Я иду по длинному коридору к лекарне, где после нападения находится Виена. Внутри все еще теплится вчерашний разговор с Адарисом, и ощущение близости не ушло с кожи. Хартан чуть мешает шагам, край плаща цепляется за ступени, а в кармане до сих пор лежит тот самый пузырек с отваром, который выдала Вивиан. Я не выпила его после близости. Думала об этом до самой ночи, потом утром, пока собиралась, и даже сейчас, когда пальцы нащупывают прохладное стекло сквозь ткань, внутри ничего не решается.

Сворачиваю в другой коридор, прохожу мимо дежурных стражников, слышу, как за перегородкой тихо переговариваются две служанки, и вдруг уже почти у самой двери в лекарню кто-то внезапно хватает меня за локоть.

— Элария Дарр? — раздается мужской голос, и я не сразу понимаю, кто именно стоит за моей спиной.

Обернувшись, я вижу перед собой одного из старших стражников дворца, а за его плечом стоят еще двое, у всех троих лица закрыты серьезными выражениями. Один из них уже успевает сделать шаг вперед и встать так, что путь в лекарню оказывается перекрыт.

— Вам нужно пройти с нами, — произносит он строго. — Немедленно. Вас ждут наверху.

В груди появляется холодное, тревожное сжатие. Я вырываю руку, но не слишком резко, чтобы не выдать возмущение.

— Я подчиняюсь только принцу Адарису, — говорю я и делаю шаг в сторону, пытаясь обойти их, но стражники тут же смещаются, окончательно отрезая проход к двери лекарни.

— Ты идешь с нами наверх, — повторяет стражник и смотрит на меня с такой резкостью, будто перед ним не хладница, а просто тот, кого нужно доставить. — Не заставляйте нас применять силу, Элария Дарр.

Внутри все сопротивляется, когда они ведут меня по лестнице, и каждый шаг будто отрывает меня от лекарни, увеличивая расстояние между мной и Виеной. Я пытаюсь понять, зачем меня ведут через весь дворец, но ни один из стражников не отвечает на вопросы, они лишь ускоряют шаг, словно боятся опоздать.

В голове сразу всплывают подозрения. Неужели я снова что-то сделала не так? Может, отец узнал про то утро в кузнице или про встречу с Дарианом? Но эта мысль почти сразу гаснет, потому что отец не стал бы вызывать меня таким образом и через стражу.

С каждым поворотом коридора тревога усиливается, и наконец впереди постепенно вырастает высокий дверной проем. Эти двери я узнаю сразу — резные, тяжелые, с золотистыми петлями и узором по краю, такие же, как в залах для приемов. Обычно здесь пусто, но сейчас у дверей стоят еще двое стражников. Один из них молча открывает створку, пропуская меня вперед.

Внутри пахнет пряными травами, сквозь витражное окно ложится холодный свет, который мягко рассеивает тени по ковру. Я невольно задерживаю дыхание, когда замечаю, что посреди зала, спиной ко мне, стоит королева Лиора. Ее силуэт легко узнать по тонким плечам, узкой шее и высокой прическе.

Мне становится не по себе, потому что Лиора никогда не вызывала меня сама, тем более таким способом и в такое место. Я остаюсь у двери, чувствуя, как за спиной все еще тянет сквозняком из коридора, и на мгновение возникает глупая мысль, что можно было бы выскользнуть обратно и избежать этой встречи. Не понимаю, зачем она позвала меня. Если бы речь шла о наказании, меня привели бы иначе. Если бы о долге, говорил бы отец. Значит, это что-то другое, личное, и от этого понимания внутри становится только тяжелее, потому что я не знаю, чего ожидать от этой женщины.

В первую нашу встречу она показалась отстраненной и почти безучастной, но сейчас, когда ее вытянутая фигура стоит посреди этого холодного света, не отпускает ощущение, будто за тонкой шеей и безупречной прической спрятано что-то острое и опасное, способное ранить одним словом.

— Знаешь ли ты, сколько у Адариса было хладниц до тебя, — сухо произносит Лиора, даже не оборачиваясь, будто этот вопрос ей не нужен для ответа, а только для того, чтобы сразу задать тон разговору и обозначить свое превосходство.

Я знаю, что у Адариса было много хладниц. Король однажды сказал, что только за тот месяц, когда я прибыла во дворец, их было три. Три за один месяц. И если так было тогда, то сколько их было до этого, даже представить трудно. Наверное, десятки, а может и больше.

