Мысли об утреннем разговоре с отцом тускнеют и растворяются, когда я стою по среди кузницы. Адарис вышел всего на несколько минут, но пространство все еще держит его присутствие. Воздух здесь теплый, пахнет металлом, и дымом, и в этом запахе есть что-то, что напоминает о нем.

Я сажусь на высокий стул верстака и смотрю на заготовку, которую он оставил. Она узкая, еще грубая по краям, но уже вытянутая, с ровной линией будущего лезвия. Он сказал, что это будет подарок, но не сказал кому, и почему-то мне хочется представить, что он делает его для меня.

Глупо, Элария. Меч для тебя? Я беру заготовку в руки, провожу пальцем по шероховатому краю и в этом прикосновении нет ни ожидания, ни права считать себя особенной. Адарис, конечно, все еще тренирует меня. После того случая на башне мы переместились в помещение, которое он специально оборудовал, но это всего лишь способ занять его время. Ему просто скучно. Адарис умеет учить, ему нравится ломать рутину, вот и решил сделать из хладницы что-то необычное — это не значит, что он для меня меч кует.

Может, у него вообще кто-то есть. Я ведь не спрашивала. Даже если он говорил, что не просыпался с другими кроме меня, это не значит, что он одинок. Но в груди становится тесно, как будто что-то застряло, когда представляю, как рядом с ним кто-то стоит, трогает его за плечо, или смотрит, как он работает. Я гоню эти образы, потому что это не мое дело, потому что хладница не может ревновать, не может позволить себе думать о таких вещах, но навязчивые и глупые мысли все равно возвращаются. Если меч не для меня, тогда для кого он?

Я кладу кусок стали обратно, взгляд скользит по верстаку, по масляным пятнам, по старым инструментам и неожиданно цепляется за высокую полку, на которой среди полосок кожи и банок с заклепками лежит деревянная шкатулка. Я сразу узнаю ее — узор по краю такой же, как у той, которую Риан забрал из покоев Адариса. Крышка чуть перекошена, словно ее открывали и спешно закрыли, а теперь бросили наверх, чтобы не мешала.

Сердце невольно подскакивает от мысли, что я могла бы подойти, посмотреть, что в ней, просто протянуть руку, снять с полки и открыть. Внутри неприятно щекочет любопытство, вдруг там что-то важное, что-то, что касается меня или его? Но я останавливаю себя, потому что вспоминаю, как Риан тогда сказал, что в этой шкатулке лежит то, что Адарис не хотел бы мне показывать. Значит, я не должна лезть туда, даже если очень хочется, даже, если внутри все свербит от желания. Может быть, там что-то, что связано с его прошлым или вообще ничего важного, но пока он сам не решит показать — мне туда нельзя.

Я сижу, будто вросла в стул, прислушиваюсь к стуку собственного сердца, чувствуя, как холодок от любопытства уже почти растворяется, уступая место спокойствию. В этот момент дверь открывается, в кузницу сразу врывается поток свежего воздуха и вместе с ним возвращается Адарис. Но он не один — за ним идет парень чуть младше меня, он ниже ростом, в дорожной одежде, а его рыжие волосы будто выгорели на солнце. Видно, что он устал, походка у него чуть неровная, как у того, кто много дней провел в пути.

— Это Лесс, мой человек только, что прибыл из Арвалиса, — произносит Адарис, проходя мимо меня к столу и кивая в сторону парня. — Лесс, это Элария, моя хладница о которой я тебе говорил.

Лесс быстро кивает, опуская сумку у двери, замечаю, что руки у него обветренные, ногти черные от пыли, карие глаза цепкие и настороженные. Он опускает руку в широкий карман, перебирает что-то, потом достает сложенный лист бумаги и передает его Адарису.

— Я слушал, как вы просили, — начинает Лесс, вытирая пот со лба и устало улыбаясь. — Был в трактире, на рынке, даже у портных подслушал пару разговоров. Народ не жалует эридов, все говорят, будто они холодные и бессердечные твари. Влезают в души людей и пьют нас, как звери, — парень опускает глаза и вдруг, будто спохватившись, смотрит прямо на меня, чуть смущенно. — Я не своими словами, вы не подумайте… Так в городе говорят. Вечерами шумят возле ворот, обсуждают, что никого из ваших впускать не будут.

