Солнце висит низко над садом, его лучи пробиваются сквозь листву, окрашивая все в золотистый оттенок, но мне не тепло. Я кутаюсь в плащ, и шагаю по узкой дорожке, усыпанной гравием, который хрустит под ногами. Риан шагает рядом, взгляд у него внимательный, чуть настороженный, иногда задерживается на изгородях, будто он ждет, что кто-то выпрыгнет из-за куста. Замечаю, как у него отросли волосы, длинная светлая челка падает на глаза, когда он задумчиво трет шею. Сколько ему лет? Тридцать? Тридцать пять? Он всегда рядом с Адарисом, но кто он на самом деле? Не просто стражник. Друг? Охранник?

Мы сворачиваем за угол, где рабочие возводят стены охотничьего дома Дариана. Кто-то тащит балку, двое закрепляют раму будущего окна. Я невольно замедляю шаг, потому что мне не по себе от этого места. Уже ясно, каким будет этот дом — тяжелые стены, рога, головы, шкуры, все выставят напоказ. Внутри сразу становится как-то тесно от неприязни, хочется обойти стройку стороной, но Риан упрямо идет, несмотря по сторонам. И я решаю, что пора узнать о нем больше.

— Ты всегда был таким молчаливым, капитан? Или это Адарис научил тебя держать язык за зубами?

Риан замедляет шаг, поворачивает голову ко мне, брови чуть сдвигаются, но лицо остается спокойным. Он достает из кармана яблоко, которое, наверное, сорвал по пути, и хрустко надкусывает его, медленно жует, не отрывая взгляда от дорожки впереди.

— Молчание спасает жизни. Особенно в этом замке. А ты, слишком болтливая для хладницы.

Я останавливаюсь, скрещиваю руки на груди, и он вынужден тоже остановиться. Ветер треплет его волосы, и я замечаю тонкий шрам на щеке, будто от ножа. Раньше я не замечала его. Интересно, откуда он? Чувствую, как любопытство пересиливает осторожность, ведь если он моя охрана, я должна знать, кто он такой.

— А ты слишком скрытен для того, кто везде ходит со мной. Расскажи о себе. Кто ты, Риан? Почему Адарис доверяет тебе больше, чем кому-либо?

— Зачем тебе это?

— Я слышала от других, что ты с Адарисом давно. Хочу понять, кто он. Кто вы оба. Мне будет легче… доверять. Если ты расскажешь, обещаю, что если расскажешь, то больше ничего не спрошу. Ни слова.

Риан усмехается уголком рта.

— Больше ничего не спросишь? После того, что я расскажу, у тебя появится еще больше вопросов, Дарр.

Он долго смотрит на меня, жует яблоко медленнее, потом откусывает еще кусок, вытирает губы рукавом и бросает огрызок в кусты.

— Ладно, только если обещаешь молчать — расскажу.

Он отрывает взгляд от меня, смотрит на сад, где птицы перелетают с ветки на ветку.

— Мой отец был капитаном королевской стражи. Он охранял Ровена с тех пор, как тот взошел на трон. Поэтому я часто бывал во дворце, помогал отцу с мелкими поручениями, таскал мечи, чистил доспехи. Когда Адарис родился, мне было девять. Он рос в семье… как волчонок, которого не пускают к стае.

Он делает шаг вперед, срывает лист с куста, крутит его в пальцах, взгляд его уходит куда-то вдаль, будто он видит те времена перед собой.

— Ты был с ним? — спрашиваю, подходя ближе.

Риан кивает, бросает лист на землю, растирает его ногой, и его губы кривятся в легкой усмешке, но глаза остаются серьезными.

— Да. Когда Адарис подрос, король велел мне присматривать за ним. Мы проводили время вместе — фехтовали, ездили верхом, говорили обо всем. Он был… одиноким. Никто не знал о нем, кроме узкого круга. Дариан рос с учителями и пирами, а Адарис… ты уже знаешь, что к нему относились не так, как к Дариану.

Риан поднимает взгляд на небо, где облака медленно плывут, поправляет прядь волос, упавшую на лоб, и его лицо становится задумчивым.

