Скрип двери вырывает меня из забвения, и холод вдруг отступает, вытесняясь надеждой. Это он. Адарис. Он нашел меня, узнал, что я здесь, в этой проклятой клетке, где холод жрет меня изнутри. Он пришел, чтобы вытащить нас, чтобы все исправить.

Я поднимаю голову, моргаю, пытаясь разглядеть силуэт в проеме, и…

Это не Адарис. Стражник. Тот же, что притащил Эзара. Его лицо в полумраке кажется каменным, глаза холодные, как стены вокруг. Он стоит, держа факел в руке, свет пляшет на решетке, отбрасывая тени.

— Вставай, — коротко кидает он, уже подходя к решетке и с грохотом открывая ее. — Иди за мной.

Я замираю, думая, что Адарис послал за мной. Он узнал, что я здесь, и теперь этот стражник отведет меня к нему. Надежда вспыхивает, заставляя сердце колотиться быстрее. Поднимаюсь так быстро, на сколько могу, ноги онемевшие от холода, но я выпрямляюсь, кутаясь в сюртук Эзара, который все еще на мне. Брат сидит рядом, напряженный, как струна, глаза его следят за каждым движением стражника.

— Эзар, — шепчу я, дрожащим от волнения голосом. — Адарис послал за мной. Я уговорю его не казнить тебя. Все будет хорошо, слышишь? Я поговорю с ним и вытащу тебя от сюда.

В глазах брата мелькает сомнение, но все же он коротко кивает. Знаю, что он не верит, вижу это по его глазам.

— Шевелись! — рявкает стражник за спиной. — Не заставляй ждать.

Он резко дергает меня за локоть, затаскивая в коридор и я следую за ним, стараясь не отставать. Ноги все еще еле двигаются, но надежда подгоняет — наверное, мы идем в его комнату или в тронный зал, и там он ждет меня, чтобы все объяснить, чтобы обнять и сказать, что все это закончилось. Но стражник сворачивает не туда. Вместо лестницы вверх, к покоям или залу, он ведет меня к боковому выходу, к узкой двери, ведущей в сад. Я медлю на миг, но он замечает это и грубо толкает меня ладонью в плечо, заставляя двигаться дальше.

Мы выходим в сад, и раннее утро обдает меня колючим воздухом. Снег срывается с неба мелкими хлопьями, кружится в воздухе и сразу липнет к волосам и ресницам. Зима в Веларрон пришла раньше времени. Кусты покрыты тонкой коркой инея, дорожки белеют, трава скрыта под свежим пуховым слоем.

Стражник не сбавляя шаг, тянет меня мимо скамеек и замерзших фонтанов, к самой дальней части сада. Там дорожка уходит под склоном, и я вдруг понимаю, куда мы идем, еще до того, как вижу это место. Здесь всегда было тише, чем в остальном саду.

Мы выходим к склепу над которым поднимается купол из нивелии. Белые цветы свисают плотной завесой даже в мороз, будто холод их не касается. Лепестки широкие и на их кончиках застыли прозрачные капельки льда. Между лозой торчат острые иглы, они куда крупнее тех, что росли у Адариса на балконе. Кажется, тот, кто посадил здесь эти цветы, хотел, чтобы однажды все короли поднялись из своих гробниц, и снова прошли по этим дорожкам.

Зачем он ведет меня туда… Сердце сжимается в болезненный комок, дыхание перехватывает от внезапной мысли, которая вонзается, как одна из тех игл. Может, Адарис хочет показать тело Дариана? Доказать, что брат мертв, что связь разорвана, и теперь я… свободна? Дариан был слабым, но не заслуживал такой участи, и если он мертв, то связь… что с моей силой? Я ведь все еще ничего не чувствую.

Делаю шаг под этот купол из лоз, ощущая, как запах цветов смешивается с чем-то холодным и мертвым. Могилы королей стоят на своих местах — закрытые гробы из серого камня обвиты все той же нивелией. Камень строгий, без украшений, на крышках лишь высеченные гербы и имена. Под ногами шуршат лепестки. Они разбросаны по всюду и еще не успели потемнеть от влаги. Между ними лежат обрывки белых лент, потухшие свечи, а на одной из плит темнеет круг от недавно стоявшего факела, а в воздухе до сих пор держится запах дыма. И становится ясно, что здесь совсем недавно была церемония. Люди стояли под этим куполом, говорили прощальные слова, склоняли головы, кто-то, возможно, плакал.

Стражник останавливается у одного из склепов, отодвигает тяжелую плиту. Внутри темнее, чем снаружи, воздух густой, пахнет землей и цветами, но взгляд сразу цепляется за открытый каменный гроб, стоящий у дальней стены склепа. Я подхожу ближе, ноги сами замедляются от внезапного страха, который режет острее холода, потому что я не готова увидеть того, кто там лежит, но все равно смотрю, не в силах отвернуться. Свет снаружи едва доходит сюда, ложится полосами на камень, на белые лепестки, на лицо Дариана в гробу. Его черты спокойные, слишком спокойные, кожа бледная, как будто он просто устал и уснул. Волосы аккуратно уложены, губы сомкнуты. В груди что‑то сжимается, но еще не до конца, будто сознание не хочет принимать увиденное.

