В этой главе поднимаются тяж е лые темы и описываются события, которые могут быть эмоционально непростыми для восприятия. Пожалуйста, читайте с осторожностью.

Меня тащат по коридору. Пальцы Дояны впиваются в запястье так сильно, что кожа ноет, и я спотыкаюсь на каждом шаге. Каблуки скользят по камню, платье задирается, но она не останавливается и тянет дальше, будто я для нее просто груз, который надо доставить любой ценой. Я дергаюсь, пытаюсь вырвать руку, злость кипит внутри и рвется наружу глухим рычанием, но в ответ она лишь наклоняется ближе и шипит мне в ухо.

— Если дернешься, то твой принц умрет мучительно, и смерть его будет на твоей совести, поняла? Он там, в комнате, связанный, и один мой знак, и стражник перережет ему горло так медленно, что он будет корчиться в крови.

Мы выходим обратно в зал. Толпа расступается, шепот ползет по воздуху, и внутри все рвется от ярости, которая жжет сильнее боли. Меня сломали, заставили сказать эти слова, а теперь тащат на постамент, чтобы закончить начатое.

Дояна толкает меня вверх по ступеням на возвышение, где свечи все еще горят, и лепестки ириса разбросаны по полу. Все смотрят на меня, другие хладницы, люди при дворе, слуги, те, кто, возможно, уже понимает, что здесь происходит, и те, кто просто ожидает увидеть красивый ритуал. Я понимаю, что они станут свидетелями этого тайного обряда, и что именно меня ставят в его центр.

Ищу взглядом Эзара, цепляюсь за лица в зале, за знакомые силуэты, но его нет. В голове мелькает мысль, что его план мог сорваться, что он мог передумать в последний момент, или что случилось что-то куда страшнее, и его уже схватили. И тогда я вижу отца. Он стоит в конце зала, почти в тени, и смотрит прямо на меня своим холодным взглядом, в котором нет удивления, будто он знал обо всем с самого начала и даже не пытается остановить происходящее.

Дариан уже стоит и ждет меня, и в этой его нерешительности есть что-то, что злит сильнее, чем страх и боль, потому что он позволяет этому происходить. Дояна подводит меня к нему, затем отходит чуть в сторону, выбирая место так, чтобы я все время была у нее на виду, чтобы даже мысль о том, чтобы рвануть к выходу, сразу стала заметной и бесполезной. У меня нет власти остановить это, нет слов, которые что-то изменят, и в этот момент остается только одна цель. Все, что я делаю сейчас, не из страха за себя, не из желания выжить любой ценой, а только ради Адариса, ради того, чтобы он остался жив.

Из-за ширмы выходит жрец. Он пожилой, с длинной седой бородой и тусклыми, почти выцветшими глазами. На нем странное одеяние, правая половина которого темная с золотой вышивкой, а левая светлая с серебряными узорами. Это символ слияния человека и эриды, аккуратно разложенный по ткани. От этого внутри поднимается отвращение, потому что весь этот символизм, в который люди вкладывают столько почтения и веры, кажется прикрытием для насилия, которое сейчас происходит на глазах у всех.

Жрец останавливается между мной и Дарианом, медленно осматривает зал, будто проверяет, все ли на местах.

— Собравшиеся, — глухо разносится его голос по залу, — сегодня по воле династии и для сохранения порядка вершится обряд слияния. Новая хладница династии примет свою судьбу. Наследник готов к коронации. Связь будет установлена, мир и порядок сохранены.

Жрец разворачивается к нам и жестом указывает мне опуститься на колени.

— Элария Дарр, — произносит он, глядя сверху вниз, — ты избрана для служения династии. Признаешь ли ты волю престола и готова ли к слиянию с наследником по древнему обряду.

— Готова, — выдавливаю я, и это слово словно отгрызает от меня кусок.

Жрец кивает, дает знак подняться и, не задерживаясь ни на мгновение, подзывает Дариана. Принц подходит медленно, словно бледная тень. Жрец берет наши руки и складывает их вместе, ладонь к ладони. Кожа у Дариана холодная, пальцы дрожат. Серебряная нить обвивает наши запястья и туго стягивается.