— Королева обезумела, видела в Адарисе проклятие, отвергала его, как чужого. Ровен решил использовать наличие второго сына, чтобы усилить династию — сделать из Адариса тайного защитника для Дариана. Только вот не знал, что тем самым губит ему жизнь. Адарис рос в изоляции, учился втайне, но я был с ним — мы дрались на деревянных мечах, бегали по саду, делились секретами. Он был… обычным мальчишкой. Любопытным, быстрым, с той искрой, которая делает ребенка ребенком.

Он замолкает, пальцы сжимаются сильнее, взгляд опускается на землю, и я вижу, как он морщится, будто воспоминание отзывается болью.

— Но на Адариса обращали внимание только, когда он проказничал. Сначала он делал мелкие шалости — прятал игрушки Дариана, подливал соль в чай слугам. Потом он начал драться с мальчишками из стражи. Один раз сломал нос сыну повара, просто чтобы увидеть, как все забегают вокруг. Он жаждал этого внимания и с каждым разом проказы ожесточались, потому что простые уже не работали. Он…

— понял, что только причиняя боль другим, заставляет людей замечать себя по-настоящему, — заканчивает Адарис спокойно, подходя ближе, но лицо остается бесстрастным.

Риан резко оборачивается, кланяется коротко.

— Ваше Высочество. Я просто…

Адарис поднимает руку, останавливая его, взгляд его скользит ко мне, и в нем мелькает что-то теплое, почти улыбка.

— Просто болтал с моей хладницей. Знаю.

— Она спросила… Чтобы понять вас лучше.

— Понять меня? — принц усмехается уголком рта, оборачиваясь ко мне. — Тогда спрашивай у меня, Элария. Риан знает меня с одной стороны — той, что видел мальчишкой. А ты… ты видишь меня сейчас. Что хочешь знать? О проказе, которая изменила все? О том, как отец сделал из меня не человека, а запасную деталь, которую можно спрятать в кладовой до нужного часа?

Я стою, чувствуя, как его слова висят в воздухе. Открываю рот, чтобы спросить, но слова застревают в горле, и я замираю, моргая, пытаясь собраться, пока Адарис смотрит на меня с этой странной теплотой в глазах, которая все еще пугает и притягивает одновременно.

— Иди, капитан, — велит он, не отрывая взгляда от меня. — Я хочу провести время с Эларией. Без тебя.

Риан медлит, будто решает, можно ли оставить нас наедине, но потом все же коротко кивает и уходит по дорожке к воротам сада, взгляд его уходит в сторону, и мне кажется, он оставляет здесь не просто меня — оставляет часть своей прежней жизни, в которой Адарис был мальчишкой с деревянным мечом.

Я остаюсь с принцем на узкой дорожке, между кустами и золотым светом, и чувствую, как напряжение немного отступает. Он не спеша подходит ближе, останавливается так, что его тень падает на дорожку прямо перед моими ногами.

— Ну же, спрашивай, — подталкивает он. — О чем хочешь знать?

Я ловлю его взгляд, вижу в нем ожидание и, кажется, даже легкую настороженность, как будто он не уверен, что я готова услышать то, что он скажет.

— Кто я для тебя, Адарис? — выдыхаю наконец.

Я стою перед ним, чувствую, как этот вопрос всплывает сам собой. Я не знаю, чего хочу услышать от Адариса — подтверждение того, что я не просто его хладница, что между нами есть что-то помимо долга и этой связи. Или, может быть, надеюсь, что он признает, что я важна для него, не как инструмент, не как часть будущего обряда, а как эрида, которую нельзя просто заменить, если что-то пойдет не так.

Он медленно переводит взгляд с моих глаз на дорожку, будто ищет слова, которые еще не решился сказать вслух. Его пальцы скользят по ремню, он будто собирается с мыслями, и тишина между нами затягивается.

— Ты для меня… — он замолкает, взгляд его становится острее. — Ты для меня — граница, за которую я не могу перейти, и мост, по которому я все равно иду. Ты тот голос, что не дает мне сойти с ума от собственного одиночества.

Я ловлю каждое его слово, будто он открывает передо мной что-то слишком личное, что нельзя трогать. Его признание не облегчает, наоборот, становится тревожнее, потому что я понимаю, что мы оба стоим на этой границе, и если я сейчас скажу что-то не то — все оборвется, даже не начавшись.

Он неожиданно протягивает мне руку, как будто все самое важное уже сказано.

— Пойдем. Хочу отвести тебя кое-куда.

