Я прислоняюсь лбом к холодному стеклу и долго слежу за суетой на улице. Снизу, во дворе, с раннего утра носят бревна. Мужчины в простых рубашках раскладывают их штабелями у южных ворот, один выравнивает землю, другой тащит на себе обшарпанное ведро с известью. Там, где раньше была только трава и вытоптанные листья, теперь уже вырисовываются прямоугольники — будущие стены.

Мира возится у кровати, поправляет покрывало, разглаживает складки, будто от этого зависит что-то важное. Я думаю о том, что сегодня она особенно старательна — в комнате давно не было такого уюта.

— Мира, — тихо окликаю я, не отрывая взгляда от двора, — что там происходит? Что они строят?

Служанка смотрит в окно, поджимает губы, а потом складывает руки, пряча за спину тряпку.

— Дом строят — охотничий. Принц Дариан велел, чтобы построили возле сада. Говорят, будет принимать гостей.

— Дариан? — переспрашиваю с удивлением. — Он не похож на того, кто любит охоту, как и на того, кто вообще держит в руках оружие.

Вспоминаю, как принц смотрел на мертвую девушку в зале совета, как побледнел при виде ее крови. Дариан совсем не похож на охотника. В нем нет этого внутреннего холода, нет привычки к крови и жесткости, которые бывают у людей, выросших с ружьем или с ножом в руках.

Мира, кажется, не замечает моего удивления, кладет тряпку на край стола и пожимает плечами.

— Слышала, что принц хорошо стреляет из лука, еще мальчиком ездил с отцом на озеро. Говорят, новый дом будет весь из темного дерева, с глиняной печью и столами. Чтобы гостей угощать после охоты.

В дверь стучат. Я замираю на секунду. Риан открывает, не дожидаясь разрешения, и появляется в проеме. Он теперь почти всегда рядом, всегда на страже, будто меня охраняют не только от чужих, но и от себя самой.

— К тебе пришли, — говорит он спокойно, осматривая комнату одним коротким взглядом.

Я задерживаю дыхание. Неужели отец? Представляю, как он войдет в мою комнату, скажет, что нужно поговорить, и все вернется — уроки смирения, вопросы об Адарисе, давление, от которого я бегу уже две недели.

— Кто?

— Эзар Дарр, — отвечает Риан, кивая в коридор. — Сказал, что это срочно и семейное.

Я вздыхаю чуть свободнее и киваю, пряча нервозность за движением.

— Пусть войдет.

Капитан уходит, и через несколько секунд дверь открывается снова. Эзар входит без спешки, оглядывается по сторонам, замечает Миру, которая мгновенно собирает со стола свою тряпку и выскальзывает за дверь, тихо прикрывая ее за собой. Теперь мы одни.

— Отец тебя подослал? — спрашиваю я, не скрывая ни усталости, ни раздражения, которое проступает сквозь волнение. — Или сам решил прийти?

Эзар чуть поджимает губы, вздыхает. Сейчас он выглядит старше, чем раньше, хотя наш возраст разделяют всего несколько лет.

— Отец даже не знает, что я здесь, — говорит он наконец, чуть приглушая голос, будто боится, что кто-то подслушает у двери. — Я слышал все. Все, что происходило вчера на совете. Каждое слово.

— Ты подслушивал?

— Да, — отвечает он, так словно это что-то нормальное. — Думаешь, я делаю это впервые? Тут слишком много стен, у которых есть уши, и слишком много людей, которые говорят только тогда, когда думают, что их не слышат. Я не могу позволить себе роскошь верить всему, что рассказывает отец.

Он чуть двигается, устремляя взгляд куда-то в окно, будто проверяет, не видно ли нас снаружи. Я смотрю на него, пытаясь понять, зачем он пришел. Жду, что он начнет выспрашивать про Адариса, про то, что происходило во время Совета, но Эзар молчит. Взгляд его становится внимательнее, почти настороженным.

— Ты, наверное, думаешь, что я пришел повторять отцовские слова или читать нотации, — произносит он после паузы, поднимая голову. — Но я не за этим. В последнее время слишком много внимания к тебе, сестра. Слишком много людей говорят о тебе за твоей спиной. Советники, прислуга, даже другие эриды. Это не только из-за нападения. Ты сама это чувствуешь?

