей, ты только подтвердил, что мы такие — демоны, бессердечные.

Эзар резко поднимает брови, смотря на меня с таким видом, словно мои слова ударили его.

— Почему ты решила, что это я распространил эти слухи?

— Ну а если не ты, то тогда кто? Тебе ведь было выгодно, чтобы эриды начали ненавидеть людей и согласились подержать тебе в бунте.

Эзар чуть поджимает губы, проводит рукой по волосам, задумчиво смотря в сторону, будто ищет нужные слова.

— Я не подстрекал людей, не говорил ничего подобного ни одному человеку. Все, что я делал, я делал среди эридов. Готовил бунт для нас, чтобы мы нами перестали помыкать. Но я никогда не хотел, чтобы на нас нападали, никогда не стал бы рисковать тобой или кем-то еще ради этого.

Я откидываюсь к стене, вспоминая, как служанка напала на меня в коридоре, и впервые закрадывается сомнение, не ошиблась ли я с обвинением. Может, Эзар и правда не настолько безрассуден, чтобы натравливать людей именно на эридов, зная, что мне тоже придется за это расплачиваться.

— Кто же тогда? — спрашиваю тише. — Кто мог это сделать?

Эзар пожимает плечами, губы чуть искривляются, будто это единственный ответ, который он может дать.

— Скорее всего, мы теперь об этом никогда не узнаем, сестра, — говорит он, и взгляд у него уходит куда-то в сторону, в темноту за решеткой.

Нет, мне не хочется в это верить. Он говорит так, будто нам уже ничего не остается, кроме как ждать конца. Я не готова смериться с этим.

— Дариан скоро узнает, что меня схватили, — произношу, ловля себя на этой странной надежде. — Он не бросит меня, я уверена, потому что… потому что я теперь связана с ним.

— С Дарианом? — переспрашивает Эзар с недоумением, хмурясь так, будто не сразу понимает смысл сказанного. — Ты же… ты была хладницей Адариса. Как это могло произойти?

Я сглатываю, сжимаю пальцы сильнее, потому что до сих пор не могу отделаться от этого ощущения, будто я вещь, которую передали из рук в руки.

— Меня вынудили, Эзар. Дояна и Хелмар хотели отомстить Адарису, лишить его хладницы, с которой он уже был связан, и сделать так, чтобы у Дариана появилась новая. Только с этим обрядом они могли короновать Дариана. Все случилось быстро. Они угрожали Адарису, я не могла иначе.

— Вот к чему приводят чувства, Элария, — Эзар говорит это устало, не смотря на меня, словно боится увидеть подтверждение своим словам. — Ты ведь знала, что нам не положено чувствовать, не положено выбирать, потому что любые эмоции делают нас слабыми, ломают изнутри и приводят к тому, что ты сейчас рассказала. Ты поставила под удар себя, потому что поддалась этим связям, позволила им влиять на решения. Мы теряем силу, как только позволяем себе быть похожими на людей, начинаем думать о них.

Он отводит взгляд в сторону, будто не может спокойно говорить о том, что его задевает.

— Все это всегда кончается одинаково, — продолжает он уже тише, но с прежней твердостью. — Когда мы забываем, кто мы такие, когда даем чувствам брать верх, в итоге остаемся в темнице, без силы, без будущего, с разбитыми жизнями. Нам нельзя чувствовать, Элария. Мы для этого не рождены.

Я слушаю Эзара и вдруг понимаю, что он сейчас говорит не столько обо мне, сколько о себе самом. Его слова звучат как упрек, но за этим прячется усталость, почти обида, будто он сам больше всего страдает от того, что не может позволить себе не чувствовать. Все, что он говорит о слабости, о долге, о том, что нам не положено быть похожими на людей, будто вырвано из его собственной боли.

Эзар вдруг тянется ко мне, обнимает одной рукой за плечи, прижимая ближе, но я все равно почти не чувствую тепла.

— Все будет хорошо, — говорит он чуть глухо. — Мы выберемся, правда. Я что-нибудь придумаю.