Он нервно трет шею ладонью, взгляд его цепляется за пол, будто ему неудобно от собственных слов. Пауза тянется, в кузнице слышно только как Адарис разглаживает бумагу на столе, а мне не сразу удается найти, куда деть руки, будто все сказанное касается не кого-то абстрактного, а именно меня.

— А что с усмирителями? — голос у меня чуть дрожит, но я спрашиваю, потому что нет больше сил сдерживать мучающий долгое время вопрос. — Тех кого прислали?

Лесс сжимает плечи, мотает головой.

— Их послали как раз из-за того, чтобы утихомирить народ, — отвечает он, бросая взгляд в окно. — Сделали это тайно, скорее всего не хотели, чтобы новости дошли до столицы. Усмирителей, что были из местных, прогнали давно. А вот когда из столицы прислали новых, с ними, слышал, жестоко расправились.

В груди от его слов сдавливает тяжелый ком. Сарен… он ведь тоже был среди тех усмирителей. Если с ним случилось то же, что с остальными… Нет. Нельзя даже думать об этом, потому что внутри сразу все сужается так, что дышать трудно.

— Ты… не знаешь был ли среди них Сарен? — голос выходит тише, чем хотелось бы, потому, что сердце мое падает все ниже.

— Я дал пару монет знакомому на рынке, — он чуть сдвигает плечо, словно отбрасывает что-то неприятное. — Он провел меня к месту, где сожгли тела усмирителей. Нашлось двенадцать тел и двенадцать жетонов. Жетона Сарена среди них не было.

От этих слов чуть отпускает. Если Сарена нет среди убитых, то шанс найти его живым все еще есть.

— Как так выходит, — спрашивает Адарис, слегка наклоняя голову, будто пытаясь поймать в словах что-то ускользающее, — что в Арвалисе творится то же, что и здесь? Слуги у нас в замке не покидают стены, но говорят теми же словами, будто по одной записке читают. Кто-то специально настраивает людей против эридов. И этот кто-то сидит не в Арвалисе, а здесь, прямо внутри этих стен.

Он откладывает бумагу и подходит ближе, кладя ладонь на край стола.

— Там все началось давно, — отвечает Лесс, смотря куда-то мимо, будто вспоминает — еще до гибели короля. Люди сначала просто шептались, потом начали выкрикивать на площади, а теперь каждый считает себя вправе ударить эрида вслед. Все, что здесь у вас кричат — слово в слово там, только громче и злее. Кто-то нарочно подкидывает им эти речи, пугает сказками, разжигает страх, чтобы потом все вылилось в ярость.

Я не сразу нахожу слова, сижу, глядя то на свои руки, то на парня, у которого в глазах усталость и злость перемешаны так, что не понять — он злится на людей или на нас. Одного только не могу понять, и это не дает покоя. Усмирителей ведь учили, как обращаться с толпой, как гасить любые волнения. Как так вышло, что никто из них не смог справиться?

— Кто мог это сделать? — спрашиваю, не скрывая, как дрожит голос. — Кому выгодно, чтобы люди пошли против эридов? Кому надо, чтобы нас ненавидели?

Я смотрю на Лесса, он чуть морщится, отводя взгляд, будто не хочет говорить то, что думает. Потом перевожу взгляд на Адариса, он тоже не отвечает, его глаза будто скользят мимо, но я знаю, что он услышал каждый мой вопрос. Хочется верить, что все это просто случайность, что кто-то один пустил слух, и все быстро закончится. Но если это сделано нарочно и продолжается так долго, кто-то хочет не просто напугать, а разделить людей и эридов навсегда.

— Может, все пошло от моего отца, — наконец произносит Адарис, будто он только сейчас всерьез допусил такую мысль. — Если все началось до его смерти, значит, это могло быть его рук дело. Король Ровен не терпел чужого влияния и всегда боялся, что эриды станут слишком сильными. Он мог пустить эти слухи или велеть своим людям разжигать недовольство.

Я смотрю на Адариса, пытаясь вспомнить, как все было еще при короле. Тогда, казалось, все держались друг друга стороной. Но ведь короля нет уже месяц, а все только хуже. Значит, это не кончилось с его смертью, значит, кто-то продолжил то, что он начал.