Я сглатываю, на миг отвожу взгляд в сторону, потом все же киваю. Хотя она этого не видит, потому, что все так же стоит ко мне спиной, будто мое присутствие для нее не требует взгляда.

— Знаю. Говорят, их было много.

— Да. Было много. Намного больше, чем ты можешь себе представить, — подтверждает королева и плавно поворачивается ко мне. Лицо у нее почти прозрачное, будто свет проходит сквозь кожу, но взгляд острый и внимательный, как у хищной птицы. Сейчас она совсем не похожа на ту женщину, которую я видела в трапезной в вечер гибели короля.

— Но ты, Элария, — она слегка склоняет голову, словно рассматривает меня внимательнее, — ты первая, кто выжила. Первая, кто осталась с ним так долго. Но все бывает только до поры до времени. Никто не знает, сколько продлится твоя удача, Дарр.

Лиора отходит от центра зала, проходит мимо стола, позволяя пальцам скользить по холодной мраморной поверхности. Она останавливается у большого окна, задерживает взгляд на цветах в фарфоровой вазе и затем мельком смотрит на тяжелые зеленые шторы, будто собираясь с мыслями, прежде чем продолжить.

— Наверное, думаешь, что ты особенная, — королева произносит это устало и с легкой насмешкой. Она чуть поворачивает голову, взгляд скользит по моему лицу, потом опускается на руки, сжимающие складки хартана. — Думаешь, что Адарис изменится ради тебя. Нет, Элария. Я хочу, чтобы ты поняла: все, что делает мой младший сын, он делает ради власти. Тебя он выбрал не потому, что любит или жалеет, а потому что ты оказалась удобной, подходящей и нужной в этот момент. Ты всего лишь инструмент. И когда Адарис добьется того, чего хочет, он бросит тебя с той же легкостью, с какой сейчас позволяет тебе оставаться в своей постели.

— О чем вы, — спрашиваю я, хотя сама не до конца понимаю, чего именно жду в ответ и зачем вообще задала этот вопрос.

Лиора закатывает глаза, и в этом коротком движении столько раздражения, будто ей приходится снова объяснять очевидное тому, кто упорно отказывается его принимать.

— Только не говори мне, что ты не думала об этом, — она резко поворачивается ко мне. — Не пытайся притворяться. Ты ведь знаешь, чего хочет Адарис. Или ты всерьез думаешь, что вся эта забота, охрана, разрешение остаться здесь и жить в его комнате не часть одной большой игры.

Она делает шаг ко мне, сокращая расстояние, и ее присутствие ощущается острее, чем прежде, будто каждое слово теперь сказано с расчетом на удар.

— У Адариса всегда была одна цель. И цель эта — корона.

Я молчу, потому что действительно думала об этом и не могу честно сказать, что эта мысль ни разу не приходила мне в голову.

— Король погиб, — продолжает королева, и ни в ее голосе, ни в имфирионе нет той скорби, которую принято ожидать при таких словах. — Адарис существовал до этого только потому, что Ровен так хотел. Он был его ошибкой — да, поначалу очень полезной ошибкой. Он замещал Дариана там, где тот мог погибнуть, рисковал собой, зарабатывал заслуги старшему брату. Все это делалось ради одного, чтобы Дариан стал тем, кем должен стать, королем. Адарис был хорош в этой роли. Он знал свое место, но теперь все изменилось.

Она говорит спокойно, почти равнодушно, будто перечисляет давно известные факты.

— Теперь Ровена нет, и трон пустует, — продолжает она, не отводя от меня взгляда. — Только не говори мне, что ты правда веришь, будто Адарис не думает занять его, сместить брата и воспользоваться тем, что наконец получил хладницу, которая выдержала его.

Она делает короткую паузу, давая словам осесть.

— Как удобно все совпало. Ровен умер в тот самый день, когда появилась ты. Теперь он может стать королем по всем правилам. А ты, Элария, — его ключ к этому.

