— Утро наступило, — слышу хриплый голос Адариса у самого уха. — Просыпайся, Элария.

Я открываю глаза, и первое, что вижу — его лицо. Он лежит рядом на боку, локоть опирается о подушку, волосы немного спутаны, в глазах еще не ушла ночная усталость, но уже проснулась решимость. Я не сразу вспоминаю, где мы, что это его комната, и что мы лежим в одной постели, а под тяжелым одеялом все еще держится остаточное тепло.

Адарис тянется ко мне ближе, убирая с моего лба прядь волос.

— Я хочу тебе кое-что показать. — он улыбается едва заметно, но в голосе уже звучит привычное упрямство.

Я моргаю, приподнимаясь на локте, одеяло сползает с плеч, и я тяну его выше, чувствуя, как любопытство пересиливает сонливость.

— Опять сюрпризы?

Он плавно встает с кровати, тянет меня за руку, заставляя подняться.

— Тебе понравится, обещаю, — говорит он, выпуская мою руку и подходя к стулу, где лежит его плащ. — Там холодно, — объясняет он, накидывая тяжелую ткань на мои плечи. — Утро раннее, ветер с леса.

— Где там? Куда мы идем?

Адарис подходит к шторе, отодвигая ее одним движением, за ней открывается дверь с прозрачным стеклом. Он открывает ее и тут же холодный ветер врывается в комнату, треплет волосы отчего я вздрагиваю, кутаясь в плащ.

— Сюда, — манит он, выходя первым и потянув меня за собой. — Посмотри. Это мой вид каждое утро.

Я выхожу на балкон, ветер хлещет в лицо с запахом леса, и замираю, глядя перед собой. Первым делом в глаза бросается кованое ограждение — черный металл закручивается в сложные узоры, по которым тянутся густые плети цветов. Они обвивают балкон со всех сторон, венчают перила белыми бутонами похожие на лилии. Пальцы касаются одного из матовых лепестков — он прохладный и гладкий, кажется почти искусственным на ощупь. Я не могу оторвать взгляда, вдыхаю его запах, и только потом взгляд уходит за балкон. Запредельный лес раскинулся внизу, хвоя шуршит под порывами ветра, а дальше, за горизонтом, где небо светлеет от рассвета, вырисовываются горы, покрытые снегом.

— Горы… — выдыхаю я, подходя к перилам и впиваясь пальцами в холодный металл.

Адарис подходит сзади, обнимая меня за талию и прижимая к себе.

— Смотрю на них каждое утро. Напоминают, что наш мир гораздо больше этого замка. Когда-нибудь… покажу тебе их ближе.

Я прижимаюсь к его груди, его подбородок касается моей макушки, а взгляд уходит куда-то за горизонт, туда, где рассвет только начинает окрашивать снег на горных склонах. Мне хочется поверить, что он правда покажет мне эти горы, что мы уедем отсюда когда-нибудь, и все, что было здесь останется лишь воспоминанием. Но внутри остается сомнение. Это возможно только если он помирится с Дарианом, только если перестанет смотреть на брата как на соперника, перестанет хотеть занять его место, перестанет мечтать о том, чтобы объявить о себе как о законном наследнике и повести за собой всех, кто устал от прежней власти.

Не знаю, готов ли он к этому. Не знаю, сможет ли он отпустить эти амбиции и позволить себе быть вторым. Я не уверена, что во мне хватит сил убедить его, что этого достаточно. Мне страшно, что однажды я увижу в нем не только того, кто стал мне близок, но и того, кто готов разрушить все, чтобы стать первым.

— Эзар рассказывал, что там, в горах, есть заброшенное поселение, — говорю я, не отрывая взгляда от линии хребта. — Он говорил, что первые эриды пришли именно оттуда. Что будто бы это наше начало. Я тогда подумала, что это просто красивая история, чтобы мы не забывали, откуда мы.

— Да, оно там есть.

— Ты там был? Видел его сам?

— Один раз. Мне с отрядом нужно было добраться до Элмора, но мы сбились с пути. Наткнулись случайно. Там красиво, но холодно так, что даже летом кости сводит.