Внутри неожиданно появляется мысль о Дариане. Все считают его мягким, рассудительным и честным. Может это только образ? Кто знает, каким он может быть на самом деле? Но сколько бы ни крутила это в голове, не вспоминаю в его эмоциях нет ничего похожего на злость или тем более жестокость — даже наоборот. Мира рассказывала, каким он был заботливым с Амелией, как посадил для нее сад, вырастил там лилии, чтобы ей было где отдыхать и дышать свежим воздухом. И когда на Совете та служанка погибла прямо на его глазах, я видела, как ему стало плохо. Не смотря на хлад, в нем все равно оставалось сожаление, ужас от вида крови и почти страх. Мне трудно представить, чтобы человек с таким сердцем мог пустить среди людей эту ненависть.

Все внутри сопротивляется такой мысли, но тревога все равно не уходит.

— Спасибо, Лесс, — голос Адариса выводит меня из мыслей. Я слежу, за тем, как он достает из кармана мешочек с монетами и протягивает его парню. — Отдохни, поешь, а если что узнаешь про Сарена, то сразу докладывай мне.

— Я еще поспрашиваю у знакомых, — обещает Лесс, направляясь к двери и бросая взгляд через плечо. — Может, кто видел его на границе или в городах поблизости. Если что, дам знать сразу же.

Он говорит это и уходит, и вместе с ним исчезает вся суета, что держала меня все это время. В кузнице остаемся только мы с Адарисом, и пространство будто замирает, давая мне возможность наконец выдохнуть. Мне хочется сказать что-то важное, но внутри все перемешано, мысли сплетаются, не давая сразу найти нужные слова. От того, что сейчас сказал Лесс, и от того, что позволил Адарис, внутри становится чуть легче, будто кто-то снял груз, но вместе с этим появляется горечь. Все, что они сделали, все эти усилия, монеты, риск, все это только ради того, чтобы отыскать одного эрида, который для них даже ничего не значит.

— Спасибо, — выдыхаю я, чувствуя, как слова выходят сами, — ты уже сделал больше, чем кто-либо. Если бы не ты, я бы так и не узнала, жив ли Сарен, где он, есть ли хоть какая-то надежда.

Адарис смотрит на меня пристально, чуть склоняя голову, будто хочет понять больше, чем я говорю.

— Если бы мог, я бы сам отправился за твоим Сареном. Но пока все, что я могу — просить своих людей. Пусть ищут, пусть найдут. Для тебя я сделаю все, что возможно.

Я смотрю на Адариса, и думаю, что если однажды он тоже увидит во мне ту, кто отбирает у него жизнь? От этой мысли становится холодно внутри, и я ловлю себя на том, что хочу спросить, потому, что не могу промолчать и не узнать, как он ответит.

— Ты ведь не думаешь так, как они? Ты не считаешь, что мы просто… что я только беру и больше ничего?

— Не вздумай говорить такое про себя, — отвечает он сразу же, чуть качая головой. — Если бы я хоть раз подумал, что ты такая, ты бы не сидела сейчас здесь. Ты не пользуешься своей силой для выгоды. И я не позволю никому думать о тебе так.

Адарис подходит ко мне ближе, и в этот момент я замечаю, как в нем появляется что-то темное. Его глаза будто глубже становятся, тень в них проступает, едва заметная. Я встаю со скамьи, ощущая, как его имфирион тянется ко мне.

— Если хоть кто-то заговорит о тебе подобное, — он произносит негромко, но в каждом слове нет ни капли сомнения, — останется без языка. А если посмеет поднять на тебя руку, сам не поймет, как лишится и руки, и головы. Это касается каждого в этом замке, кто бы он был.

Он смотрит на меня в упор, и я чувствую, как что-то внутри цепляется за эту его уверенность, и как между нами вдруг становится жарко. Адарис стоит так близко, что достаточно сделать полшага и его рука коснется моей. Я смотрю на его лицо, на эту твердую линию губ, на глаза цвета горного озера, где в глубине уже нет злости, только тревога, которая похожа на заботу, но он, конечно, не скажет этого вслух.

Адарис наклоняется чуть ниже, так близко, что я вижу, как дрожит упавшая ресница на его щеке, как уголки губ чуть подрагивают от напряжения. Я тянусь к нему в ответ, будто ищу подтверждение тому, что слышу. Он следом выдыхает, будто сдается самому себе, и в этот момент его губы касаются моих. Все внутри замирает, на миг исчезают все тревоги, треск огня, даже мой страх растворяется. Его поцелуй настойчивый, и я отвечаю, как будто ждала этого момента с самого утра. В его поцелуе есть обещание, что он не даст меня в обиду и я позволяю себе поверить в это, прижаться к нему сильнее и остаться в этом ощущении, потому что сейчас рядом с ним мир кажется безопаснее, чем где бы то ни было.