Я моргаю, чувствуя, как сердце подпрыгивает в груди и неожиданно для самой себя, беру его руку, пальцы скользят в теплую и сильную ладонь, но внутри уже зреют вопросы.

— Куда?

Он тянет меня за собой по тропинке.

— Не любишь сюрпризы?

Я качаю головой, чувствуя, как щеки горят от этого поворота.

— Не люблю, когда они пугают. А твои… они всегда такие.

— Тогда привыкай. Сюрпризы — часть меня. Но этот… этот тебе понравится.

Его плечо касается моего, когда мы сворачиваем на узкую тропинку, усыпанную опавшими листьями. Дорожка петляет мимо старых построек, и я замечаю впереди конюшню, из которой доносится ржание лошадей и запах сена. Адарис ускоряет шаг, тянет меня за собой, и мы входим внутрь, где полумрак рассеивается фонарями, висящими на крюках, и знакомый запах лошадей тут же обволакивает нас.

Он подводит меня к стойлу в углу, отпускает руку, и я замираю, не веря глазам — там стоит Лира, моя Лира, серая кобыла с белой звездой на лбу, которую отец подарил мне, перед тем, как я ушла в Ордонанс.

— Лира… — шепчу я, подходя ближе, протягиваю руку, и она фыркает, тыча мордой в ладонь, ее шкура теплая, гладкая под пальцами, и внутри все тает от воспоминаний — о галопе по тренировочной арене, о свободе, которую она дарила на миг.

— Лира? — удивляется Адарис. — Любишь музыку?

— Да… я… — бормочу, отводя взгляд к лошади, чтобы он не увидел, как губы дрожат, и глажу ее морду сильнее, чувствуя, как вместе с ее теплом в памяти всплывает не конюшня и не галоп по арене, а звук виели в маленькой комнате трактира. — Просто… Лира связана с музыкой, а музыка с виелью.

Не знаю, стоит ли открываться настолько сильно Адарису — о виели не знал даже отец, только Сарен, которому я доверила ее на хранение, как кусочек свободы, который не хотела терять. Но я знаю столько всего об Адарисе, возможно, больше, чем он сам хотел, чтобы я знала.

Я выдыхаю, встречаюсь с его взглядом, и слова выходят сами.

— Когда мне было шесть, меня прикрепили к человеку по имени Марек. Он был обычным плотником, а по вечерам и выходным играл в трактире на виели. В свободное время Марек учил меня играть на ней, показывал, как держать смычок и как вытягивать ноты.

Я провожу рукой по гриве Лиры.

— Перед тем, как меня забрали в Ордонанс, он сделал для меня виель. Сам вырезал ее из белого дерева, украсил серебряной вставкой. Он сказал, что музыка будет дарить мне умиротворение, когда мне станет особенно трудно. И теперь… теперь она спрятана у Сарена, а Сарен…

— Пропал, — продолжает он. — Я уже отправил людей на его поиски. Не знаю, получится ли найти Сарена быстро, но ты должна знать, что я не собираюсь бросать это дело, пока не узнаю, где он.

Он на мгновение умолкает, смотрит на меня, будто пытается прочитать по моему лицу, насколько для меня важно это обещание. Я чувствую, как внутри нарастает облегчение, смешанное с тревогой: часть меня не верит, что все так просто, а другая цепляется за каждое его слово, как за спасение.

— Скажи, — добавляет он чуть тише, — ты знаешь, где Сарен мог спрятать твою виель? Или хотя бы где искать?

— Я знаю только то, что он оставил её в казарме под замком, — говорю я, чувствуя, как слова даются тяжело. — Больше он ничего не рассказывал.

Я специально не смотрю на Адариса, боюсь увидеть в его лице ту решимость, которой так часто заканчиваются разговоры со мной. Мне не хочется, чтобы он рисковал ради того, что мне важно, не хочется добавлять ему ещё одну причину ввязаться в проблемы. Он уже и так сделал слишком много, слишком многое принял на себя, чтобы я чувствовала себя в безопасности. Но что бы я сейчас ни сказала, это уже не остановит его, если он захочет пойти дальше. Но почему-то сердце замирает в ожидании его ответа, и я вдруг понимаю, что если он действительно попробует что-то сделать, я уже не смогу отговорить его.

Я всё ещё держу ладонь на шее Лиры. Адарис стоит рядом, глаза его цепляются за мои, будто пытается угадать, что сейчас происходит у меня внутри.