Он будто ждет, что я сейчас начну оправдываться, объяснять, что не искала внимания, не лезла в центр.

— Я не хотела этого, — тихо отвечаю, улавливая в себе остатки детской обиды, будто опять что-то сделала не так. — Я не искала поводов, чтобы кто-то обсуждал меня. Просто все сложилось… не так, как должно было.

Эзар кивает, принимает этот ответ спокойно, как будто ничего другого и не ждал.

— Здесь все никогда не бывает так, как должно, — говорит он. — Но ты должна понимать, когда к хладнице приставляют личного стража, это не обычная мера. Ни у одной другой нет такого. Даже у дочерей советников. Принц Адарис выделяет тебя. Это видно всем. Ты не просто служишь — ты под его защитой. Понимаешь, что это значит?

Я молчу, потому что не хочу признавать вслух, как остро ощущаю эту двойную грань — защиту и опасность. Быть под присмотром принца — значит быть ближе к опасности, чем кто бы то ни было. А быть хладницей второго наследника еще опаснее, чем просто служить при дворе. Сейчас любой шаг Адариса будет встречать сопротивление и не только от Совета или людей Хелмара и Дояны. В этом замке каждый, кто хочет увидеть на троне Дариана, готов убрать все, что мешает, и начать они могут с самого уязвимого. А рядом с Адарисом я становлюсь видимой для всех, кто ищет его слабое место.

Эзар переводит взгляд на зеркало в котором видно мое отражение. Он задерживается на линии волос, где я тщетно пыталась скрыть рану, и несколько секунд разглядывает ее, как будто только сейчас замечает, насколько сильно мне досталось.

— Когда я говорил тебе подстраиваться под обстоятельства, — произносит он спокойно, не отводя взгляда, — я имел в виду быть гибкой, а не подставлять голову под камень. Хотя, надо признать, в этой семье все любят толковать советы слишком буквально.

Он криво усмехается, будто признает в этих словах и свою вину. Секунду молчит, а потом бросает взгляд в сторону двери, словно кого-то ждет.

— Люди всегда будут пытаться воспользоваться тем, что можно ударить, — продолжает Эзар, делая шаг ко мне. Он подходит ближе, чем обычно, и это сразу настораживает. Его пальцы неожиданно ложатся мне под подбородок, приподнимая лицо. — Открой рот.

— Что???— я резко отшатываюсь, сердце дергается, как от удара. — Эзар, зачем тебе это?

— Приоткрой губы, — говорит он так, будто это обычная просьба.

— Ты же мой брат… — начинаю я, чувствуя, как внутри поднимается растерянность.

Он качает головой и усмехается по-своему, без улыбки, с тем самым тяжелым спокойствием, которым всегда отзывалась в нем кровь Дарров.

— Это не то, о чем ты подумала. Просто доверься, сестра, — Эзар все еще держит меня за подбородок, взгляд у него спокойный и внимательный, будто все происходящее для него дело обычное, а не странная просьба между братом и сестрой.

Я решаю не спорить, чуть приоткрываю рот и ладонь Эзара тут же ложится мне на затылок. Он склоняется ближе, так, что его лоб почти касается моего и медленно выдыхает, прямо мне в губы. Я чувствую легкое покалывание на губах, что-то свежее скользит внутрь, заполняет горло, отзывается легкой дрожью под ребрами.

Потом Эзар отстраняется, проводит ладонью от моей груди вверх, сначала к шее, потом к затылку. Там, где его пальцы касаются кожи, боль будто уходит. На месте раны остается только легкий холод. Я едва касаюсь затылка пальцами и ощущаю под кожей как будто тонкий слой холода, и это приятно, почти не чувствуется.

— Что ты сделал? — спрашиваю, все еще не веря, что боль исчезла.

— Я вдохнул в тебя часть имфириона и направил его прямо в рану, — отвечает он, чуть отступая и смотрит на меня так, будто объясняет что-то очевидное. — Это можно сделать, если знаешь, как управлять потоком. Имфирион охлаждает, снимает боль, иногда ускоряет заживление. Такому могут научиться все эриды, если захотят.

Он чуть выпрямляется, но взгляд его все такой же внимательный.

— Ты многого еще не знаешь о себе и о нас, Элария. Когда-нибудь ты поймешь, что мы можем гораздо больше, чем просто забирать лишнее или подчиняться людским приказам.