В этот момент тишину кузницы режет пронзительный крик, доносящийся снаружи. Я вздрагиваю, отрываясь от губ Адариса.

— Оставайся здесь, я пойду разберусь, — быстро бросает он, уже делая шаг к двери.

— Я пойду с тобой, — говорю я, уже двигаясь к выходу, не обращая внимания на его недовольный взгляд. Внутри все собирается в тугой узел тревоги, не хочу и не могу сидеть в стороне, когда в замке случается что-то важное.

Адарис смотрит на меня несколько секунд, будто пытается решить, стоит ли спорить, но затем выдыхает, сжимая пальцы в кулак.

— Ладно, только держись рядом и никуда не уходи.

Мы почти выбегаем из кузницы. Снаружи по гравийной тропинке уже бегут двое стражников, кто-то кричит, зовет лекаря. Я едва успеваю за Адарисом, как его рука ложится на мою спину, чтобы не потерять меня в спешке.

Мы сворачиваем за угол, и уже там я вижу, что у бокового входа во двор столпилась небольшая толпа. Служанки сбились в кучу, кто-то в панике держится за голову, другая прижимает к себе маленькую девочку, пытаясь заслонить от происходящего.

В самом центре на камнях у стены, согнувшись, сидит Виена. Ее плечи дрожат, лицо побледнело, волосы выбились их хвоста и растрепаны, а под ногами темнеет лужица крови. К ней уже кто-то склонился — один из стражников осторожно говорит с ней, второй оглядывается по сторонам, будто ищет виноватого.

Адарис подает мне знак стоять в стороне, сам быстро проходит сквозь толпу.

— Все в сторону, — произносит он и, не глядя ни на кого, осторожно касается плеча Виены. — Лекаря сюда. Быстро.

Только сейчас, когда толпа чуть расступается, я замечаю, что из руки Виены торчит стрела, ее древко глубоко вошло в предплечье. Кровь струится по коже, пачкая белоснежный рукав. Лицо у нее бледное, губы едва заметно дрожат, взгляд уходит куда-то в сторону, будто она боится посмотреть на нас.

Ко мне быстро подходит Эзар, взгляд у него напряженный, рука почти сразу ложится мне на плечо.

— Все в порядке? — спрашивает он, внимательно осматривая меня с головы до ног, будто ищет следы крови или ранения.

— Опять… — выдыхаю я, смотря на Виену, все еще зажатую между стражниками и женщинами. — Кто-то напал на эриду. Виена ранена. Это уже третий случай за последнийй месяц. Не понимаю, как такое вообще возможно.

Эзар переводит взгляд на Виену, затем на толпу, лицо его становится холодным, губы сжимаются в тонкую линию.

— Еще немного и скоро все это закончится, Элария, — произносит он с таким холодом, что по моей спине пробегает дрожь.

Я внутренне напрягаюсь, пытаясь понять, что он имеет в виду, но не успеваю спросить, потому что в этот момент к Виене уже подбегает лекарь. Он быстро бросается на колени, туго перетягивает ее руку чуть выше раны и только после этого осторожно касается древка стрелы, проверяя, насколько глубоко оно вошло.

— Готовьтесь, сейчас будет больно, — бросает он Виене, и я вижу, как она сжимает зубы.

Адарис поднимается с колен и разворачивается к толпе.

— Кто видел, что произошло? — спрашивает он, оглядывая всех. — Откуда стреляли?

Вперед выходит служанка, платок дрожит в ее руке от волнения.

— Я стояла у входа, — быстро начинает она, избегая смотреть ему в глаза. — Видела, как хладница только вышла из замка и… вдруг что-то просвистело, и она упала, а потом уже кровь, стрела… Я не сразу поняла, откуда, но вроде из-за ворот… Снаружи кто-то стоял, наверное.

Пока Адарис расспрашивает ее дальше, я отхожу чуть в сторону, чтобы поговорить с Эзаром, чувствуя, как сердце все еще стучит слишком быстро.