— По закону крови и долга ты соединяешь судьбу с наследником династии и клянешься хранить его и служить престолу, отдаешь ему свою силу, свою жизнь и свое имя, и подтверждаешь это словом. Повтори.

Я повторяю за ним, почти не слыша себя. Слова о верности, о том, что я должна забыть себя ради престола и нести покой. Они выходят ровно и спокойно, будто я давно выучила их и больше не чувствую их смысла.

Жрец берет острое лезвие и делает неглубокий надрез на моем запястье, затем на запястье Дариана. Он соединяет наши руки и прижимает их крепче, кровь тут же капает на белый мрамор, оставляя алые пятна.

— Прости, — шепчет Дариан, и его пальцы дергаются в моей ладони.

Внутри снова поднимается злость, вместе с этим тяжелым чувством беспомощности, которое он прячет за мягкими словами и своим положением. Он мог бы пойти против них, но он стоит здесь и подчиняется, и от этого мое отчаяние только усиливается.

Жрец отпускает наши руки, отступает на шаг и уверенно поднимает посох.

— Первый этап завершен, — объявляет он, глядя прямо в зал, чтобы все слышали. — Слияние крови соединяет тела. Отныне их жизни связаны, и разрыв этой связи невозможен без последствий. Теперь воля обряда ведет нас к следующему шагу. Слияние душ. Хладница принимает часть имфириона господина, поглощает его суть, его слабость и его волю, а затем возвращает очищенное, чтобы душа отныне знала только покой.

Он подает знак, и я понимаю, что должна делать.

Дариан делает шаг ко мне, опускает взгляд, словно ждет приговора. Вот он, будущий король Веларрона, стоит передо мной с опущенным взглядом и с этой своей совестью, которая сейчас выворачивается наружу так явно, что ему самому противно от себя. Во мне на мгновение шевелится жалость к этой мягкости, к этой усталой попытке быть правильным в мире, где правильность никого не спасает. Он позволяет манипулировать собой, позволяет распоряжаться моей жизнью и жизнью родного брата, которому совсем недавно говорил о союзе и общих шагах. И теперь я должна принять его имфирион, очистить его внутри себя и выдохнуть обратно. Я делаю это, хотя тело сопротивляется. Его имфирион тянется ко мне тяжело и медленно, словно не хочет отделяться от него, словно цепляется за него до последнего. Я впервые чувствую такое, потому что раньше поток всегда был ровным и послушным. На миг возникает мысль, что он удерживает свои эмоции, или это я слишком взвинчена и потому ощущаю все острее, чем обычно. Все же мне удается вдохнуть крошечный поток и в тот же миг чувствую, как внутри меня что-то ломается, словно именно сейчас я по-настоящему предаю Адариса. Дариан вздрагивает, когда я выдыхаю и прохладный поток касается его губ, проникает внутрь и скользит по горлу, оставляя после себя короткую, резкую реакцию, которую он не успевает скрыть.

Жрец, этот старик, удовлетворенно кивает, и по его лицу видно, что для него все прошло как должно, будто он сам до конца не понимает, участником какого именно действа только что стал и чему дал ход своим жестом.

— Души соединены, — произносит жрец глухо и торжественно, опуская посох между нами и делая шаг ближе. — Поток принят и возвращен, равновесие установлено, связь закреплена по древнему порядку. Отныне вы связаны не кровью одной, но и дыханием, и памятью. Пусть эта связь хранит династию и удержит мир от распада, — его ладонь на миг замирает в воздухе, затем он медленно отводит ее, будто ставит невидимую печать, и кивает сам себе, удовлетворенный тем, что ритуал идет по заученному пути.