Я подхожу почти вплотную, всматриваюсь внимательнее. Сердце начинает биться быстрее, потому что, что‑то не сходится. И в этот момент внутри все обрывается.

Потому, что это не Дариан.

Это Адарис.

Мир рушится в один миг, как будто камень под ногами треснул и ушел в бездну. Я отшатываюсь, но ноги не держат, колени подкашиваются, и я падаю на холодный пол склепа, ладони шлепаются о камень, царапая кожу. Нет… нет, нет, нет. Это не может быть он. Не он. Глаза жжет, зрение плывет, но я моргаю, впиваясь взглядом в лицо в гробу, и каждая черта — его. Те же скулы, те же губы, которые я целовала, те же волосы, которые я перебирала пальцами в те редкие моменты, когда мир казался нашим. Но теперь они неподвижны, мертвы, как и все вокруг.

— Адарис… — шепчу я, и голос срывается в хрип. — Нет, пожалуйста, нет… Проснись. Это шутка, да? Это… это не ты. Не может быть.

Я ползу ближе, цепляясь за край гроба, пальцы скользят по холодному камню. Дотрагиваюсь до его руки, она ледяная и безжизненная, как и весь камень во круг. Внутри все корчится, боль такая острая, что кажется, вот-вот разорвет сердце на куски. Почему? Как? Он был жив, когда я уходила, связанный, но живой, и я сделала все, чтобы спасти его — произнесла те слова, прошла через этот ад с Дарианом, предала себя ради него. А теперь… теперь он лежит здесь, в этом проклятом склепе, и запах дыма от недавней церемонии душит меня, смешиваясь с запахом земли и цветов, которые кажутся насмешкой над смертью.

Я провожу пальцами по его губам, по шее, задерживаюсь там, где раньше чувствовала пульс. Там пусто. Совсем. И от этого внутри будто что‑то ломается окончательно.

— Нет… — качаю головой, глядя на него, отказываясь верить. — Нет, ты просто спишь. Они что то сделали. Ты просто замерз.

Смотрю на его лицо. Такое спокойное, будто он просто устал и решил закрыть глаза. Это не может быть правдой. Почему он. Почему сейчас, когда я только начала понимать, что он для меня значит. Только допустила мысль, что это может быть… тем самым чувством, о котором люди поют в песнях. Он стал для меня опорой, рядом с ним я переставала быть только эридой. И теперь, когда его нет, кажется, что вместе с ним исчезла и эта часть меня.

Грудь начинает дрожать от странного напряжения, которого раньше не было. В глазах становится влажно, и я моргаю, пытаясь понять, что происходит. Моргаю еще раз, сильнее. Зрение расплывается, мир вокруг становится мутным, будто кто‑то налил воду прямо внутрь меня.

Это нелепо. Этого не должно быть.

Я снова смотрю на него, и в этот момент по моей щеке скатывается капля. Она проходит по коже, оставляя за собой тонкий след, и я застываю, едва дыша, Но слеза катится дальше, срывается с подбородка и падает ему лоб.

Мне всегда говорили, что эриды не плачут, что слезы для нас невозможны, но сейчас по щеке ползет вторая капля, она срывается и падает на его губы, оставляя на них крошечный влажный след. Я шепотом повторяю ему все то, что никогда не говорила раньше: что мне жаль, что мне страшно, что я не хотела отпускать его вот так, и что теперь, когда его нет, я не знаю, как жить дальше, куда идти и что делать.

В это время за спиной раздаются шаги, сначала глухие и нерешительные, потом более уверенные, но я не оборачиваюсь. Пусть войдет кто угодно, это ничего не изменит.

— Он сражался до конца, — произносит Дариан, и я знаю, что это он, даже не видя лица. — Он рвался к тебе, Элария, до последнего держался только ради тебя. А в последние минуты… он так ненавидел меня. Я видел это по его глазам.

Я долго молчу, не отпуская руку Адариса, смотрю на его закрытые веки, глажу пальцами по линии скулы. Мне не хочется отвечать, не хочется вообще прерывать эту тишину, где осталась только я и он.

— Зачем ты мне это говоришь? — спрашиваю я, не оборачиваясь. — Чтобы я чувствовала вину? Чтобы добавить мне боли? Или ты сам не знаешь, что делать с этим знанием?

— Я просто хочу, чтобы ты знала, как все было на самом деле, — выдыхает Дариан с ноткой грусти. — Думаю, ты имеешь право знать это. Ведь я очень хорошо помню тот момент, Элария. Помню, как вонзил меч в собственного брата.

Я резко оборачиваюсь, все внутри вспыхивает, словно только сейчас понимаю, что он сказал. Смотрю на него — он стоит в проходе, на плечах темный плащ, капюшон закрывает часть лица.

— Ты… — слова вырываются сами, голос дрожит, но злость пробивается сквозь каждое слово. — Ты убил Адариса? Своего брата? Ты вонзил меч в него? Почему?

— Тише, Элария, — он плавно вскидывает руку, будто ловит мой крик в воздухе, — Ты ведь не хочешь лишних проблем. Поверь, их у тебя и так достаточно. Не зарывай себя еще глубже. Я не хочу, чтобы тебе было больнее.

От его ровного тона внутри все содрогается, но страх отступает, оставляя только жгучее желание знать правду.