Я пытаюсь представить это место. Низкие каменные дома, будто вырезанные прямо из скалы. Пустые проемы вместо окон, в которых свистит ветер, и снег в горах, который не тает даже летом.

Опираюсь рукой о перила, чтобы устоять на ветру, пальцы скользят по металлу, но вдруг что-то острое вонзается в кожу.

— Ай! — вскрикиваю я, отдергивая руку, и смотрю на палец, из которого торчит острый шип и кровь течет тонкой струйкой. — Этот цветок… он с шипами?

Адарис мгновенно хватает мою руку, подносит ближе к глазам, осторожно сжимает мой палец, чтобы рассмотреть.

— Держись. Я вытащу. Не дергайся, иначе глубже уйдет.

Я морщусь от внезапного укола в пальце, но тут же забываю о своей боли, когда Адарис шипит сквозь зубы, отдергивая руку.

— Проклятье, — ругается он, тряся рукой, так что кровь размазывается. — Этот шип… Неловко вышло.

— Оказывается, даже принц тьмы умеет быть неуклюжим. — улыбаюсь я, сдерживая смешок.

Адарис достает из кармана платок, и быстро вытирает кровь сначала с моего пальца, потом с собственного.

В этот момент я вспоминаю, как Эзар вдыхал в меня имфирион, чтобы снять боль после раны. Внутри появляется странное желание проверить, получится ли у меня хоть что-то из того, что сделал мой брат.

— Хочу кое-что попробовать, — я смотрю на свой палец, потом на Адариса, немного смущаясь от своей затеи. — Только не смейся.

— Что ты хочешь сделать? — спрашивает он, приподнимая бровь и смотря на меня с подозрением, будто ждет, что я выкину что-нибудь несуразное.

Я ощущаю, как щеки вспыхивают, но решаюсь объяснить.

— Нужно, чтобы ты открыл рот и наклонился чуть ближе. Ты же очень высокий, а мне неудобно тянуться. Только не смейся, ладно? Просто доверься мне.

Он смотрит на меня долго, будто оценивает, не шучу ли я, но все же наклоняется ближе, так что я чувствую, как внутри все трепещет от волнения.

Аккуратно прикасаюсь ладонью к его щеке, провожу пальцами по губам. Делаю медленный вдох, собирая имфирион внутри себя, одновременно вспоминая, как это было с Эзаром.

— Просто дыши, — шепчу я, сама не веря, что делаю это.

Тянусь к нему ближе, губы почти касаются его, и выдыхаю, передавая поток. Я не думаю о том, как это выглядит со стороны, просто стараюсь направить свой имфирион прямо к нему. Но Адарис вдруг резко тянет меня ближе, его рука ложится мне на затылок, губы касаются моих, и он целует меня. Поцелуй получается неожиданно глубоким. Он впитывает выдох, будто пьет из меня этот поток, и внутри все наполняется дрожью.

Адарис первым отрывается от моих губ, дыхание у него становится тяжелым, когда его лоб касается моего. Он не спешит открывать глаза, и я чувствую, как его пальцы скользят по моей шее, задерживаясь на мгновение, будто он пытается унять собственное волнение. Несколько секунд мы просто стоим, прижимаясь лбами, дышим вместе, будто в одном ритме.

— Это было… совсем не то, чего я ожидал, — говорит он хрипло. — Ты умеешь удивлять, хладница.

— Вообще-то целовать было не обязательно, — выдыхаю я, смотря на него чуть исподлобья. — Я собиралась просто попробовать выдохнуть в тебя имфирион, а ты взял и поцеловал меня.

Я касаюсь его груди ладонью и тяну поток имфириона из него самого, направляя к ране на пальце. Энергия течет холодной волной, стягивая кожу, и я вижу, как порез покрывается тонкой корочкой инея, рана затягивается под ней, оставляя только легкий рубец.

Адарис подносит руку ближе к глазам, медленно проводит пальцем по ледяной корочке, будто не верит в то, что видит.

— Мне безумно понравилось, как ты это сделала, — выдыхает он наконец, его губы растягиваются в улыбке.