Вокруг вспыхивает свет, лепестки ириса взлетают от невидимого ветра, в зале поднимаются аплодисменты, а я стою перед Дарианом пустая, злая и сломанная, и сквозь этот шум ясно чувствую взгляд отца из тени, который никуда не девается. Кажется, это единственный раз в жизни, когда так остро не хватает его защиты, когда хочется, чтобы он вышел на этот постамент, вырвал мою руку из рук Дариана и сказал вслух, что никто не посмеет так обращаться с его дочерью. Хочется увидеть в нем не холодного наблюдателя и не главу рода, а просто отца, который встанет между мной и всем этим. Но он стоит там же, где и был, не двигается, не отворачивается. Сейчас он для меня предатель, хуже чем эти змеи, и я ненавижу его за это, за то, что позволяет ломать свою дочь на глазах у всех.

— Теперь третья Печать, — продолжает жрец, поднимая посох и резким движением ладони приказывает нам развернуться и идти дальше.

Он подталкивает нас вперед, край посоха упирается мне в спину, и я делаю шаг к двери, украшенной переплетенными ветвями и алыми бутонами. Вблизи они выглядят сухими и жесткими, будто давно мертвые.

Мы переступаем порог. Здесь почти нет света, только свечи вдоль стен, их огни дрожат и вытягивают длинные тени. В тот же момент в нос ударяет резкий, горький запах дыма, такой густой и тяжелый, что он оседает в горле. Я пытаюсь понять, что это за дым. Огневица? Эта мысль вспыхивает сразу, и внутри все сжимается от ужаса.

Дариан стоит рядом так неподвижно, будто прирос к камню, и я невольно слежу за его взглядом, и только тогда вижу кровать. Она стоит у стены, точно по центру, высокая и широкая, накрытая темными простынями, и выглядит не как место для сна, а как алтарь на котором собираются принести жертву.

Даже сквозь дурман доходит резкое и холодное осознание.

Слияние тел.

Меня начинает трясти. Это не может быть правдой. Не может. Я не готова, не хочу, и мысль об Адарисе вспыхивает в голове, как нож, вонзающийся в грудь. Я предаю его, предаю нас, и от этого отчаяние разрывает изнутри, заставляя воздух застревать в горле. Пожалуйста, кто-нибудь, остановите это… Отец, Эзар, Адарис… кто угодно. Но дверь за нами закрывается с глухим стуком, и жрец отступает в тень, бормоча последние слова ритуала:

— Завершите слияние. Печать должна быть скреплена.

Его шаги удаляются, и мы остаемся вдвоем в этой клетке из теней и дыма. Дариан переводит на меня взгляд, и я уже не могу разобрать, что в его глазах. Там слишком много всего сразу — вина, нерешительность, какая-то жалкая попытка нежности, которая только усиливает мою ярость. Он тянется ко мне рукой, сначала осторожно, будто проверяет, не отдерну ли я ее, потом сжимает пальцы крепче, словно ищет опору и сам боится упасть.

— Мы должны закончить то, что начали, Элария, — слова выходят у него с трудом, взгляд опускается, будто он не решается встретиться со мной глазами.

Я отворачиваюсь, когда его горячий выдох касается щеки, и внутри вспыхивает желание оттолкнуть его, закричать, вырваться, но тело становится вялым, сопротивление уходит глубже, будто его кто-то медленно гасит. Наследник осторожно касается губами моего виска, и в этом прикосновении есть извинение, почти мольба, которая сейчас только злит. Его ладонь скользит по моей спине и притягивает ближе, я инстинктивно дергаюсь.

— Ш-ш, Элария. Не надо. Просто… закрой глаза. Это скоро закончится.

— Ненавижу тебя… себя… всех вас.

Он не отвечает, только шепчет что-то успокаивающее, но слова не доходят, теряясь в тумане. Я закрываю глаза, чтобы не видеть его лица. Слышу собственный хриплый выдох, когда он опускает меня на холодную простынь и внутри все рвется от унижения и боли. Мир сжимается, остается только жар его ладоней, давление его тела и ясное знание, что после этого уже ничего не будет прежним. Никто не спасет меня, ни отец, ни Адарис, ни я сама.