— Зачем? — спрашиваю я, отходя от гроба. — Что происходит?

— А ты еще не догадалась? Ты ведь умная девушка, Элария. Я знаю это. Ведь сам проверил тебя еще на обряде избрания.

Он стоит передо мной, и разум цепляется за старый образ, за того Дариана, которого знала раньше, доброго, мягкого, говорящего правильные слова, смотрящего так, будто всегда понимает и сочувствует. Я пытаюсь почувствовать его, так же как раньше, уловить хотя бы слабое движение имфириона, но не могу услышать его, словно между мной и им стоит плотная стена, через которую не проходит ни страх, ни вина, ни что-либо еще. Это напрягает, потому что я должна чувствовать его, должна ощущать хотя бы отголосок, а вместо этого от него веет тишиной.

— Почему я не чувствую тебя? — спрашиваю, вглядываясь в его лицо.

Дариан медленно поднимает руку, и я замечаю на его пальце кольцо с черным камнем, таким темным будто он впитал в себя весь свет вокруг.

— Это камень безмолвия, — спокойно обьясняет он, отступая на шаг, чтобы я видела кольцо лучше. — Подарок королевы Элмора. Этот камень делает меня невидимым для эридов. Пока он на мне, ты не сможешь почувствовать во мне ни страха, ни сожаления, ни чего бы то ни было еще. Ни одна хладница, ни один усмиритель, никто из вас.

Смотрю на его руку и слова застревают на языке.

— Но мы… мы связаны, Дариан. Мы прошли обряд. Твоя хладница не должна… так не должно быть.

— Не должно быть, — повторяет он, опуская руку. — Как и не должно быть того, что эриды вмешиваются в человеческие эмоции.

Я замираю.

Не должно быть?

Что значит — не должно?

— Что ты имеешь в виду? — спрашиваю я тише чем хотела, будто он только что коснулся чего-то, что я боюсь услышать вслух.

— Мои предки совершили ошибку, позволив вам быть рядом с людьми, — отвечает Дариан ровно, без раздражения. — Вы делаете правителей и советников холодными. Вы забираете у них те чувства, которые делают человека человеком: жалость, сомнение, страх перед собственной жестокостью. Вы вынимаете из сердца совесть, оставляя только расчет и силу. И то, что вы забираете, — это не просто эмоции. Это то, что позволяет королю стать монстром. Без совести Власть становится безграничной, а Закон — бездушным. Правитель, лишенный жалости, подписывает казни, не моргнув. Советник, лишенный сомнений, одобряет законы, которые ломают жизни. Сколько раз ты видела, как наказывают людей, сколько раз тебя удивляло, что за кражу яблока мальчишку забивают палками на рынке? Я не хочу больше этого, Элария. Я не позволю этому продолжаться.

Все всплывает, как будто только сейчас складывается воедино. Во время обряда избрания Дариан говорил о трех мечах — Власти, Законе и Совести. Тогда я думала, что он просто хочет проверить, насколько я понимаю свой долг, насколько готова стать его тенью, гасить эмоции, чтобы он мог править ясно и твердо. Но теперь я понимаю, что он пытался выяснить, видим ли мы сами, что делаем с людьми. Для Дариана эриды — причина жестокости, паразиты, питающиеся чувствами, превращающие королей в монстров. Теперь, стоя перед ним, я понимаю — он уже тогда знал, к чему все идет и хуже того готовился этому. И все, что происходило в замке и Арвалисе за последний месяц, его рук дело.

— Значит, когда ты спрашивал о трех мечах, — произношу осторожно, пытаясь поймать его взгляд, который все еще скрывает тень капюшона. — Это была не просто проверка, не только выбор хладницы. Ты хотел понять, осознают ли эриды, что делают с королями, видят ли они, что забирают у вас совесть. Ты уже тогда знал, к чему все приведет. Все эти нападения на эридов, смерть Далии… это все твоя работа? Это твой план, Дариан?

Я делаю паузу, в груди ноет, будто кто-то сжимает сердце ледяной рукой.

— Ты ведь мог стать королем и просто издать указ, запретить нам участвовать в ваших советах, в наказаниях, в вынесении приговоров. Зачем было так жестоко разжигать ненависть к нам? Зачем нужна была эта кровь, страх, ужас в Арвалисе?

— Мне очень жаль, что все пришлось делать так, Элария. — Он чуть качает головой, будто и правда сожалеет, но взгляд остается твердым. — Иногда король вынужден принимать решения, на которые другие не способны, даже если за это его будут ненавидеть. Я не мог бы просто избавиться от вас, ты же знаешь, многие были бы против, кто-то стал бы бороться, кому-то по-настоящему нужна ваша холодная помощь. Ведь многие получают удовольствие от того покоя, который вы приносите, когда забираете лишние чувства. Иногда это и правда облегчает жизнь тем, кому тяжело жить со своей болью, кому невыносимо переживать утраты или страдания. Я не спорю, в этом есть польза. Только все дело в том, что я хочу стать не просто тем, кто изменит порядок.

Он делает шаг ближе.