Слушаю ее, и с каждой фразой вокруг меня будто медленно и неотвратимо стягивается тугое кольцо. Хочется отвернуться, оттолкнуть каждое ее слово, потому что я не хочу верить, что она права. Потому что еще до того, как сбежать из этого замка, эта мысль уже жила во мне, и теперь Лиора просто произносит ее вслух, спокойно и без колебаний. Я не хочу верить ей и не хочу признавать, что все, что было между нами до этого, могло быть лишь шагом к трону. После вчерашнего, после близости и его эмоций, в которых не было фальши, невозможно принять, что это была игра. Его чувства не могли врать.

Я смотрю на королеву, пытаясь уловить хоть что-то в ее лице, вслушаться в ее имфирион, но там нет сомнений. В ее эмоциях чувствуется только жесткая решимость, будто она много лет убеждала себя, что поступает правильно. Кажется, она заранее знала, что скажет, решила, что убедит меня любой ценой. В ее взгляде нет материнской жалости и нет страха за младшего сына, есть только желание сохранить Дариана, за которого она держится изо всех сил.

— Знаешь ли ты, что будет дальше, если позволить всему идти своим чередом, — продолжает она, отворачиваясь к окну. — Один трон и два наследника. Ты ведь умная девочка, Элария, ты и сама все понимаешь. Готова ли ты стать частью войны двух братьев?

— Дариан… он сам сказал, что хочет, чтобы они были вместе, — говорю я запинаясь. — Чтобы не было борьбы, чтобы они оба… чтобы не стали врагами.

Лиора оборачивается, и в ее взгляде вспыхивает почти насмешливая искра, уголки губ приподнимаются, будто она услышала от меня что-то наивное и недостойное серьезного ответа.

— Вместе, — медленно повторяет она, делая шаг ближе. — Ты правда веришь в такие сказки. Два правителя на одном троне? Неужели ты настолько наивна?

Она качает головой и тихо смеется, без радости.

— Два брата — одно королевство. Всегда будет только один король, Элария. Второй всегда окажется лишним. Трон не терпит равных. Как бы они ни старались, чем бы ни клялись друг другу, все сведется к борьбе, к тому, кто сильнее, кто хитрее, кто доживет до конца этой истории.

Она снова отходит к окну, и на фоне светлого витража ее силуэт кажется еще более хрупким и тонким.

— Дариан — официальный наследник. Он должен быть королем. Адарис — помеха, — произносит она, будто говорит о чем-то давно решенном. — Помеха, которая должна исчезнуть. Это можно было бы сделать очень просто, — добавляет она, переводя взгляд на меня. — Достаточно убрать тебя.

У меня перехватывает дыхание от того, с каким равнодушием она это произносит. Знаю, что она права. Без хладницы, прошедшей слияние, Адарис не может претендовать на трон. Я — ключ, и если меня не станет, этот путь для него закроется, и он снова окажется тем, кем был раньше, ненужной копией брата, без права на голос.

— Признаюсь честно, — Лиора склоняет голову, и в ее голосе появляется усталость. — Я очень жалела, что та девка не убила тебя. И сразу скажу, я не знаю, кто подтолкнул ее к этому, но если бы у нее получилось, я была бы только рада.

Ее слова доходят не сразу, а потом накрывают целиком, и сдерживаться больше не получается. Эта женщина говорит о смерти так спокойно, будто обсуждает расстановку мебели или погоду за окном. О моей смерти. О его смерти. Королева говорит, что хотела бы, чтобы меня убили, и при этом называет собственного сына ошибкой, от которой давно пора избавиться. Лиора смотрит на меня так, словно я должна ее понять, поддержать и поверить ей, поверить в то, что Адарис просто использует меня.

Во мне поднимается злость, и я больше не собираюсь ее гасить.

— Вы просто боитесь его, — говорю я прямо. — Боитесь не за корону и не за Дариана. Вы боитесь Адариса.

Я замечаю, как ее пальцы едва заметно сжимаются, как в глазах на короткий миг мелькает что-то темное и опасное, но уже в следующую секунду она берет себя в руки и снова становится холодной и собранной.

Мне уже нечего терять в этом разговоре.

— Вы говорите о нем так, будто он чудовище, которое однажды вырвется и уничтожит все вокруг. Но вы не говорите о том, кто сделал его таким. Вы не говорите о том, кто годами пользовался им, отправлял туда, где было опасно, где можно было погибнуть. Вы говорите, что он служил хорошо, что рисковал жизнью вместо брата. А теперь, когда он выжил, когда оказался сильнее, чем вы ожидали, он вдруг стал угрозой.