— Значит, казарма, — повторяет он. — Под замком. Я понял.

— Ты ведь не собираешься… — начинаю я, но не заканчиваю вопрос, потому что не хочу услышать в ответ того, чего и так боюсь.

— Не думай об этом, — добавляет он, отходя к стене, где висит сбруя. Снимает с крюка седло и открывает загон.

Я смотрю, как он ловко перебрасывает седло через Лиру, затягивает подпругу.

— Что ты делаешь?

Адарис поправляет стремена, едва заметно улыбаясь.

— Думаешь, я привел тебя сюда только для того, чтобы ты ее погладила? — он кивает на Лиру. — Нет, я хочу посмотреть, на что вы способны.

Я не сразу нахожу, что ответить. Сердце стучит быстрее, в ладонях появляется знакомая дрожь, но в этот раз не от страха, а от ожидания.

— Ты хочешь, чтобы я…?

— Хочу увидеть, что умеет твоя Лира и что помнишь ты сама.

Он подает мне поводья, и на миг его ладонь задерживается на моей руке, передавая то же спокойствие, которое я всегда чувствовала возле Лиры.

Я вздыхаю, поднимаюсь в седло, привычно проверяю стремена, провожу рукой по холке, чтобы лошадь не нервничала. Лира переступает с ноги на ногу, фыркает, словно ждет команды.

— С чего ты вообще решил, что я хорошо езжу верхом? — спрашиваю я, скептически глядя на него поверх уха кобылы.

Адарис чуть улыбается, поправляет рукав, будто не спешит раскрывать свои наблюдения.

— Как-то ты же доехала во дворец, не так ли?

Я сжимаю поводья сильнее, хмурюсь, потому что воспоминания того дня срослись неприятным комком внутри.

— Между просто доехать до замка и показать, на что способна, есть большая разница. Может, я только шагом умею идти.

— Что-то мне подсказывает, что шагом ты не ограничишься. И твоя Лира явно не из тех, кто согласится просто ходить кругами. Покажи, что помнишь, Элария. Я рядом, если что — подстрахую.

Он делает шаг в сторону, освобождая пространство,

Мы выходим из конюшни, Лира переступает нервно, чувствуя перемену — я сама чуть дрожу, будто впервые за много лет села в седло.

На улице пахнет холодной свежестью вечернего воздуха, дорожка к тренировочной арене усыпана золотыми листьями, копыта Лиры глухо стучат по утоптанной земле. Сама арена окружена низким деревянным забором, по углам расставлены скамьи для зрителей, но сейчас там пусто, только на одной из жердей сидит ворона, наблюдая, как мы проходим мимо.

Я въезжаю в ворота, выпрямляю спину, чувствуя под собой привычную силу и гибкость Лиры. Делаю вдох и позволяю ей тронуться шагом по кругу.

Сначала делаю медленные и осторожные круги, потом пробую чуть ускорить темп, потом снова перехожу на шаг, и вижу, как Адарис опирается на забор, не сводя с меня глаз. В его взгляде замечаю ожидание, будто он ждет, когда я позволю себе больше, чем просто двигаться по кругу.

— Думаешь, если я сейчас поскользнусь, ты меня поймаешь? — спрашиваю, бросая на него взгляд через плечо, проходя мимо.

Адарис делает шаг вдоль забора, в глазах появляется то самое терпеливое ожидание, которое я уже видела не раз.

— Если свалишься — у тебя будет отличный повод обвинить меня в излишней самоуверенности, — говорит он, кивая на Лиру. — Хотя, если честно, я скорее поверю, что ты зацепишься за что-нибудь и утащишь лошадь вместе с собой, чем просто упадешь.

Я фыркаю, не удержавшись. Лира чувствует мое настроение и тут же ускоряется, переходя с шага на рысь. Поддавшись вперед, наконец отпускаю поводья, даю ей волю, и мы набираем скорость. В теле появляется легкость, будто я сама становлюсь продолжением ее движения. Ветер цепляет волосы, свежий воздух наполняет грудь, дрожь в ладонях меняется на уверенность. Сердце колотится быстро.

На очередном круге замечаю, что забор с одной стороны ниже, чем на других участках, и там, где он переходит к самому краю арены, сразу за ним начинается полоса кустарника, а дальше — редкий лес. Если разогнаться как следует, Лира легко перепрыгнет этот забор.