— Я хочу войти в историю как тот, кто перевернул весь прежний мир. Я хочу, чтобы обо мне говорили не как о еще одном короле, а как о том, кто решился изменить само основание государства. Поверь, ты войдешь в эту историю вместе со мной, Элария. Все, что происходит сейчас, будет помнить каждый, и ты тоже станешь частью этой памяти. Я не жду благодарности, но поверь, очень скоро все вокруг будут говорить о тебе.

— Я не понимаю, о чем ты, — выдыхаю, сжимая пальцы в кулак. — Ты говоришь, что скоро я все узнаю… но почему я никогда не чувствовала твоих намерений, даже на обряде слияния?.. — я осекаюсь, вдруг догадываясь. — Ты так сопротивлялся не потому, что тебе было жаль меня… Ты не хотел слияния с эридой. Ты… ты убил Далию… и Амелию тоже?

Он медленно кивает, на губах появляется сдержанная, чуть усталая улыбка.

— Я нашел очень полезное свойство одного отвара, — говорит он спокойно, словно обсуждает что-то совершенно обыденное. — Он помогает не только засыпать, но и успокаивает эмоции настолько, что никто не заметит разницы. Мне действительно жаль, Элария. Жаль Амелию… она была хорошей эридой, мы часто разговаривали, у нас было много общего. Но когда отец настоял на нашем слиянии, у меня не осталось выбора. Я не мог позволить никому из вас пройти этот обряд со мной. Так случилось и с Далией. Если тебе интересно, ни с одной из них у меня никогда не было Аль-риена. Имфирион они получали от слуг.

Я смотрю на него и не могу поверить тому, что слышу. Он стоит передо мной, спокойный, почти ласковый, и говорит о том, как ему жаль. Жаль Амелию. Жаль Далию. И при этом позволил им умереть, только, чтобы не позволять им прикасаться к своим чувствам. Вспоминаю Далию, как она вела себя в тот день, когда умер король. Вспоминаю, как сам Дариан сочувствующе смотрел на меня, видя как по моему лицу текла кровь после Аль-риена с Адарисом, как на Совете он смотрел на смерть служанки. Я думала, что он особенный, принц который на столько мягкий и добрый, что даже хлад эриды не может преодолеть эту мягкость. Но на самом деле он оставался тем же, каким был всегда: чувствительным и способным переживать, потому, что ни разу не переживал Аль-риена с хладницей.

— С тобой все пошло не по плану, — произносит он, отводя взгляд в сторону, где снаружи снег ложится на купол нивелии тонким ровным слоем. — Я не собирался сливаться ни с кем. Никогда. Но Дояна и Хелмар… они не оставили выбора. Я хотел их устранить, но Адарис отказался помогать. В той комнате они зажали меня и не оставили выбора.

Он делает паузу, пальцы скользят по серебряному кольцу с черным камнем, словно проверяет на месте ли оно.

— Теперь ты слитая со мной хладница, но пока у меня есть это кольцо, и ты не касаешься меня — связь между нами не действует. Ты не сможешь влиять на мои решения. Я сам выбираю, что чувствовать и когда.

— Ты понимаешь, что делаешь? Я ведь теперь не могу… — выдыхаю, потому, что голос дрожит. — Не могу брать имфирион у других людей, потому что не чувствую их совсем. Это значит, что ты… ты обрекаешь меня на смерть, Дариан.

Я смотрю ему в лицо, надеясь увидеть хоть тень сожаления, но он только чуть морщится, сдерживая волнение, которое почти проскальзывает в глазах.

— Ты всегда была слишком проницательной, — он опускает взгляд, продолжая вертеть кольцо, будто это единственное, что ему сейчас действительно важно. — Ты права, Элария. Ты не сможешь больше брать имфирион у других людей. После обряда слияния это невозможно, и я знал, на что тебя обрекаю. Может, мне и жаль тебя по‑человечески, но ты сама видишь — прежний порядок должен уйти. Ты должна принять свою участь достойно, так же, как это сделал Адарис. Вы оба станете теми, кто разрубит цепь, на которой держался наш мир все эти годы. Такова моя справедливость.

— Справедливость? Ты говоришь о справедливости, когда вокруг тебя умирают эриды. Ты убил Амелию, Кору, Далию, и Виена едва осталась жива. Сколько еще имен ты можешь перечислить спокойно? — я делаю шаг вперед, сокращая расстояние.

Он чуть выпрямляется, по прежнему крутя на пальце кольцо.

— Эти смерти были неизбежны, — отвечает он ровно, поднимая на меня глаза. — Любой перелом требует жертв. Я не наслаждался этим. Я делал то, что было нужно, — его голос остается спокойным, будто речь идет о законах, а не о людях.

— А Адарис? — спрашиваю я, чувствуя, как внутри все сжимается. — Ты предлагал ему союз, говорил о мире между вами, о том, что трон может быть общим, а потом вонзил меч ему в спину. Его смерть тоже была нужна? Это тоже часть твоей справедливости?

— Ты слишком наивная, Элария, — отвечает он тихо, но в голосе та же твердость. — Адарису я предлагал союз не потому, что верил в него. Все это время я позволял вам оставаться в живых, потому что вы были мне нужны.

Я делаю еще один шаг, почти вплотную, и смотрю ему прямо в глаза, чтобы он увидел, как сильно я дрожу от злости и непонимания.