— Ничего не будет хорошо, — выдыхаю я, смотря на трещину в камне перед собой. — Теперь я могу принимать только имфирион Дариана, а его здесь нет.

— После того, что случилось, Элария, вряд ли кто-то из людей теперь захочет делиться с нами имфирионом.

— И что теперь будет с нами?

Он поджимая губы, взгляд становится чуть насмешливым, будто что-то вспоминает.

— Проверим старую страшилку, помнишь, как отец нас пугал? — он кивает на решетку, будто отец стоит за ней прямо сейчас. — «Если эрид останется без эмоций, то замерзнет и рассыплется в иней». Теперь и узнаем, правда это или сказки для непослушных детей.

Я отвожу взгляд, внутри все сжимается сильнее, чем от холода, и хочется спросить — а что будет, если эта страшилка все таки окажется правдой?

В тишине вдруг что-то меняется. Вдалеке за каменными стенами слышится глухой удар, потом еще один, потом длинная череда звонов. Я замираю, прислушиваясь, как звенит колокол, звуки такие же как, когда-то на похоронах Ровена.

— Почему колокол? — спрашиваю я вслух, не узнавая свой голос. — Такой колокол звонит только когда… только если кто-то из династии умер.

Снаружи, почти сразу, раздаются крики. Голоса гремят по коридору, хлопают двери, кто-то бежит по лестнице, грубые выкрики разносятся эхом.

— Король умер! Король! — кричит стражник, звук глухо доносится до нас сквозь щели.

Я опускаю голову, прислушиваясь к себе. Наверное, стоило бы почувствовать что-то, ведь только что оборвалась связь, только что все закончилось. Потому, что если колокол звонит, значит… Дариан мертв.

— Это значит, что Адарис жив, — говорю я быстро, и вдруг появляется странная уверенность, почти тепло в груди. — Он найдет меня. Он узнает, что я здесь. Придет за нами, я уговорю его, чтобы он простил тебя, правда. Он поймет.

Я прижимаю к себе его сюртук, кутаюсь в ткань, в груди появляется слабая уверенность — теперь все изменится, он придет, и мы выберемся отсюда, я попрошу прощения за брата, объясню ему все сама.

Эзар качает головой, взгляд его становится тяжелым.

— Не думаю, что Адарис простит меня, — отвечает он после паузы, опуская глаза и сжимая пальцы в кулак. — Я сам не знаю, что будет дальше, Элария. Может, придется уходить отсюда. Бежать.

— Куда ты собрался?

Он чуть улыбается, но в этой улыбке нет радости.

— Есть одно место, помнишь я тебе о нем рассказывал? — произносит он тихо, — за Запредельным лесом, у подножия гор. Там есть заброшенное поселение, люди туда не ходят. Я смогу скрыться там, пока все не утихнет.

— А как же имфирион? — спрашиваю я, чуть тише, почти шепотом. — Мы ведь должны как-то питаться. Без него долго не протянем. Что ты будешь делать, если там нет людей?

Он пожимает плечами, откидываясь к стене.

— Придумаю что-нибудь. Когда-то мы ведь как-то выживали без людей, не сразу же пришли к этому союзу. Значит, можно и сейчас попробовать.

Я качаю головой.

— Это было слишком давно, Эзар, — говорю я с сомнением. — Мы слишком привыкли к людям, к их эмоциям, к тому, что можем просто жить рядом и брать то, что нужно. Я вообще не уверена, что эта история правдива. Может, это тоже сказка для непослушных детей.

Он молчит, взгляд уходит в угол камеры, куда даже свет факела не доходит. Наверное, он сейчас вспоминает что-то свое, что-то далекое, где еще не было ни предательства, ни страха. Я тоже сжимаюсь под его сюртуком, прячу руки в рукава, думаю, как быстро все рушится, стоит кому-то отвернуться. Может, если бы мы были другими, сильнее, умнее, все пошло бы иначе. А сейчас — только мы двое в этом холоде и не осталось ни злости, ни упреков, только пустота и слабая надежда, что кто-то найдет меня, прежде чем лед станет частью меня самой.