— Ты сам этому научился? — спрашиваю я, не отпуская затылок. Мне все еще хочется понять, как это работает, почему другие так не делают, и почему Эзара вдруг это заитересовало.

Эзар чуть склоняет голову, смотрит на меня с привычной усталостью.

— Да, сам. Я давно пытаюсь разобраться, как работает имфирион. Читал старые записи, пробовал разное.

— Для чего ты все это делаешь? — спрашиваю, потому что мне нужно знать, куда он клонит, зачем такие слова, почему вдруг так спокойно делится такими вещами.

— Скажи, Элария… — Эзар начинает негромко, почти вкрадчиво, — ты ведь тоже не раз думала, что несправедливо быть вечно на вторых ролях? Сколько поколений эридов служили людям даже зная, что способны на большее. Наша природа — не для того, чтобы склоняться. Мы сильнее людей, но именно они сидят на троне, они дают приказы, они решают, как нам жить, кому служить, когда подчиняться, когда жертвовать собой. Разве не странно, что мы, умея влиять на разум и боль, живем по их правилам, будто сами не знаем своей ценности?

— О чем ты, Эзар?

— О том, что порядок, в котором мы живем, держится только на привычке подчиняться. Ты ведь видишь, как это работает. Мы должны служить, а люди — править, даже когда сами не понимают, как им удержать власть. Я давно думаю, что если бы хоть кто-то из нас осмелился пойти дальше, все бы изменилось. Неужели ты никогда не думала, что сила, которая у нас есть, предназначена не для рабства?

Я моргаю, пытаясь осмыслить его слова. Они падают в тишину комнаты тяжелыми камнями, и каждый бьет по чему-то внутри меня. Смотрю на него, стараясь не показать, как быстро бьется сердце, потому что в словах Эзара слишком много решимости, будто он уже что-то решил для себя и теперь смотрит, готова ли я пойти за ним, сделать шаг туда, где никто из нас никогда не бывал.

— Эзар… — голос мой звучит тише, чем хотелось бы, даже для самой себя, — ты говоришь о бунте? Только не говори, что решил… что сам собираешься быть тем, кто осмелится. Ты хочешь… свергнуть людей?

Конечно, каждый из нас когда-нибудь задумывался об этом, пусть даже совсем коротко и исподтишка, — даже я думала. Что если серебро перестанет служить золоту, если мы перестанем слушаться, если просто встанем и скажем «достаточно». Но я никогда не думала об этом так, чтобы всерьез мечтать о свержении, чтобы стать на их место, чтобы жить ради этого переворота. Нас ведь мало. Да, у нас есть сила, но людей — гораздо больше. Их города, их законы, их власть — все государство держится на их численности и согласии, а мы всегда рядом, но чуть в стороне. Иногда мне кажется, что даже если мы вдруг попробуем взять больше, они сомкнутся и уничтожат нас раньше, чем мы что-то успеем.

Если Эзар уже думает об этом, если он правда собирается идти дальше, чем остальные, хватит ли ему решимости переступить эту черту? Ведь одно дело — возмущаться порядком, когда сидишь в закрытой комнате, и совсем другое — первым шагнуть против всех, стать врагом целого мира. Я не уверена, что у меня хватит смелости, но глядя на него сейчас, понимаю: для него этот вопрос уже не просто слова.

Эзар смотрит на меня внимательно, глаза его становятся еще темнее, как будто он слушает не меня, а чей-то шаг за стеной.

В этот момент за дверью слышится короткий стук, и Риан снова заглядывает внутрь.

— Элария, принц Адарис уже ждет. Нужно идти, сейчас.

Я смотрю на брата, ищу в его лице намек на ответ, но он только кивает мне, чуть строже, чем раньше.

— Мы еще поговорим об этом, иди Элария.

Я прохожу мимо него к двери, чувствуя за спиной его взгляд. Сердце бьется часто, в груди клубится ощущение, будто я прошла по краю чего-то огромного, и опасного чего не видела до этого ни разу. Столько лет считала, что знаю своего брата, но сейчас понимаю: все это время я смотрела только на поверхность, ведь в Эзаре живет что-то гораздо более опасное, чем осторожность, и мне не хочется думать, к чему это приведет, потому что если он решится сделать этот шаг, даже если просто попытается — мир вокруг нас уже никогда не будет прежним.