— Ты не имеешь права говорить со мной так, — произносит она с угрозой. — Ты видишь лишь то, что он показывает тебе. Ты не знаешь того, что было до тебя, и не понимаешь, что будет после. Ты думаешь, что защищаешь его, но на самом деле стоишь между ним и единственным выходом, который еще может сохранить этот дом.

Она делает шаг в сторону и останавливается у окна, касается пальцами кулона на шее, словно ей нужно время, чтобы собрать себя, и только потом снова смотрит на меня.

— Я приказала привести тебя сюда не для того чтобы напугать, — продолжает она уже спокойнее. — И не для того, чтобы ты клялась мне в верности. Мне нужно, чтобы ты сделала то, чего он не сделает сам. Я хочу, чтобы ты уговорила его отказаться от трона. Убедила его отречься, уйти, исчезнуть, пока еще есть возможность. Пусть сбежит, пусть пропадет, пусть станет кем угодно, только не королем.

— Этого не будет, — говорю я твердо и сама удивляюсь тому, как уверенно звучит мой голос. — Я не буду просить его отказаться. Я не стану уговаривать его снова стать тенью только потому, что вам так спокойнее. Если он когда-нибудь решит уйти, это будет его выбор, а не моя просьба и не ваш страх.

В комнате повисает тяжелая тишина. Я ясно понимаю, что перешла черту, и не жалею об этом, потому что именно сейчас, стоя перед королевой, я делаю свой выбор. И Лиора это понимает.

Она смотрит на меня долго, слишком долго, будто решает, стоит ли продолжать этот разговор или проще закончить его прямо сейчас. Потом ее губы медленно сжимаются, и она делает шаг назад, возвращая между нами привычную дистанцию.

— Ты все еще жива только потому, что Дариан не хочет твоей смерти, — говорит она уже спокойнее, будто просто констатирует факт. — Он приказал, чтобы тебя не трогали. Не Адарис, не ты и не твоя фамилия удерживают тебя здесь, а воля моего старшего сына.

Смысл этих слов доходит не сразу. Я смотрю на нее, и внутри будто что-то сдвигается, словно почва под ногами дала трещину. Дариан. Приказал. Не трогать меня.

— Почему… — начинаю я и замолкаю, потому что язык вдруг становится тяжелым. — Вы хотите сказать, что если бы не он…

— Если бы не он, — перебивает Лиора, — ты бы уже не стояла в этой комнате. И тебе стоит помнить об этом, прежде чем решать, за кого ты готова идти до конца. Дариан умеет считать последствия. Он понимает, что твоя смерть сделает из Адариса открытую угрозу. Он не хочет войны сейчас. Не хочет, чтобы двор взорвался раньше времени.

Я делаю медленный вдох, стараясь не показать, как сильно это задело. Мысль о том, что моя жизнь сейчас зависит от чужого решения, режет глубже, чем ее прямые угрозы и холодные слова.

— Значит, вы позвали меня не для того, чтобы предупредить, — говорю я, поднимая взгляд, — а напомнить, что я пешка, которую пока решили не убирать.

— Я позвала тебя, чтобы ты поняла расстановку сил, — отвечает она и поворачивается к двери в другой стороне зала. — И чтобы ты сделала правильный выбор, пока у тебя еще есть такая роскошь.

Я жду, что она скажет что-то еще, но королева лишь коротким жестом указывает на дверь.

— Иди за мной, Элария Дарр.

Выходя за порог, я слышу, как дверь за мной тихо закрывается. Королева идет впереди, не оборачиваясь, словно уверена, что я все равно последую за ней, потому что не могу не пойти. Я ускоряюсь, чтобы не отстать.

Пока мы идем, меня не отпускает один навязчивый вопрос. Куда она меня ведет? Может, это ловушка. Я не доверяю королеве и слишком хорошо помню, как звучал ее голос, когда она говорила о смерти, о ненависти и о том, что я всего лишь ключ для Адариса.

Я стараюсь не отставать, но тревога с каждой минутой становится сильнее. Дариан сказал, что не хочет моей смерти, но это совсем не значит, что он желает мне свободы, и эта мысль цепляется внутри, не давая покоя. Королева может просто увести меня куда-нибудь подальше от глаз, запереть и оставить там, пока я не стану такой, какой им будет удобно — тихой, молчаливой и послушной, без права задавать вопросы и выбирать сторону.