— Ты знаешь, что здесь происходит? — тихо спрашиваю я, наблюдая за стражниками, которые уже бегут к воротам.

Он качает головой, лицо его почти не меняется, только губы сжимаются в тонкую линию.

— Не знаю, — отвечает он, взгляд уходит куда-то сквозь меня, — но если мы и дальше будем это глотать, если позволим стрелять в наших, это никогда не закончится. Кто-то решил, что может убивать эридов безнаказанно. Видишь? Все стало возможным.

Виена тихо стонет, когда лекарь одним уверенным движением вынимает стрелу из ее руки. Я не замечаю, ка Адарис уже оказывается рядом и берет меня за предплечье уводя в сторону от толпы.

— Идем, — произносит он негромко, но так, что спорить не хочется. — Не смотри. Нам здесь больше нечего делать.

Я еще оглядываюсь через плечо, вижу, как лекарь накладывает повязку, а стражник отгоняет толпу, но уже следую за Адарисом, потому что его шаги становятся стремительными, почти злые. Мне приходится чуть ускориться, чтобы не отстать. Мы сворачиваем за угол, под ногами шуршит мелкая галька, заходим в арку в стене и оказываемся в коридоре, где никого нет.

— Ты куда? — спрашиваю я, пытаясь угнаться за его широким шагом.

Он не отвечает сразу, только выдыхает и смотрит куда-то мимо, будто взвешивает, стоит ли говорить вслух то, что уже решил.

— Надо поговорить, — бросает он коротко, и я не сразу понимаю, что он имеет в виду. — С братом.

* * *

Адарис открывает дверь резким движением, врывается внутрь, будто заранее знал, что Дариан будет именно здесь. В этой комнате спокойно. Стены обшиты деревом, пол устлан старым ковром, по полкам выстроились книги в переплетах, пахнет пыльной бумагой и кожей. Свет из маленького окна ложится полосой на стол, за которым сидит Дариан, склонившись над раскрытым томом. За его спиной стоит Далия, она почти сливается с белоснежной тюлью.

Адарис пересекает комнату в три быстрых шага, даже не смотрит по сторонам. Он нависает над столом, упирается руками в край так, что древесина едва слышно поскрипывает. Его фигура отбрасывает тень на страницы раскрытой книги.

— Ты сидишь здесь, читаешь, — голос его звучит строго, — в то время как в твоем замке на глазах у всех стреляют в эриду? Ты вообще понимаешь, что происходит за этими стенами, или твои книги важнее, чем твои подданные?

Он бросает быстрый взгляд на Далию, которая тут же опускает голову еще ниже, едва заметно сжимая пальцы. Я задерживаюсь у самой двери, чувствуя, как между братьями стягивается напряжение.

Дариан спокойно откладывает книгу в сторону, выпрямляется на стуле, не глядя ни на Далию, ни на меня.

— Я не сижу на месте, — произносит он без суеты, спокойно складывая руки на столе. — Сегодня утром мы наконец выяснили, что происходит на самом деле в Арвалисе. Если ты думаешь, что я просто жду и наблюдаю — ты ошибаешься. Уже отправлен отряд усмирителей, чтобы разобраться с бунтом о котором мы говорили на Совете. Я держу все под контролем, насколько это вообще возможно сейчас.

Я делаю шаг в сторону и в зеркале, что висит в глубине комнаты вижу, как Адарис хмурится, его глаза темнеют, по лицу пробегает раздражение. Он резко выпрямляется, и стол чуть скрипит под его руками.

— Отряд усмирителей? — рычит он с нескрываемым раздражением. — Ты послал туда усмирителей, туда, где их ненавидят сильнее всего? Ты в своем уме, Дариан? Туда надо людей посылать, говорить с ними, а не бросать в пекло тех, кого уже винят во всех бедах!

Далия напрягается еще сильнее, взгляд у нее скользит между братьями, но она не вмешивается. Я чувствую, как напряжение в комнате возрастает, оно будто заполняет все пространство между полками, не давая сделать ни одного лишнего движения.

— Советники хотели отправить тебя туда, Адарис, — произносит Дариан. — На Совете был разговор, что если уж усмирители не справятся, то только ты сможешь погасить этот бунт. Я отказался. Я не хотел этого и знаю, что если бы отправили людей, ты бы пошел вместе с ними. Я не мог допустить этого.