* * *

Когда Риан сказал, что Адарис зовет меня, я подумала, что это снова будет обычная тренировка с мечом или может быть, ему просто захочется, чтобы я стояла рядом, пока он играет на рояле. Но он даже не объяснил ничего, только отвел меня через полутемные переходы, пока мы не оказались у ворот старой кузницы во дворе.

Теперь я сижу на высоком стуле у самой стены, колени подтянуты, пальцы сжаты на краю сиденья. Вокруг пахнет раскаленным металлом, углем и сырой древесиной. В мастерской жарко, пол усеян стружкой, на стенах развешаны молоты, напильники и клещи, а у самого горна дымится ведро с водой.

Адарис стоит у наковальни боком ко мне, волосы собраны в хвост, рукава рубашки закатаны, по щеке блестит тонкая дорожка пота. Он не говорит ни слова — только молот отбивает размеренный ритм, раскаленная заготовка светится в полумраке.

Я пытаюсь угадать, что выйдет из этой полоски стали. Может быть, клинок, может быть, кинжал, но сам процесс почему-то завораживает. Не помню, чтобы когда-то видела Адариса таким — спокойным, собранным, полностью растворенным в том, что делает.

— Подай мне клещи, — вдруг просит он, даже не поворачиваясь.

Я спрыгиваю со стула, подхожу ближе к верстаку, перебираю рукой несколько пар клещей, чтобы выбрать нужные — те, что с узкими длинными концами, которыми удобно держать раскаленную заготовку. Адарис принимает клещи. Не благодарит, не кивает, просто зажимает ими заготовку и возвращается к работе, еще сильнее погружаясь в ритм. Я остаюсь рядом, наблюдая, как он ловко поворачивает сталь в пламени горна.

— Что ты делаешь? Это будет клинок? Или что-то другое? — наконец спрашиваю я, потому что молчание начинает тянуться слишком долго, и любопытство все же берет верх.

Адарис не сразу отвечает. Он ставит раскаленную сталь на наковальню, крутит в руках щипцы, смотрит на меня через плечо.

— Я ждал, когда ты спросишь, — говорит он, чуть усмехаясь. — Это подарок.

Слово звучит так просто, будто он каждую неделю кует что-то для кого-то. Я моргаю, не сразу понимая, кому может быть предназначен этот подарок.

— У тебя есть кому делать подарки?

— А ты думаешь, что нет? — он едва заметно улыбается, опуская щипцы в ведро и вытирая ладонь о фартук.

Я на секунду замираю, осознавая, что ни разу не спрашивала себя, есть ли у него кто-то. Никогда не думала, кому он может доверять настолько, чтобы что-то подарить. Даже не пыталась представить себе девушку рядом с ним — сама мысль об этом казалась невозможной. Но ведь он мужчина и сейчас я вдруг ловлю себя на том, что не знаю, кто для него так важен.

Опускаю взгляд на его руки, на металлическую заготовку, что лежит между нами, и слышу, как в мастерской вновь повисает тишина. Только треск угля в горне напоминает о времени, а я все еще думаю о его словах. Мне хочется сказать что-то простое, привычное, но слова не складываются так, как надо.

— Я ведь так и не сказала тебе спасибо, — тихо произношу, стараясь не смотреть ему в глаза. — Тогда, после совета, ты заступился за меня перед отцом. Ты не должен был этого делать, но сделал.

Он долго молчит, подбрасывает щипцами уголь в горн, наблюдает за пламенем.

— Не думаю, что спасибо это то, чего я ждал, — отвечает он, подбрасывая щипцами уголь в горн. — Иногда проще поступить так, как считаешь нужным, не дожидаясь благодарности. В этом замке слишком много тех, кто говорит «спасибо», а потом все равно забывает, кому обязан.

Я понимаю, что он прав. Здесь каждый поступок — часть какой-то чужой игры, и даже простая благодарность быстро превращается в лишний долг.

— Мне все равно хотелось сказать, — не уступаю я. — Я не ожидала, что ты… Ну, что ты так встанешь за меня.

Он бросает взгляд через плечо, глаза его чуть светлеют, будто он позволяет себе немного мягкости.

— Ты тоже иногда делаешь то, чего никто не ждет.

— О чем ты?