— Для чего? — спрашиваю резко. — Для чего мы должны были оставаться в живых? Для чего ты позволял нам жить, если все равно собирался убить?

Дариан перестает вертеть кольцо. Пальцы замирают на черном камне. Он поднимает взгляд, и в нем нет ни тени сожаления — только спокойная, почти равнодушная уверенность.

— Скоро ты обо всем узнаешь, — отвечает он тихо, но в каждом слове сквозит что-то окончательное. — И когда узнаешь… ты будешь ненавидеть меня до конца своих дней, Элария. Благо они будут недолгими.

* * *

Еще недавно я шла по улицам Веларрона с Адарисом. Тогда город был полон жизни — люди пели, кто-то показывал фокусы, дети в масках бегали впереди, из лавок доносились пряные запахи. Хладницы спокойно проходили по рынку, касались ладонями плеч, и даже самые мрачные лица в этот день становились чуть мягче.

Теперь все другое. Снег срывается с неба маленькими колючими хлопьями, задевает лицо и тает на коже, но в этом холоде нет ничего чистого. Дома закрыты, уличные сцены пусты, над рынком развевается черный флаг, а на углу стража отгоняет людей, не давая собираться в группы.

Я еду верхом на сером коне, а позади, на одном седле со мной сидит Дариан, и его рука облаченная в перчатку, тяжело лежит у меня на поясе. Все взгляды направлены на нас, люди толпятся у обочин, кто-то пытается дотронуться до нашей одежды, кто-то шепчет молитвы.

— Это чудо… — выдыхает женщина, вытягивая шею. — Я сама видела, как его несли в гробу, видела, как опускали в склеп! Как он… как он вернулся?

Ее голос дрожит, и я вижу, как она прижимает руку к груди, будто боится, что сердце выскочит. Рядом с ней старик в потрепанном плаще кланяется так низко, что едва не падает в снег. Дети, которые еще недавно бегали по улицам в белых плащах, теперь стоят молча, широко раскрыв глаза.

И только теперь до меня доходит, что именно сделал Дариан. Этот безумный принц со своей проклятой совестью разыграл собственную смерть. Он заставил всех поверить, что погиб, показав тело мертвого брата, а люди, которые никогда не знали Адариса, приняли его за своего короля.

После той ночи, когда вспыхнул бунт, прошло пять дней. В ту же ночь Дариан надел корону. Еще через два дня по городу ударили колокола, объявляя о смерти короля. А потом его тело провезли по улицам Веларрона. Гроб открывали, показывали лицо, люди плакали и верили. Они были уверены, что их король мертв. И теперь тот, кого они оплакали, едет живым по тем же улицам, а я чувствую, как пальцы на моем поясе сжимаются крепче, словно он готов удержать меня, если правда вырвется наружу.

Голосов становится все больше, люди жмутся друг к другу. Кто-то плачет, кто-то смеется, будто сошел с ума. Дети забираются на перила, чтобы разглядеть воскресшего короля ближе. Те, кто еще недавно смотрел на эридов с почтением, теперь смотрят на меня с ужасом и благоговением, будто моя близость к Дариану — часть этого чуда.

— Ты рада, Элария? — его голос звучит тихо, почти ласково, прямо у моего уха, и я чувствую, как его губы чуть изгибаются в улыбке. — Сегодня столько внимания к тебе. Скоро все будут повторять твое имя вместе с моим. Ты войдешь в историю, как я и обещал. Разве не этого ты хотела — быть не просто тенью, а кем-то значимым?

Я медленно поворачиваюсь к нему, насколько позволяет его рука на поясе, и смотрю прямо в глаза, которые смотрят на меня с той же мягкостью, что и тогда, в тронном зале. Пальцы мои стискивают поводья так крепко, что кожа на костяшках белеет, а в груди все сжимается от этой его «заботы». Он спрашивает, рада ли я, словно я должна испытывать именно это чувство после того, как он отнял у меня все.

— Ты подлец, — произношу я, не отрываясь от его глаз. — Ты убил Адариса ради этого момента? Чтобы все смотрели на тебя как на чудо? Чтобы каждый видел в тебе воскресшего? Ради этого ты устроил весь этот ужас?

Он чуть прищуривается, как будто мои слова всего лишь легкий ветер, который он привык игнорировать.

— Не стоит так остро переживать, Элария, — отвечает он, почти дружелюбно. — История всегда пишется кровью и ложью. Я сделал то, что должен был. И теперь, хочешь ты того или нет, ты часть этого чуда вместе со мной. И если хочешь знать правду… Я действительно любил своего брата, и мне очень жаль, что мне пришлось убить его. Но его смерть не будет напрасной. Люди получат надежду.

— Ты называешь это надеждой, когда люди смотрят на тебя, словно на чудо? Когда для тебя смерть родного брата — просто часть спектакля, декорация в твоей великой пьесе? Ты убил Адариса, показал его тело как свое, заставил весь Веларрон рыдать над ним, а теперь едешь здесь, живой, и ждешь, что я назову это надеждой? Это не надежда, Дариан. Это безумие.