Мы все ниже спускаемся по каменной лестнице, воздух постепенно холодеет, стены становятся влажными, а ступени скользкими. Лиора идет уверенно, будто знает здесь каждый поворот и каждую трещину в камне, а я все больше отстаю, потому что теперь уже почти не сомневаюсь, что она ведет меня в подземелья, туда, где держат тех, кто стал опасным или просто ненужным.

Пальцы сжимаются крепче на ткани плаща, и мысли начинают крутиться быстрее, одна за другой, не давая зацепиться ни за одну. Если это ловушка, если сейчас она просто скажет стражнику закрыть за мной дверь, я останусь здесь одна, и никто даже не узнает, куда я исчезла. Адарис думает, что я ушла к Виене, и пока он уверен, что я в безопасности, я иду по холодному коридору за королевой, не зная, чем закончится этот путь. Вряд ли ему придет в голову искать меня в темницах, если меня здесь запрут.

Мы сворачиваем в один из боковых коридоров, и с каждым шагом света становится все меньше. Каменные стены здесь темнее и сырые на ощупь, на полу лежит тонкий слой пыли, а воздух пахнет чем-то тяжелым, будто в этих местах слишком долго копились боль и страх. Стражник у двери, укрепленной железными полосами, не задает ни одного вопроса, лишь склоняет голову и открывает замок ключом, словно знал заранее, что мы придем.

Мы проходим внутрь, и темнота сразу становится гуще, будто давит со всех сторон. В углу горит один факел, его свет дрожит и мечется, отбрасывая пляшущие тени на решетки и лица за ними. Я замираю у входа и заставляю себя дышать ровно, чтобы страх не выдал меня слишком явно. Внутри всего три камеры, и за решетками прямо на каменном полу сидят люди. Я замечаю мужчину с избитым лицом, женщину в рваном платье и мальчишку лет десяти, слишком худого для своего возраста. На стенах темные пятна сырости, на полу валяются куски зачерствевшего хлеба и комки сена, и от этого места тянет холодом и безысходностью. Мне становится не по себе, я перевожу взгляд на королеву, не понимая, зачем я здесь и что она хочет мне показать.

— Зачем вы привели меня сюда?

Лиора останавливается посреди коридора, и свет факела выхватывает ее лицо из тени, делая черты жестче.

— Как ты думаешь, за что можно посадить человека в темницу? — спрашивает она с почти спокойным интересом, словно проверяет, насколько хорошо я понимаю этот мир.

Этот вопрос звучит не так просто, как кажется. В голове сразу всплывают привычные ответы: за предательство, за кражу, за бунт, за измену, за ложь. В Веларроне людей бросали за решетку легко, иногда за неосторожное слово, иногда за поступок, который кому-то показался опасным или неудобным.

Пока я пытаюсь собрать мысли и найти слова, королева уже отводит от меня взгляд, уверенно идет вдоль решетки, словно здесь ей все знакомо. Она останавливается у первой камеры и задерживает взгляд на женщине внутри, будто именно с нее собирается начать.

— Знаешь, за что сидит вот эта девушка? — она кивает на фигуру в первом закутке. — Она пролила молоко. Подавала завтрак в малой зале, когда король уже сидел за столом. Рука дрогнула, кувшин задел край блюда, молоко растеклось по скатерти и по полу. Никто не пострадал, еду тут же заменили, но Ровен счел это знаком неуважения. Он сказал, что при дворе не должно быть неловких рук и рассеянных голов.

Королева делает короткую паузу, словно давая мне время принять услышанное, но почти сразу продолжает.

— Девушка пыталась объяснить, что не спала всю ночь, потому что ее младший брат болен, но король не стал слушать. Он велел увести ее сразу же в темницу.

Она не дает мне долго смотреть, делает шаг дальше и останавливается у камеры напротив, где в полумраке сидит худой мальчишка, прижавшись спиной к холодной стене и закрыв лицо руками, словно даже слабый свет факела для него сейчас слишком тяжел.

— А этого мальчика посадили за другое, — продолжает она тем же ровным тоном, будто просто перечисляет пункты из списка. — Его поймали на том, что он взял остатки хлеба со стола стражи. Он даже не украл, а взял то, что уже собирались отдать свиньям.