— Я был готов отправиться туда, если нужно, — отзывается Адарис. — Я лучше любого знаю, как сдерживать толпу и как разговаривать с людьми, которые готовы кидаться камнями. Если бы ты отправил людей, я бы пошел с ними сам. Но ты даже этого не дал сделать. Ты решил за всех, потому что боишься потерять контроль?

— Я боюсь потерять тебя, — неожиданно произносит Дариан и в этих словах столько тяжести, будто каждое слово дается с болью, которую он долго скрывал. — Потому, что если ты уйдешь туда, я больше не смогу сделать ничего. Мне хватило смерти отца. Я не хочу терять и брата.

Тишина в комнате становится совсем другой. Я вижу, как в лице Адариса дрогнуло что-то, но он молчит, напряженно смотрит на Дариана, будто не до конца верит, что тот сказал это всерьез.

Внутри у меня все перемешивается — сочувствие, неожиданное уважение к Дариану, даже тревога за то, что происходит между ними прямо сейчас. Этот разговор никогда не был бы простым. Дариан всегда казался таким сдержанным, но сейчас видно, как нелегко ему признаться в страхе.

— Элария, — он произносит мое имя с мягкой паузой, — не могла бы ты выйти? Мне нужно поговорить с братом наедине.

Я делаю шаг назад, но Адарис тут же подает знак рукой, будто отсекает эту возможность.

— Нет. Если тебе есть что сказать — говори при ней.

В воздухе между нами остается ощущение хрупкого равновесия, словно от одного неверного слова все снова покатится вниз. Дариан встает из-за стола, тихо закрывая книгу. Я вижу, как напрягается Далия, когда он проходит мимо нее. В комнате становится еще теснее, чем секунду назад, будто воздух насыщается тревогой от каждого их движения.

— Я не доверяю Хелмару и Дояне, — произносит Дариан, глядя прямо на Адариса, голос его звучит твердо, без обычной мягкости. — Я понимаю, что они добиваются своего и не остановятся, пока не добьются. Их советы нужны только им самим, а не мне и не короне. Если бы не давление Совета, я бы давно избавился от обоих. Они плетут интриги за моей спиной, и теперь, когда нападения на эридов стали происходить так часто, мне ясно, что кто-то из них или оба замешаны в этом.

Он делает шаг навстречу Адарису, будто старается сократить не только расстояние между ними, но и ту пропасть, что появилась за годы разобщенности. В лице Дариана проступает усталость и волнение, но решимость в его словах не оставляет сомнений — он действительно начал видеть опасность там, где раньше пытался верить в порядок.

Адарис усмехается, но в этом нет ни веселья, ни настоящей злости, а только усталое раздражение.

— Удивительно, что ты не доверяешь тем, кто так старательно пытается усадить твою задницу на трон, Дариан, — произносит он с легкой усмешкой, но взгляд его жесткий, почти изучающий. — Они выкладываются изо всех сил, чтобы сделать из тебя короля, а ты вдруг решил, что им нельзя верить. Смешно выходит: трон уже почти твой, а ты все еще ведешь себя как мальчишка, которому страшно выходить из-за родительской спины. Или это просто слова, чтобы меня успокоить?

— Не слова, Адарис. Им не нужна сильная власть. Им нужна корона на моей голове только потому, что тогда Совет сможет управлять государством моими руками. Для них я всего лишь удобная фигура, через которую проще всего продвигать свои интересы.

Адарис запускает руку в волосы, уголок его рта дергается в знакомой, хищной улыбке. Его взгляд скользит по Дариану, будто тот не брат ему, а противник на дуэли.

— Красиво говоришь, — бросает он. — Только если ты не можешь управлять своими же людьми, как ты собираешься управлять целым государством? Справишься с ними, когда будешь один на троне? Или все еще думаешь, что достаточно улыбки и пары правильных слов, чтобы волки стали пастись вместе с овцами?

— Мне не справиться с этим в одиночку, — выдыхает Дариан, словно эти слова давно сидели в нем и только сейчас нашли выход. Он вдруг начинает шагать по комнате, будто не может усидеть под тяжестью собственных мыслей. — Ты должен помочь мне избавиться от них, Адарис. Без твоей поддержки я не смогу разорвать этот круг.