— Люди по своей природе всегда нуждаются в надежде, Элария, — отвечает он тихо, но в голосе та же ровная уверенность, будто он говорит о погоде, а не о крови. — Даже если ее приходится лепить из лживых догадок и сказок, даже если она построена на иллюзии — они все равно потянутся к ней, потому что без надежды жить невыносимо. Я слепил свою — из смерти и воскрешения, из чуда, которого не было, и она станет той самой легендой, которую будут рассказывать детям у костров и писать в хрониках.

— И как ты объяснишь им свое воскрешение? Причем тут я?

Люди продолжают кричать его имя, бросать цветы, кто-то плачет, кто-то смеется, и я смотрю на этот живой поток веры, и понимаю, что сегодня весь город празднует не возвращение короля, а победу самой большой лжи, какую только мог выдумать человек.

Дариан не отвечает, только крепче держит поводья, когда мы въезжаем в центр площади. Люди расступаются, стража разгоняет толпу, и вдруг становится тихо — так тихо, что слышно, как снег шуршит под копытами лошади. Впереди, прямо под мраморным обелиском, я замечаю фигуру, связанную по рукам и ногам, и в следующий миг понимаю, что это Эзар. Он стоит на коленях, опустив голову, белые волосы спутались, на лице кровь и грязь. Сердце сразу обрывается: что, если Дариан сейчас… он хочет казнить его? На глазах у всех?

Дариан резко останавливает коня. Стража выстраивается полукругом, отгоняя людей от центра, и теперь вся площадь обращена только к нему. Он медленно обводит взглядом толпу, поднимая руку, привлекая внимание, хотя все лица и так обращены к нам.

Мне хочется дернуться, хочется слезть с этого седла и броситься к Эзару, потому что все тело чувствует, что сейчас произойдет что-то, что невозможно будет изменить. Рука Дариана на моей талии напрягается, будто чувствует мое сопротивление и я понимаю, что сейчас мы на виду у всего города и я не смогу ничего изменить, не смогу остановить то, что задумал он.

— Народ Веларрона! — его звонкий голос разносится по всей площади. — немногие знают, что в ночь праздника Серебряной Тени, прямо на балу в центре дворца, этот эрид, Эзар Дарр, осмелился поднять восстание против людей. Он и его приспешники ворвались в зал, сея хаос и смерть, они убивали невинных, чтобы захватить власть, чтобы сделать нас рабами их холода, их безжалостности.

По площади прокатывается глухой шепот, наполненный удивлением. Кто-то прячет лицо, кто-то, наоборот, тянет шею, чтобы рассмотреть Эзара ближе. Они не могут принять, что эрид поднял руку на человека.

— Да, те, кому мы доверяли больше всех, — продолжает Дариан за моей спиной, — оказались готовы предать нас, ради мнимого желания оказаться выше, сильнее, важнее. Они жили среди нас, пользовались нашим доверием, занимали самые почетные места в залах Совета, входили в дома, а в решающий момент подняли руку против тех, кто всегда принимал их как своих. В тот день пролилась кровь. В тот день был убит я, ваш король.

В толпе гул нарастает, люди начинают перешептываться все громче.

— Не может быть…

— Эриды всегда были верны…

— Он же был уважаемым…

Еще минута, и в этом шепоте уже звучит паника.

— Убили короля…

— Всегда знал, что этим эридам доверять нельзя!

— Казнить его!

Я дергаюсь в седле, но рука Дариана мгновенно сжимается на моем поясе, не давая повернуться.

— Веди себя послушно, Элария, — шепчет он предупреждающе.

Я замираю, сердце колотится так сильно, что кажется, вот-вот разорвется, и толпа вокруг уже не шепчет — она рычит, их гнев нарастает, как волна, готовая смыть все на пути.

— Казнить его!

— Сжечь!

— Они все такие! Подлые эриды!

Я вижу, как несколько стражников оттесняют людей назад, но это уже не помогает. Волна накатывает ближе. Кто-то кидает камень — он пролетает мимо, ударяясь о стену за спиной Эзара. Потом еще один и еще. Камни начинают сыпаться чаще, и я понимаю, что сейчас они сорвутся с места. Сейчас они разорвут его.

— Остановитесь! — кричу я, но голос тонет в этом реве, и Дариан тут же наклоняется ко мне, губы почти касаются моего уха.

— Молчи, — шипит он тихо, больно сжимая ткань на моем поясе. — Еще одно слово и я дам знак прикончить твоего брата и его смерть будет на твоей совести.

Я вижу, как очередной камень попадает Эзару в висок. Он дергается, кровь течет по лицу, смешиваясь с грязью и снегом. Толпа уже не просто кричит — она надвигается, люди лезут вперед, стражники еле сдерживают их щитами, и я понимаю, что еще секунда и они прорвутся.

— Дариан. Останови это. Пожалуйста. Я сделаю все, что ты захочешь. Все. Только не дай им… не дай им его убить.

Он молчит мгновение.

— Ты сама сказала это, Элария, — произносит он прямо мне в затылок. — И ты сделаешь то, что я скажу. В свое время.

Я быстро киваю, не раздумывая. Только смотрю на Эзара, который стоит на коленях, весь в крови.

Дариан выпрямляется в седле. Поднимает руку и толпа мгновенно затихает.

— Народ Веларрона! — его голос снова разносится над площадью. — Да, этот эрид причастен к моей смерти. Он поднял руку на меня. На ваш трон. На ваш порядок.