Я смотрю на мальчишку, который прячется за руками и кажется слишком маленьким для этой камеры, и внутри все сжимается. Это ребенок, и даже сейчас видно, что ему не больше десяти или одиннадцати лет. Мысль о том, что его бросили сюда просто за кусок хлеба, который все равно собирались выбросить, не укладывается в голове и режет сильнее любых слов.

— Он ведь ребенок, — вырывается у меня, и вместе с этими словами поднимаются другие, которые я так и не произношу вслух: сколько он уже здесь? Знает ли его мать, где ее сын, и выйдет ли он отсюда вообще?

Королева смотрит на меня внимательно. В ее взгляде нет жалости, но есть усталость, словно она видела такие лица за решеткой слишком много раз и давно перестала удивляться.

— Ровена это не волновало, — отвечает она спокойно. — Хлеб считался собственностью дворца, а значит, взять его без дозволения — уже проступок. Его никто не спрашивал, зачем он это сделал и для кого. Важна только буква закона. И таких, как он, здесь много.

Я стою у решетки и не могу отвести взгляд. Постепенно становится ясно, что все эти люди оказались здесь не за настоящие преступления, а за простые ошибки, за усталость, за бедность, за попытку хоть как-то выжить.

В памяти всплывает разговор с Дарианом во время обряда избрания, когда он говорил мне о трех мечах. Тогда это казалось красивым сравнением, уроком для хладницы, который нужно запомнить и повторить в нужный момент. Он говорил, что меч власти дает королю силу, меч закона — порядок, а меч совести удерживает их обоих в руках, чтобы ни власть, ни закон не становились жестокими.

Теперь я по-настоящему понимаю, о чем говорил Дариан. Закон режет больно, если рука того, кто держит его, не помнит о совести, а власть превращается в кувалду, если забыть, что за каждой ошибкой стоит живой человек.

— Все это, — говорит королева, не поднимая на меня глаз, — следствие правления Ровена. Он правил по закону, забывая о людях, забывая, что власть — это не только право наказывать, но и обязанность защищать. Здесь сидят не преступники, а те, кто просто не подошел под строгие правила, кто оказался не в том месте и не в то время, или просто не сумел понравиться.

— Король Ровен погиб месяц назад. Почему они до сих пор здесь? Почему их не отпустили, если его больше нет?

— Потому что смерть короля не отменяет его решений, — отвечает Лиора, складывая руки перед собой. — Законы продолжают действовать. Приказы остаются в силе. А списки заключенных никто не пересматривает просто так. Чтобы выпустить их, нужно признать, что Ровен ошибался. Нужно собрать Совет, пересмотреть дела, признать чрезмерную жестокость и вернуть людям свободу. А это значит признать, что весь порядок, на котором держался этот дворец, был треснутым.

Она останавливается у камеры с мальчишкой и смотрит на него сверху вниз без жалости, но и без равнодушия, словно видит в нем не одного ребенка, а всех тех, кто оказался здесь по той же причине.

— Но с Дарианом все изменится. Он другой. Если кто и способен изменить Веларрон и сделать так, чтобы здесь больше не сидели за пролитое молоко или за кусок хлеба, то это он. С ним Веларрон перестанет быть местом страха и станет домом для тех, кто здесь живет.

— Вы говорите о Дариане так, будто он единственный, кто может быть справедливым, — отвечаю я. — Но вы забываете, что справедливость — это не только мягкие слова и красивые поступки. Это еще и сила идти против старого порядка.

— Вот именно. И Дариан способен на это, — Лиора кивает. — Он умеет ломать систему не кулаком, а решением. Он понимает, что иногда нужно быть жестким, но никогда — жестоким.

Она делает паузу, позволяя словам осесть, и в этом молчании слышно, как где-то капает вода и тихо трещит факел.

— А теперь скажи мне честно, Элария, — она склоняет голову и смотрит прямо на меня. — Ты правда думаешь, что Адарис, получив корону, станет мягче?

Я не отвечаю.

— Он силен, — продолжает она, будто размышляет вслух. — Он смел, решителен и привык решать все напрямую. Он привык отвечать ударом на удар. И это делало его незаменимым, пока он был оружием.

Королева подходит ближе и останавливается у решетки, за которой сидит мальчишка, по-прежнему не поднимая головы.

— Но король — это не оружие, Элария. Король — это тот, кто умеет остановить удар, даже когда имеет право его нанести.