— И это, по‑твоему, моя проблема? Ты сам позволил им управлять собой. Сам выбрал быть удобным, мягким, правильным. А теперь хочешь, чтобы я пришел и убрал за тобой тех, кому ты дал слишком много власти?

Дариан останавливается, поджимает губы, смотря на брата с напряжением. Я знаю, что должна оставаться спокойной, держать лицо и сохранять равнодушие, но сейчас это получается хуже обычного, потому что мне становится неуютно от того, что я вдруг оказалась свидетелем чего-то личного.

— Мы братья, — тихо добавляет Дариан. — Я не хочу, чтобы мы воевали друг с другом, Адарис. Все это можно прекратить, если бы мы были вместе, если бы вели государство вдвоем, как раньше… Нам не нужна эта борьба за трон, не нужна вражда, которая только разрушает всех вокруг.

— Как прежде? — кидает Адарис с колкой насмешкой, будто отсекает все сказанное. Он смотрит на Дариана с недоверием. — То есть ты будешь сидеть в тепле, слушать своих советников и изображать справедливого короля, а я рисковать жизнью, подавлять бунты и разгребать то, с чем ты своей властью справиться не в силах? Заманчивое предложение. Очень щедро с твоей стороны. Брат.

Дариан заметно смущается, бросает быстрый взгляд в мою сторону, будто только сейчас вспоминает, что я все это слышу.

— Я не это имел в виду… — начинает он, но Адарис поднимает руку, обрывая его.

— А теперь послушай внимательно, — начинает он, и я вижу, как по его лицу скользит выражение ледяного упрямства, будто каждое слово, которое сейчас прозвучит, должно врезаться в память. — Ты хочешь мира между нами, хочешь, чтобы я помогал тебе управлять Веларроном? Тогда начни с того, чтобы самому взять ответственность за этот дворец. Признай, что тебе больше не на кого опереться, кроме меня, и тогда, возможно, я подумаю, стоит ли вообще вмешиваться.

Я слышу, как Дариан с усилием выдыхает, будто ему сложно продолжать говорить. Он опускает взгляд на ладонь, сжимает крепко пальцы, и в этот момент напряжение между братьями ощущается почти физически, будто вся комната наполнилась усталостью от постоянной борьбы.

— Я не выбирал для тебя такой жизни, — произносит Дариан, не поднимая глаз. — Я не поддерживал отца, когда он решил… держать тебя на расстоянии. Я не соглашался с матерью, когда она отталкивала тебя. Я был против. Всегда был против, Адарис.

Слышу в словах Дариана не только попытку оправдаться, но и слабую надежду, что сейчас все изменится, что можно начать заново, не возвращаясь к прошлым ошибкам. Но Адарис лишь горько скалится.

— Бездействие — это тоже действие, — произносит он без резкости, будто констатирует факт. — Ты много чего не поддерживал, много с чем был не согласен, но всегда молчал. Когда отец решал, когда мать отворачивалась, ты просто был рядом. Это и есть твой выбор. И сейчас, ты говоришь, что не доверяешь своим советникам. Но с чего ты взял, что я доверяю тебе? Ты просишь разобраться с теми, кого сам не можешь контролировать, а ведь еще пару месяцев назад ты даже не смотрел в мою сторону без дозволения отца.

Между ними повисает пауза, в которой слышатся старые обиды, усталость и что-то очень близкое к сожалению. Я чувствую тяжесть их прошлого, будто часть этого груза ложится и на меня. Хочется отойти, оставить их наедине, дать возможность договорить. В этой тишине вдруг ветер приоткрывает створку окна и свет из него падает косыми полосами на пол, освещая только часть лица Дариана. Я вижу, что ему трудно найти ответ на слова брата.

— Я не жду, что ты мне доверяешь, — тихо говорит он, и в его взгляде появляется усталость, смешанная с чем-то похожим на мольбу. — Просто после того, как отец ушел, я думал… что, может быть, есть еще шанс что-то исправить. Не в прошлом, не в том, что между нами было. В том, что впереди. Я понимаю, что тебе трудно мне поверить, трудно вообще поверить в перемены после всего, что мы пережили. Но если я хоть что-то могу сделать — я хочу попытаться. Даже если поздно, даже если не получится.