Толпа снова начинает гудеть, но он поднимает руку выше, и гул окончательно стихает.

— Но я милосердный король, — продолжает он, и в голосе появляется что-то торжественное. — Я вернулся к вам не для мести. Я вернулся для справедливости. И потому я дарую ему жизнь.

Он делает паузу.

— Потому что рядом со мной стоит она, — Дариан кладет руку мне на плечо, поворачивая меня чуть в сторону, чтобы все видели мое лицо. — Элария Дарр. Та, кто вернула вашего короля из мертвых. Благодаря ей я стою перед вами живой. Благодаря ей чудо свершилось. И ради нее я проявлю милость. Этот эрид останется жив. Но он будет служить напоминанием, что измена не прощается, но милость короля безгранична.

Толпа взрывается криками. Кто-то кричит «Слава королю!». А я сижу здесь, в седле, наконец понимаю, что он сделал со мной. Дариан только сделал из меня героиню своего безумного спектакля, чтобы толпа поверила не только в его воскрешение, но и в то, что я — ключ к этому. Он сумасшедший, он использует меня, чтобы его ложь казалась правдоподобной, чтобы люди видели во мне соавтора его чуда, и от этой мысли внутри все сжимается, как будто холод уже добрался до сердца.

— А теперь, Элария, — Дариан вновь наклоняется ко мне. — Скажи, этим людям, что ты сделала, чтобы твой король ожил. Скажи всем людям, как ты воскресила меня, и скажи убедительно, иначе твой брат умрет прямо сейчас, на твоих глазах, и ты будешь смотреть, как его кровь смешается со снегом.

Толпа смотрит на меня, ждет, лица их полны ожидания, а внутри меня все кипит от хаоса мыслей. Как сказать это? Что придумать? В этот момент вспоминаю Адариса в гробу, его бледное лицо, неподвижные губы, и боль снова рвет меня изнутри, такая острая, что дыхание перехватывает. Тогда, в склепе, я заплакала над ним, слезы капали на его кожу, одна упала прямо на губы, и в тот миг мне показалось, что если бы это была сказка, он мог бы проснуться, открыть глаза, встать и обнять меня. Это могло бы стать той самой красивой легендой, о которой так грезит Дариан — о любви, которая побеждает смерть, о слезах, что оживили любимого. Но как это обернется для других эридов? Если я скажу, что оживила его слезами, что моя любовь вернула короля, люди будут требовать чудес. Это не спасет нас, это сделает нас мишенями, вечными заложниками чужой веры. Я сопротивляюсь, мозг лихорадочно ищет другие слова, что-то, что не сломает все окончательно, но Эзар там, на коленях, в крови, и если я промолчу, Дариан даст знак, и все кончится.

— Говори, Элария, — шипит Дариан, другая его рука сдавливает мою руку под плащом так сильно, что вот-вот переломается. — Толпа ждет. Твой брат ждет. Не заставляй меня отдавать приказ.

Я открываю рот, но слова застревают. Горло сжимается, будто кто-то затянул петлю. Я смотрю на Эзара — он едва держится, кровь капает на снег. Я не могу. Не могу сказать им, что я воскресила короля. Не могу сделать так, чтобы эриды стали для людей вечными чудотворцами, которых будут бояться и ненавидеть одновременно.

— Я… — голос срывается, выходит тонким, почти детским. — Я не знаю… не знаю, что сказать…

Толпа начинает перешептываться. Кто-то хмурится. Кто-то тянет шею, чтобы лучше разглядеть мое лицо.

— Не разочаровывай меня, Элария, — шипит Дариан, и в голосе уже нет мягкости. — Я даю тебе шанс спасти брата. Ты хотела быть значимой. Вот твой момент. Сделай это красиво. Сделай это убедительно, — его рука ложится на мое плечо, удерживая меня лицом к площади.

Я закрываю глаза. Все уже кончено, Элария, и чтобы ты ни сказала сейчас — это уже ничего не изменит. Эриды для людей уже враги и Дариан не позволит нам существовать в их мире как прежде. Единственное, что я еще могу сделать, так это спасти брата. А дальше мы придумаем как выбраться из этого вместе.

Я открываю глаза. Смотрю на толпу. На их лица, полные надежды и страха. На Эзара, который едва держится на коленях.

И говорю тихо. Но так, чтобы услышали все.

— Я… я вернула его слезами, — говорю я, и внутри все корчится от этой лжи. — Мои слезы упали на его губы, и… и он ожил.

Я произношу это и надеюсь, безумно надеюсь, что они не поверят. Это ведь глупо, да? Слеза оживила человека. Обычная соленая вода из глаз. Это же сказка для детей, это же бред, это же невозможно. Они должны рассмеяться. Должны отвернуться. Должны увидеть, как нелепо звучит эта ложь, и перестать верить хоть во что-то из того, что им подсунули сегодня.

Толпа замирает на миг, а потом взрывается криками:

— Она воскресила его слезами!

— Чудо!

— Элария! Элария Дарр!

Они верят. Конечно, верят. Они уже поверили в воскрешение Дариана. Поверили в то, что он вернулся из мертвых. А моя слеза — это всего лишь красивая деталь. Еще одна ниточка в той же сказке.