Он отстраняется чуть, оглядывается на перила, где белые бутоны колышутся на ветру. Адарис тянется к одному из стеблей и аккуратно срывает цветок, чтобы не уколоться снова.

— Держи, — предлагает он, поднося цветок к моим волосам и вставляя его осторожно за ухо. — Это нивелия.

— Нивелия? — переспрашиваю я, наклоняя голову, чтобы цветок не соскользнул. — Никогда не слышала. Они… красивые, но шипастые.

Адарис кивает, взгляд его скользит по лозе, обвивающей перила, перебирая пальцами один из шипов.

— По легенде, они когда-то были обычными лилиями.

— По легенде? Расскажешь?

Я ощущаю, как ветер тянет за пряди волос, цветок чуть качается у моего уха. Вижу, что Адарис смотрит на меня долго, будто решает, рассказывать или нет. В его лице появляется что-то задумчивое, пока пальцы перебирают другой стебель.

— Давным-давно, — начинает он наконец, опуская взгляд на цветы, — в саду росла белая лилия, слабая и нежная, она легко рвалась от порывов ветра, дрожала от каждого дуновения, и казалось, вот-вот сломается. Рядом с ней цвела алая роза, которая видела ее страдания. Роза была сильной, но слишком далекой и не могла приблизиться, и только наблюдала, как лилия становится все тоньше и прозрачнее, словно исчезает от времени.

Он уводит взгляд вдаль, в сторону гор, где ветер гуляет по склонам.

— Каждый рассвет роза протягивала к ней свой стебель, пыталась дотянуться ближе, хотя знала, что между ними расстояние. И все равно каждый день росла навстречу, пока однажды не коснулась лепестков лилии своими листьями. Тогда она осторожно обняла лилию стеблем, закрыла своими шипами от ветра, от дождя и даже от солнца, чтобы ничто не могло навредить ей.

— А как тогда шипы оказались у лилии? — спрашиваю я с интересом. — Почему теперь у этих цветов они есть?

Он чуть улыбается, смотрит на сплетенные стебли у перил, касаясь пальцами белого бутона.

— Со временем лилия и роза слились в одно растение. Они так тесно переплелись, что уже никто не мог сказать, где заканчивается одна и начинается другая. Лепестки остались белыми, как у лилии, а шипы и стебель, как у розы. Нивелия цветет круглый год и не боится ни снега, ни зноя.

— Красиво звучит. А кто рассказал тебе про них? Не сам же ты придумал эту историю.

Адарис улыбается, рука его скользит по моей спине, прижимая ближе, и он отводит взгляд к горам, где солнце поднимается выше, окрашивая пики золотом.

— Хельма, — признает он, голос смягчается, пока его пальцы перебирают мои волосы у виска. — Та лекарь, которая приходила к тебе. Она растила меня первые годы. Каждую ночь рассказывала легенду о нивелиях — белых цветах, которые сажают у могил усопших, чтобы оберегать душу. Но если цветок расцветет черным это знак, что мир нарушен, что кто-то остался здесь — не до конца живой, не до конца ушедший.

— Как это понимать?

— Это значит, что не все отпущено, — говорит он, чуть тише, чем обычно. — Бывает, что человек умирает, но что-то его держит — страх, любовь или незаконченное дело. Тогда душа не может уйти дальше, остается здесь, как будто сама тянет себя обратно. Хельма говорила, что если у могилы расцвел черный цветок, значит, кто-то не закончил свой путь. Иногда такой цветок — предупреждение, что мертвый может вернуться. Или что кто-то из живых не отпустил его.

— Мертвый оживет? — спрашиваю я, не скрывая удивления, которое прорывается в голосе. — Но как? Тело же… оно разлагается, становится непригодным. Плоть гниет, запах стоит невыносимый. Душа не сможет вернуться в такую оболочку — это же не сосуд, который можно починить. Это… это звучит как сказка, чтобы пугать детей.

— Это ведь просто поверье, Элария. Старая сказка, которую рассказывают, чтобы люди надеялись, что тот, кого потеряли, однажды вернется. Что если посадить у могилы такой цветок, он впитает тоску, и однажды душа найдет дорогу назад. Красиво звучит, правда? Почти утешительно.