* * *

Время пропало, минуты слились в один бесконечный миг, и я не знаю, сколько прошло — час, день или всего несколько минут. Комната та же, свечи догорают, воздух густой от дыма огневицы, который все еще висит в воздухе и забивает легкие. Я одна в постели, Дариана нет, он ушел, оставил меня здесь, как использованную вещь. Простыни холодные, они остыли подо мной, и этот холод проникает в кожу, заставляя тело мелко дрожать.

Нет… Нет… Хочется верить, что то, что произошло, было сном, каким-то дурманом огневицы, что ничего не было. Но тело болит… и не от того, что принц был груб, а от того, что я этого не хотела. Я давлюсь этим хрипом, пальцы впиваются в простыни глубже, ткань рвется под ногтями, и внутри все корчится от этой боли, которая не уходит, жжет в груди, в голове, как будто меня разорвали на части и собрали заново, но криво, не так, как было.

Перед глазами плывет, свет свечей распадается на мутные пятна, и я почти ничего не различаю, но руки сами судорожно тянутся к подолу платья, туда, где в потайном кармане все еще лежит пузырек. Пальцы дрожат, цепляются за ткань, нащупывают холодное стекло, и я заставляю себя приподняться. Крышка поддается не сразу, я кручу ее на ощупь, а потом просто подношу ко рту и пью все сразу.

Прости… прости, Адарис… Отвар режет сухое горло, он горький и вязкий, настолько противный, что тело дергается, будто пытается выплюнуть его обратно, но я глотаю до конца. Пустое стекло выскальзывает из ослабевших пальцев.

Я сползаю с постели, простыни соскальзывают следом, и холодный пол встречает колени, потом ладони, потом все тело сразу. Все мутное перед глазами, серое пятно вместо комнаты, и я моргаю, пытаюсь разглядеть дверь или стену, но ничего не вижу. Я начинаю ползти, руки скребут по полу, пальцы цепляются за трещины и вдруг дверь открывается с грохотом, заставляя меня замереть.

Поднимаю взгляд, моргаю снова, но вижу только темный силуэт на пороге, размытый в этом тумане.

— Ненавижу тебя! — кричу так, что голос срывается.

Я хватаю первое, что попадается под руку — кусок свечи, книга, щепка — хватаю и швыряю в тень. Но силуэт не двигается, только слышится тихий смешок, знакомый до дрожи.

— Так ты встречаешь старых друзей, Элария?

Я замираю, глаза расширяются, дыхание сбивается. Не верю. Не может быть.

— Сарен?..

Я моргаю, пытаюсь сфокусировать взгляд, но все расплывается. Силуэт подходит ближе, теплая рука касается плеча. Он осторожно поднимает меня с пола, будто я совсем невесомая.

— И я тебя рад видеть, Элария…

Меня охватывает дрожь от облегчения, от того, что это не сон, не галлюцинация после обряда. Я тянусь к нему, обнимаю его за шею, утыкаюсь лбом в его плечо. Никогда раньше не обнимала его, а сейчас не отпускаю, вцепляюсь, будто только он и может не дать мне исчезнуть в этом состоянии.

Сарен крепко прижимает меня к себе, осторожно гладит по спине.

— Где… — голос хрипит, я сглатываю. — Где Дариан? Что случилось?

Я отстраняюсь, все еще держась за него, но взгляд уже начинает различать черты. Лицо Сарена проступает яснее. Вижу его серьезные глаза, слишком сосредоточенные для простой встречи. В груди снова шевелится тревога.

— Потом, Элария, — говорит он тихо, перехватывая меня за руку. — Сейчас не время для разговоров. Мы должны бежать из замка. Немедленно. Эзар отвлекает их, но времени мало.

— Эзар? — я хмурюсь, сердце пропускает удар. — Кого отвлекает?

Он уже тянет меня за собой, не давая договорить. Ноги подгибаются, но я иду, цепляясь за него, шаг за шагом. Дверь распахивается, и мы выходим в зал.

Я делаю всего один шаг и сразу замираю.

Яркий свет бьет по глазам, привыкшим к полутьме, режет так сильно, что приходится зажмуриться и опереться на Сарена, чтобы не упасть. И даже сквозь этот свет сразу тянется тревога, потому что еще недавно здесь играла музыка, звучали голоса, смех, шаги, а сейчас вокруг слишком тихо.