— Ты сделала это идеально, — удовлетворенно произносит Дариан, словно он только что выиграл партию в сложную игру. — Даже я не мог придумать лучше, твои слова идеально вписались, слеза эриды — это поэтично, трогательно, и теперь каждый в толпе будет шептать об этом, мечтать о твоем чуде. Понимаешь, что это значит? Ради спасения одного эрида ты согласилась сама предать свой народ, сделать так, что каждый человек в Веларроне теперь будет жаждать этого чуда, искать слезы эридов, как лекарство от всех бед. Знаешь, что самое интересное? Я не стану их останавливать, пусть охотятся, пусть верят, пусть это станет новой правдой — твоей правдой, которую ты только что родила здесь, на площади.

Я поворачиваюсь к нему, насколько позволяет его рука на моем поясе, и смотрю ему прямо в глаза.

— Скоро они сами убедятся, что это была ложь.

Он чуть прищуривается, улыбка на его губах становится тоньше.

— О, правда? И как же они убедятся, Элария?

— Когда они будут ловить эридов и требовать слез. Когда поймут, что ничего не происходит. Что мертвые не встают.

— Ты думаешь, они будут разбираться? Нет, Элария. Они не станут сомневаться в легенде. Они станут сомневаться в вас. Скажут, что вы скрываете силу. Что вы не хотите делиться. Они будут требовать больше.

Его слова ложатся тяжело, потому что я понимаю, что он прав.

— Ты сам это запустил, — говорю я. — Ты превратил нас в источник их надежды. А надежда быстро превращается в жадность.

Он улыбается чуть шире.

— Надежда управляет толпой лучше страха, — отвечает он спокойно. — А если она обернется гневом, я направлю и его. В этом и разница между мной и другими, — его взгляд становится твердым. — Я умею пользоваться тем, что создаю.

Дариан выпрямляется, поднимая руку ладонью вверх, призывая к тишине, и толпа постепенно затихает, устремляясь взглядом на него с благоговением.

— Народ Веларрона! — его голос уверенно разносится по площади. — С этого дня я отменяю закон о неприкосновенности эридов — они больше не будут стоять рядом с нами, не будут забирать нашу совесть под видом покоя.

Толпа замирает на миг, будто не сразу понимает смысл его слов, а потом с новой силой взрывается голосами, крики перерастают в рев, лица искажаются от восторга и злости, и люди начинают толкаться вперед, ломая ряды стражи.

— Слезы эридов! — кричит мужчина в потрепанном плаще, проталкиваясь ближе к нашему коню, его глаза горят лихорадочным блеском, а руки тянутся к подолу моего платья. — Дайте слезу! Мой сын умирает, ему нужна ваша слеза, хладница, спасите его, как спасли короля!

— У меня муж на смертном одре! — подхватывает женщина рядом, ее лицо мокрое от слез, она толкает мужчину в плечо, чтобы пробраться ближе, и ее пальцы цепляются за ткань моего платья, дергая вниз. — Пожалуйста, пророните слезу для него, он не заслуживает смерти, вы же можете, вы оживили короля, спасите и его!

— Моя сестра умерла вчера! — вопит другая, молодая девушка с растрепанными волосами, она плачет навзрыд, протискиваясь через толпу, и ее руки уже касаются моего рукава, тянут, умоляют. — Верните ее, как вернули короля, дайте слезу, я заплачу чем угодно, только верните ее, пожалуйста, хладница!

Крики сливаются в один хаос, люди подбегают со всех сторон, их лица искажены отчаянием и жадностью, руки тянутся ко мне, дергают за платье, и я чувствую, как ткань трещит под их напором, а лошадь нервно фыркает, пятясь назад. Стража пытается оттеснить их, но толпа давит, крики «Слезы! Дайте слезы!» эхом отдаются по площади, и в этом безумии я понимаю: я сама это создала, моя ложь, сказанная ради Эзара, теперь как огонь, который пожирает все.

— Я мог бы швырнуть тебя в толпу прямо сейчас, Элария, — шепчет Дариан. — Мог бы просто отпустить, и они разорвали бы тебя на части, требуя слез, как голодные псы требуют мяса, потому что ты сама дала им эту надежду, сама сделала их одержимыми. Но я не сделаю этого. Ты молодец, твоя слеза — гениальный штрих, и теперь каждый в Веларроне будет жаждать этого, а ты… ты будешь жить с этим знанием, что предала свой народ ради одного брата. Прими это, Элария, или мучайся — в любом случае легенда уже родилась, и ты в ней главная героиня.

Я не отвечаю, только смотрю на Эзара — он все еще на коленях, меч над ним замер, и стражник ждет приказа, а толпа ревет, требуя слез, требуя чуда, и внутри меня все корчится от этой ошибки, которую я только что совершила.

— В городе еще много эридов, — бросает Дариан громко, будто между делом, и его слова звучат как разрешение. — Не теряйте надежду, ищите свое чудо там, где оно возможно.

Толпа откликается криками, люди бросаются к выходам с площади, кто-то зовет по именам, кто-то уже ищет взглядом других хладниц. Дариан разворачивает коня, вжимает меня крепче к себе, и мы двигаемся дальше, оставляя позади все это гудящее море лиц, которым больше не нужен никто, кроме их нового чуда.