Он делает паузу, проводя большим пальцем по лепестку, и смотрит на меня с тоскливой улыбкой.

— Ты ведь не поверила, что это возможно? — спрашивает он, наклоняя голову, и в голосе появляется что-то почти детское, будто он сам когда-то верил и теперь проверяет, поверит ли кто-то еще. — Что душа может вернуться в разлагающееся тело? Что плоть вдруг стянется, кости срастутся, кожа разгладится, а глаза снова откроются? Это же сказка. Люди придумывают такие истории, чтобы не сойти с ума от горя. Чтобы поверить, что смерть — не конец. А на самом деле… — он пожимает плечами, улыбка становится чуть шире, но в ней нет радости, — на самом деле цветок просто чернеет от сырости и времени. И все.

Я стою, чувствуя, как ветер холодит щеки. Никогда так ни с кем не разговаривала, никто не делился со мной легендами, не рассказывал сказок, которые заставляют сердце замирать, как сейчас. С ним, слова льются как музыка, и я жадно ловлю каждое, потому что это делает меня не хладницей, а просто Эларией, обычной девушкой, которая слушает и верит. Любопытство горит внутри, хочется слушать его голос дальше, как он рассказывает, с этой хрипотцой, которая заставляет мурашки бежать по коже.

— Знаешь ли ты еще истории? — вырывается у меня.

— Конечно. И одна из них моя самая любимая. Хочешь услышать? Только… это не для балкона. Здесь слишком ветрено. Пойдем внутрь, там тише, и я расскажу все, от начала до конца.

Я киваю, чувствуя, как сердце подпрыгивает от предвкушения, и позволяю ему провести меня обратно в комнату, дверь за нами закрывается с тихим щелчком, отрезая ветер и оставляя нас в тепле полумрака. Адарис разворачивает меня к себе, пальцы расстегивают пряжку плаща, ткань сползает с плеч и падает на пол тяжелой волной.

— Жил когда-то жестокий принц, который рос в своей собственной черноте, — начинает он тихо. — Принц думал, что тьма — это все, что у него есть, она защищала его. Он причинял боль другим, чтобы не чувствовать свою, и мир вокруг него становился таким же темным, как его душа.

Он плавно разворачивает меня спиной к себе.

— И однажды… он увидел прекрасную девушку, — продолжает он. — Она подошла ближе, не отступая от шипов, которые он отрастил, и ее свет проник в его черноту, как луч в пещеру, разгоняя тени по углам.

Адарис выдыхает хрипло, губы скользят по моему плечу, оставляя след поцелуев, рука его спускается ниже, прижимая меня к себе.

— Этот свет разгорелся в его душе, сначала слабый, как искра в ночи, но с каждым взглядом на нее он вспыхивал сильнее, разгоняя черноту дальше и дальше, пока принц не понял, что без нее эта тьма вернется и поглотит его целиком. Он учился доверять, открывать сердце, которое давно запер на замок, и с ней рядом его шипы стали не оружием, а защитой для них обоих.

Я разворачиваюсь в его руках, лицом к нему, руки обнимают за шею, тянут вниз, губы находят его губы, поцелуй получается жадный, тело прижимается плотнее, чувствуя жар его кожи через ткань.

— И принц оказался первым, кто понял ее желание, — продолжаю я, голос срывается на стон, когда его вторая рука скользит вниз, по бедру, задирая край сорочки. — Позволил ей оставаться самой собой в этом мире, который пытался ее подавить и сломать. Он единственный, кто видел ее настоящую — с вопросами, с упрямством, с искрой, которая жгла его тьму, и не гасил ее, а раздувал, делая сильнее.

Его губы впиваются в мои, руки сжимают талию, приподнимают меня, сажая на край стола, сорочка задирается выше, ноги обвивают его бедра, прижимая ближе.

— Эта девушка стала для него не просто огоньком, — хрипит он, отрываясь от губ, чтобы провести поцелуями по шее вниз, к ключице, зубы прикусывают кожу, заставляя меня выгнуться. — Она стала его жизнью, его искуплением, его последним шансом остаться человеком, а не монстром.