Глаза постепенно привыкают, свет перестает быть сплошным пятном, и я начинаю различать зал.

И первое, что я вижу — тела, лежащие повсюду.

Хладницы и люди раскиданы между колоннами, у стен, у ступеней, кто-то на спине, кто-то на боку, маски валяются рядом, перья смяты, белые и золотые одежды испачканы, и по полу тянутся темные следы, которые сразу цепляются за взгляд.

В груди сжимается так резко, что дыхание на миг пропадает, и я хватаюсь за руку Сарена крепче, будто пол под ногами может уйти в любую секунду. Я отворачиваюсь, будто надеюсь, что это обман зрения, что сейчас кто‑то встанет, заговорит, рассмеется. Но ничего не происходит. Только тела. Слишком много тел.

Неужели…

Имя брата вспыхивает в голове почти с болью.

Он говорил. Он предупреждал, он сказал, что сегодня станет жарко, что все изменится, что ночь перемен уже началась.

Это он. Это он все испортил. Или все начал.

— Идем, Элария, — мягко зовет Сарен, сжимая мою руку так крепко, что пальцы ноют. — Не смотри вниз. Нам нужно уходить.

Я хватаю его за рукав, останавливаю, потому что дальше идти просто не могу.

— Адарис, — говорю я, цепляясь за это имя, будто за последнюю нить. — Мне нужно к нему. Где он. Ты его видел? Он был здесь, когда все началось?

Сарен замирает на мгновение, его лоб хмурится, в глазах появляется искреннее непонимание.

— Я не знаю, кто это. Кто такой Адарис?

Конечно. Он не знает и не мог знать. Имя второго наследника нельзя было произносить за пределами дворца.

— Мне нужно туда, — выдыхаю я, почти не слыша себя, и перед глазами снова встает та комната, где все оборвалось, где он остался связанным, с моей клятвой, сказанной ради его жизни. — В ту комнату. Я должна проверить. Я должна убедиться.

— Нет, Элария, — возражает Сарен, снова таща меня за собой, не давая замедлиться. — Сейчас главное вывести тебя отсюда. Я доставлю тебя в безопасное место и вернусь, клянусь, найду твоего Адариса, если он жив. Но здесь нельзя оставаться. Во дворце хаос, никто не знает, кто выжил, а кого уже добивают.

Я сжимаю зубы до боли. Внутри все рвется, тянет обратно, туда, где он остался, где все оборвалось, где я должна была быть рядом. Я дергаюсь, почти останавливаюсь, но Сарен не отпускает, тащит дальше к выходу, и я понимаю, что сейчас, пока мы еще живы, нужно бежать. Потом. Все потом, если это потом вообще будет.

Мы сворачиваем за угол, и почти сразу перед нами появляется Риан. Он бледный, плечо залито кровью, рубашка разорвана, ткань темнеет и липнет к коже. Он жив. Раненый, едва держится, глаза мутные.

— Я думал ты мертва, — говорит он, тяжело выдыхая. — Этот ужас… я вышел на шум…

— Где Адарис⁈ — слова вырываются раньше, чем успеваю их удержать. Я хватаю его за ворот, ладонь скользит по теплой липкой крови, кулак с силой ударяет ему в грудь, и злость, копившаяся все это время, рвется наружу. — Ты должен был быть рядом с ним. Где он? Или ты с ними? Ты его предал?

Я сжимаю пальцы сильнее, дергаю Риана к себе и смотрю прямо в глаза. Внутри все горит от страха и ярости, от этой невозможности понять, что происходит.

— Элария, я не с ними. Я не предавал. Меня ударили по голове, — Риан морщится, прижимая ладонь к виску, где запеклась кровь. — Когда я очнулся… все это… все мертвы. Я не понимаю, что происходит.