Сложно понять Дариана. Мне кажется, что он и сам не знает, чего ждет от этого разговора: поддержки или просто возможности выговориться, сказать о сожалениях, которые слишком долго копились внутри. Наверное, ему тяжело признать, что теперь многое зависит не только от решений, но и от простого доверия — того самого, которое когда-то разрушили взрослые и теперь приходится собирать заново.

Но глупо надеяться, что Адарис прямо сейчас вдруг сблизится с братом, забудет все прошлое, отпустит старые обиды и обнимет его, будто ничего не было. Я не жду этого, но все равно удивляюсь, когда он не отвечает резкостью или колкой шуткой, а просто отворачивается. Его имфирион внутри будто сжимается в комок, напряжение держится так плотно, что кажется, что ему действительно проще отвернуться, чем показать, как больно. Он медлит, будто выбирает слова, хотя уже все решил для себя.

— Я подумаю, — глухо отвечает Адарис, взгляд его уходит куда-то за окно, а плечи чуть опускаются, будто он сражался сейчас не с братом, а с этим решением.

Дариан кивает не сразу. Он будто принимает этот ответ как единственное, на что сейчас можно рассчитывать.

— Этого достаточно, — говорит он. — Мне не нужен быстрый ответ. Мне важно, что ты хотя бы готов подумать.

Адарис бросает взгляд на брата так, будто только что сдержал что-то острое, что хотелось бы высказать, но не сказал. Потом смотрит на меня и коротко кивает в сторону двери.

— Пойдем, Элария.

Он первым выходит из комнаты, я быстро следую за ним, ощущая, как за спиной у нас остается тяжелый воздух библиотеки и тихие шаги Дариана.

В коридоре, когда за нами закрывается дверь, Адарис останавливается, прислоняется к стене. Я смотрю на его профиль и чувствую в его имфрионе какую-то сосредоточенность и сдержанную надежду, смешанную с недоверием. Он долго молчит, но все же решается повернуться ко мне.

— Ты ведь слышишь чужие чувства, — он говорит это негромко, глядя мимо меня, будто стесняется вопроса. — Ты чувствуешь, когда человек говорит искренне. Скажи, Дариан… он был честен со мной сейчас?

Я встречаю его взгляд и понимаю, что за этим вопросом скрывается больше, чем просто любопытство. В этом признании есть и попытка поверить, и страх снова ошибиться.

Вспоминаю, каким был имфирион Дариана: ровный, но с заметной усталостью, чуть сжатый, как будто он все время боролся сам с собой, пытался казаться спокойным, когда на самом деле не до конца уверен. Вспоминаю его взгляд, короткий момент мольбы, когда он почти просил прощения за то, что не был рядом раньше.

— Он не лгал, — отвечаю я, стараясь говорить только то, что почувствовала. — В нем не было вражды, только сожаление и усталость. Он действительно хочет перемен, хотя сам не до конца верит, что все можно изменить. В нем нет злобы к тебе, Адарис. Только страх, что не получится начать заново, и надежда, что ты все-таки дашь ему шанс.

Адарис коротко кивает, отталкивается плечом от стены и не торопясь идет по коридору, не оглядываясь, будто этот разговор все еще тянет его назад. Я быстро догоняю его, ступаю рядом, чувствуя, как напряжение постепенно уходит, уступая место другой тревоге — той самой, что не дает покоя в последнее время. Кому нужно нападать на эридов так показательно? Все это время я думала, что за этим стоит кто-то из людей, кто-то, кто хочет сеять вражду, посеять недоверие, устроить новый виток борьбы между нашими мирами. В голове складывается неприятная догадка, от которой становится неуютно. А что если я ошибалась? Что если этот кто-то — не человек? Если среди эридов тоже есть тот, кому выгодно посеять страх, столкнуть нас с людьми, устроить новую волну ненависти и поставить всех перед выбором: либо ты за своих, либо против. Я вспоминаю слова Эзара, его намеки на перемены, на то, что наш порядок несправедлив и что пора вернуть эридам силу. Может ли быть так, что именно он стоит за этими нападениями?

В груди появляется болезненное ощущение, словно мне только что выбили почву из-под ног. Если это правда, если за нападениями стоит кто-то из эридов, если замешан Эзар…

Стараюсь не выдать ни одним жестом, что внутри меня разрастается новая тревога. Впереди коридор уходит в тень, шаги Адариса становятся единственным ориентиром в этом холодном пространстве, где доверие и предательство теперь сплелись еще теснее.