Я отвечаю, руки скользят по его спине под рубашку, пальцы впиваются в мышцы, притягивая ближе.

— А девушка поняла, что в этой тьме есть красота, — выдыхаю я. — Что принц не монстр, а тот, кто защищает ее от мира, который хотел сломать их обоих.

Адарис стонет, губы возвращаются к моим, поцелуй становится яростнее, его руки срывают сорочку с плеч, обнажая кожу, я в ответ расстегиваю его рубашку, скользя пальцами по груди.

— И они стали одним, — хрипит он, отрываясь от губ, чтобы провести поцелуями по моей шее вниз. — Как роза и лилия. Переплелись так тесно, что больше никто не сможет сказать, где заканчивается он, а где начинается она.

Я прижимаюсь ближе, тело дрожит от его слов, от поцелуев, которые жгут кожу. Его руки скользят по моим бедрам, сжимают, приподнимают меня одним движением, ноги обвивают его талию крепче.

Адарис подхватывает меня и опускает на простыни, тело мое тонет в мягкости. Он нависает надо мной, глаза темнеют от желания, руки срывают остатки одежды — рубашку стягивает через плечи одним рывком, нетерпеливо сбрасывает брюки, и я смотрю на него не отрываясь, чувствуя, как внутри все трепещет от вида его обнаженного тела, покрытого отметинами битв.

Он ложится сверху, прижимая меня своим телом к постели, жар разливается волной, а страх смешивается с желанием. И он замечает его.

— Я помню, Элария, — выдыхает он хрипло, губы касаются моих, рука скользит по бедру, приподнимая ногу, чтобы прижаться ближе. — Ты никогда… ни с кем. Я буду осторожен, обещаю.

Я киваю, руки обнимают его шею, притягивая ближе, губы отвечают на поцелуй яростнее, язык сплетается с его, стон вырывается из горла, когда он заполняет меня, боль вспыхивает, но смешивается с удовольствием, тело выгибается навстречу ему, ноги обвивают его талию крепче.

— Продолжай историю, — хриплю я, дрожа от нарастающего желания. — Что было дальше с принцем и девушкой? Они стали одним… и что потом? Тьма ушла навсегда?

— Они стали одним, — выдыхает он, голос его срывается на стон, бедра вбиваются в меня сильнее, пот стекает по его спине под моими пальцами. — Огонь разгорелся так ярко, что тьма отступила, оставив место свету, который они создали вместе. Принц почувствовал тепло, которого не знал, а девушка — силу, которую не имела раньше.

Он целует меня, я отвечаю, и уже не думаю о том, кто мы и что между нами допустимо. Я становлюсь частью этой истории, впускаю его так глубоко, как не впускала никого — ни в тело, ни в душу. Хочется навсегда остаться здесь, в этой постели, в этих руках, забыть про все пути и про выборы, которые еще ждут нас впереди.

— Пообещай, Адарис, — шепчу я, голос срывается на каждом слоге. — Пообещай, что все будет хорошо. Пообещай, что ты не исчезнешь, что не оставишь меня одну.

Он сжимает мое бедро крепче, скользит рукой к моему лицу, поднимает его, чтобы я смотрела только на него, и в этом взгляде такая сосредоточенность, будто он собирается произнести клятву, даже если еще не нашел слов.

— Обещаю, — выдыхает он. — Я не исчезну. Не оставлю. Даже если весь мир встанет против, даже если замок превратится в бойню — я вытащу нас обоих. И я буду рядом. Всегда.

Я вцепляюсь в его спину, позволяя себе поверить ему, даже если страх все еще дрожит где-то глубоко внутри. Мне хочется раствориться в этих словах, в его жаре, который пронизывает меня до самых кончиков пальцев. Я ощущаю, как волна нарастает, как желание становится нестерпимым, как вся эта история, которая не сказка больше, а наша жизнь, здесь и сейчас.

Не знаю, что будет утром, но сейчас мне больше ничего не нужно. Тьма и свет, боль и свобода — все смешалось в этом мгновении, и я хочу, чтобы оно никогда не заканчивалось.