— Если ты врешь мне сейчас…

Я пытаюсь дотянуться до его имфириона, но не могу, и только сейчас понимаю, что не ощущаю ничего вообще, совсем ничего. Будто меня накрыли прозрачной крышкой и отрезали от всего. Слияние с Дарианом свершилось, и теперь я больше не чувствую эмоции других. В голове сразу возникает вопрос, почему это произошло так быстро, почему уже сейчас, но он тут же меркнет. Хуже другое. Я вообще ничего не чувствую, будто Дариана тоже нет, будто он исчез из пространства.

Я не знаю, радоваться этому или нет, потому что если бы я ощущала других, это значило бы, что Дариан умер и связь с ним оборвалась. А сейчас связи просто нет, словно он находится без сознания.

— Я клянусь всем, что у меня осталось, — говорит Риан, и его слова вырывают меня из обрывков мыслей. — Я бы не позволил им взять его, если бы мог.

В этот момент он замечает Сарена, который стоит в стороне.

— Это кто еще? — спрашивает он подозрительно, и его рука инстинктивно тянется к боку, где должен быть кинжал, но пальцы сжимаются в пустоте. — Тот твой друг?

Я киваю.

— Да, это Сарен. Ему можно доверять. Он… он пришел за мной.

— Сейчас не время для знакомств, — говорит Сарен, перехватывая меня за запястье и уже готовясь тянуть дальше. — Нам надо уходить. Здесь слишком опасно, и каждая минута на счету.

Риан колеблется всего миг, его глаза бегают от меня к Сарену, а потом он кивает, хотя в его лице все еще сквозит сомнение.

— Бегите. Я останусь здесь и попробую найти Адариса. Если он жив, я вытащу его. Клянусь.

Сарен крепко берет меня за руку и тянет дальше по коридору. Замок кажется вымершим, повсюду лежат тела, на камне растекаются лужицы крови, и я стараюсь не смотреть им в лица, потому что боюсь узнать кого-то знакомого. Больше всего пугает увидеть среди этих тел Адариса. Но дальше страх цепляется за другую мысль, что все это сделал Эзар, что это последствия его бунта, и от этого внутри нарастает тяжелое, липкое чувство, что в этой битве он вышел проигравшим, иначе он был бы здесь или дал бы о себе знать.

Сарен тянет меня за угол и прижимает к стене. По коридору раздается топот, появляются люди, в руках у них мечи и копья. Они сначала не замечают нас, но один из них внезапно оборачивается, и на короткий миг наши взгляды встречаются.

Сарен тут же разворачивается, закрывая меня собой и поднимая меч.

— Беги, Элария. Я их задержу и найду тебя потом. Просто беги, слышишь?

Я застываю. Ноги не двигаются, будто приросли к каменному полу. Я не могу оставить его здесь, не могу снова потерять кого-то в этом замке. Но Сарен резко толкает меня плечом, почти силой отрывая от себя.

— Быстрее, — выкрикивает он и бросается навстречу первым ударам, и звон стали сразу сливается с его дыханием.

Я бегу. Несусь по пустым залам, не разбирая дороги, не понимая, где выход, где запад и где восток. Коридор сужается, воздух становится липким и тяжелым, шум за спиной постепенно стихает. Остается только грохот сердца и сбивчивые мысли, будто весь этот кошмар должен вот-вот закончиться, стоит лишь проснуться.

Но вдруг мир начинает качаться. Голова кружится, как будто пол уходит из-под ног, зрение мутнеет, и тошнота подкатывает к горлу. Это… это лекарство? Тот отвар, который я выпила, чтобы… чтобы стереть следы этого ужаса. Внутри все вертится, ноги подкашиваются, и я спотыкаюсь, хватаясь за стену, но пальцы соскальзывают.

— Нет… не сейчас… — слова срываются сами, губы едва слушаются, я оседаю ниже, ладонью пытаюсь упереться в пол.

Сирена предупреждала, что от отвара может быть плохо, а я, глупая идиотка, не думая выпила все за раз, в слепом желании стереть из тела этот позор, эту связь с Дарианом.

Последнее, что я вижу, — темная фигура, приближающаяся сквозь туман. И темнота мягко накрывает меня.