Несколько секунд я почти не дышу: если сейчас — если просто отпустить поводья и дать ей волю, мы вырвемся отсюда. Можно будет умчаться в лес, исчезнуть в сумерках между деревьями. Настоящая свобода, без приказов, без дворцовых стен, без тяжести чужих ожиданий. Я могла бы найти Сарена сама. Я могла бы быть никем, только собой. Не дочерью Дарра, не хладницей принца, не пешкой в чужой игре. Я даже ощущаю, как Лира чуть замирает подо мной, будто чувствует мой порыв — она готова, ей нужен только знак. Думаю о том, как Адарис сейчас стоит у забора, наверняка заметит, если я сменю темп.

Я могла бы…

Что-то останавливает меня. Если я сейчас уйду, разрушу то хрупкое доверие, которое только-только начало складываться между мной и принцем. Я вспоминаю его ладонь на моей, тот редкий взгляд, когда он не защищается и не атакует, а просто ждет. Неужели я готова стать беглянкой?

А с другой стороны… я доверилась ему слишком быстро. Слишком легко позволила себе поверить, что он защищает меня просто так. Он пообещал найти Сарена, встал между мной и отцом, дал мне свободу, которой у меня никогда не было. Но что, если это тоже игра? Что, если я для него не больше чем редкая удача — эрида, которая выдерживает его, подходит для слияния, делает его сильнее и дает право претендовать на трон? Другие не справлялись. Другие ломались. А я здесь. Удобная. Подходящая. Почти готовая.

Мысли рвутся одна за другой, я крепче сжимаю поводья и резко подаюсь вперед. Лира срывается с места, переходя в быстрый галоп. Воздух режет лицо, копыта глухо бьют по земле, забор стремительно приближается. Я уже вижу край арены, темную линию леса за ним, ту самую точку, где все можно оборвать и начать заново. Еще немного. Еще шаг.

Лира взмывает вверх, копыта отрываются от земли, воздух свистит мимо, мир замирает на миг — забор уже почти под нами, лес впереди, тени деревьев манят, как руки, готовые обнять, и я чувствую это в груди, эту чистую и яркую вспышку надежды, она как солнце, которое слепит глаза.

А потом — свист.

Тонкий и резкий, как треск ломающейся ветки.

Стрела впивается в шею Лиры с глухим ударом, кобыла дергается в воздухе, пронзительно ржет, тело ее изгибается от боли, и все замедляется, как в кошмаре, где время растягивается, чтобы показать каждую деталь агонии. Я вижу, как кровь брызжет из раны, пачкает гриву, капает на мою ногу. Лира падает, копыта не находят землю, тело ее кренится вбок, и я лечу, руки цепляются за гриву, но пальцы соскальзывают, мир крутится — небо, земля, небо, земля, — ветер ревет в ушах, но теперь это не свобода, а бесконечное падение, где каждая секунда растянута, чтобы я почувствовала все.

Земля ударяет в плечо, в спину, в висок. Воздух вылетает из груди, мир переворачивается, становится серым и глухим.

— Нет… нет, нет, нет… — слова вырываются сами.

Я перекатываюсь, скребу ладонями по песку, пытаюсь встать. Лира лежит на боку, тяжело дышит, ее грудь ходит рывками, глаза широко раскрыты. Стрела торчит под углом, кровь быстро темнеет на шкуре.

— Лира… — я ползу к ней, не чувствуя коленей, дотягиваюсь до ее шеи, прижимаюсь лбом, обнимаю, как когда‑то давно, когда она была всем моим миром.

— Лира… прости… прости меня…

Крики раздаются вдали — Адарис рычит, голос его режет воздух, полный ярости, которая бьет волной, даже сюда, ко мне.

— Все назад! Не трогать ее! — в его голосе столько гнева, что даже люди издалека замирают, оглядываясь. — Где тот, кто стрелял⁈ Кто посмел⁈ Я приказываю — найти этого ублюдка немедленно!

Слышу, как стража бросается к башням, кто-то зовет по имени, кто-то кричит о лекаре.

Адарис падает на колени рядом со мной, руки его хватают меня за плечи, поворачивают лицом к себе, глаза горят этой тьмой, которую я знаю, но теперь в ней не только гнев — страх, настоящий, животный, как на башне, когда он поймал меня от падения.

— Элария… смотри на меня. Ты жива? Слышишь? Дыши, проклятье, дыши!

Его пальцы касаются моей щеки, стирают кровь и пыль, и я вижу, как его лицо бледнеет, губы сжимаются, он прижимает меня к себе, рука ложится на затылок.

— Я здесь. Здесь, слышишь? Никто больше не тронет тебя. Никто.

Цепляюсь за его рубашку, пальцы впиваются в ткань, и слова вырываются сами.

— Я хотела… хотела сбежать…

— Знаю, Элария… знаю…

Адарис шепчет это в мои волосы. Он знает. Конечно знает — видел.

Его руки обнимают меня крепче, тело его дрожит чуть, прижимаясь ко мне, и я чувствую, как быстро стучит его сердце в унисон с моим. Комок в горле становится невыносимым, он жжет и давит. Эриды не плачут и теперь эта сухость внутри хуже любой боли, потому что я хочу рыдать, хочу выплеснуть эту вину за Лиру, за попытку побега, за то, что предаю его доверие, но слез нет, только этот комок, который душит и заставляет дышать прерывисто.

Слышу приближающиеся шаги, и поднимаю голову, морщась от вспышки боли в виске. Вижу, как отец быстро приближается к нам, мантия его развевается, лицо строгое, как всегда. Рядом Эзар идет шаг в шаг.

Они останавливаются в нескольких шагах. Отец окидывает взглядом меня на земле, в крови и грязи, Лиру, стрелу в ее шее, Адариса, который держит меня, как будто боится отпустить. Его губы сжимаются в тонкую линию, взгляд скользит по мне с этим привычным скрытым разочарованием, которое я знаю с детства.

— Элария. — произносит он холодно.

— Довольно, — жестко перебивает его Адарис. — Сейчас не время читать нотации. Лучше позовите лекаря. Здесь нужна помощь, а не ваши привычные укоры.

Он смотрит на Арвеля с таким ледяным презрением, что тот невольно сжимает пальцы на камзоле. Я слышу, как у отца перехватывает дыхание, но он молчит, будто впервые не находит, что сказать в ответ.

Я отползаю к Эзару, дотрагиваюсь до его рукава, хватаясь, как за последнюю надежду.

— Помоги Лире… — выдыхаю, едва не задыхаясь. — Я знаю, ты можешь. Сделай что-нибудь… Пожалуйста…

— Я сделаю все, что смогу, — тихо говорит он, склонившись ко мне так, чтобы никто не слышал. — Но не при всех. Никому нельзя знать об этом, понимаешь? Это опасно, для тебя и для меня. Я помогу. Обещаю.

Я едва держусь, не отпуская ладонь от горячей шкуры Лиры, как вдруг с другого конца арены к нам бежит конюх. Он появляется в клубах пыли, встряхивает серую куртку, глаза широко раскрыты от волнения.

— Ваше Высочество! — кричит он, оглядываясь. — Я могу помочь! Что делать? Надо остановить кровь, я… у меня есть тряпки, бинты…!

Адарис резко кивает.

— Принеси все, что найдешь для раны. Воду, тряпки, спирт. Живо!

Конюх бросается к калитке, сбивает ведро с водой, тащит его, потом кидает сверток тряпок к ногам Лиры, срывает ремень с пояса.

Эзар, ни на секунду не теряя контроля, осторожно срезает перо стрелы, улавливает момент, чтобы не напугать кобылу еще сильнее. Он переглядывается с Адарисом — взгляд у обоих настороженный и хищный.

— Лови морду, — бросает Адарис конюху, сам обхватывает шею Лиры и прижимает ее к себе, не давая подняться.

Все вокруг вдруг кружится, я чувствую, как уходит звук, становится тише, будто кто-то укрыл меня одеялом, в котором тонет все лишнее. Сердце глухо стучит и каждое его биение отдается в висках.

— На счет три, держим крепко, — кричит конюх. — И кто-нибудь пусть подаст чистую тряпку, быстро!

Я делаю шаг, но земля уходит из-под ног.

Вижу, как Адарис поворачивается ко мне.

— Держись, Элария. Только не отключайся, слышишь? — голос его будто пробирается сквозь туман.

Я открываю рот, чтобы ответить, но слова путаются. Перед глазами все плывет. В последний миг успеваю увидеть, как он бросает все и тянется ко мне. Мир гаснет, все становится легким и я проваливаюсь в тишину.