Адарис ставит молот на край стола, оглядывается на меня, будто взвешивает, стоит ли идти дальше.

— Ты удивляешься, что кто-то замечает такие вещи? Я же не слепой, Элария. В этом замке достаточно тех, кто подчиняется, чтобы их не трогали. Но ты выбираешь идти поперек, даже если знаешь, что потом будешь расплачиваться одна.

Я не понимаю, почему его слова вызывают у меня такую неуверенность. Мне всегда казалось, что я живу как все остальные. Просто мысли мои иногда звучат громче, чем у других, и часто мешают мне быть такой же ровной и спокойной. Да, я пыталась однажды убежать, потому что это было отчаяние. Да, я взяла в руки меч, но только потому что Адарис настоял. Даже волосы распустила — это тоже было по его желанию. Все это — скорее случайные шаги, чем осознанное нарушение порядка.

Адарис ждет, не отводя взгляда.

— Все, что я делала до этого, было по твоему приказу, — говорю я, и в голосе появляется усталость, от которой не получается избавиться. — Может, я просто боялась тебя. Может, не было никакой силы или особого упрямства. Я просто делала то, что велели.

— На рынке, когда ты подошла ко мне, это ведь не был приказ, — говорит он, и голос его звучит чуть ниже, чем обычно. — Ты могла стоять в стороне, как все остальные. Могла уйти, как велят правила. Но ты решила подойти и остановить меня, потому что посчитала это правильным. Скажи честно, — спрашивает он, чуть наклоняя голову. — Что тебе было за это? Какое наказание ты получила?

Я не сразу отвечаю. Горло перехватывает, будто кто-то сжал его изнутри. Я невольно провожу пальцами по шее, ощущая тонкую белую полоску там, где когда-то врезалась цепь. Ее не видно под хартаном, но я чувствую этот след каждый раз, когда вспоминаю наказания в Ордонансе. А то было особенным, ведь я не просто носила камень повинности, Рейлин заставила меня отрабатывать поклоны вместе с ним и смотрела на меня так, словно я урок для остальных.

— Я не горжусь тем поступком, — отвечаю, не глядя на него. — Когда слух о том, что какая-то эрида вмешалась в человеческий конфликт, дошел до стен замка и до моего отца, он сделал все, чтобы в этом деле не прозвучала наша фамилия. Если бы узнали, что это была я, меня бы просто не допустили к обряду избрания. Это поставило бы крест на всем, ради чего он меня растил.

Я снова невольно касаюсь шеи, хотя понимаю, что он и так видит этот жест.

— Отец нашел другую эриду, — продолжаю я тише. — Подставил ее. Сделал так, будто это она нарушила порядок. И я до сих пор не знаю, что с ней было за это. Каждый поступок имеет свою цену. В тот день я думала, что защищаю мальчика, а ты, считал, что спасаешь его от огневицы. Только вот никто из нас не задумался, к каким последствиям все это приведет.

— Ты жалеешь об этом? О том, что подошла тогда?

Я задумываюсь, правда пытаюсь понять, что чувствую. Если бы тогда я не подошла, он бы все равно не тронул того мальчишку. А я… я бы осталась той, кем была в Ордонансе: просто одной из многих. Никогда бы не стала хладницей Адариса, не получила бы удар по голове, не была бы той, за кем сейчас следят Хелмар и Дояна, не оказалась бы в центре их интриг, не стала бы мишенью для каждого, кому мешает мое имя. Отец не следил бы за каждым моим шагом, не появлялся бы так часто рядом, не выискивал бы поводов напомнить о дисциплине. Я осталась бы на заднем плане, в тени других хладниц, и, может быть, никто бы даже не заметил, что я вообще есть.

Но если бы я тогда не подошла, я бы не знала, что такое по-настоящему гулять по дворцу, когда никто не диктует мне, куда идти, Я бы не принимала ванну тогда, когда хочу, а не по расписанию, не слушала бы, как Адарис играет на рояле по вечерам. Не держала бы меч, не училась бы отбивать удары. Даже простая возможность закрыть за собой дверь, остаться наедине с собой, теперь кажется мне особенной. Я бы не сидела сейчас здесь, в этой кузнице, не ощущала бы запаха угля, не видела бы, как Адарис работает, не пыталась бы понять, что у него на уме, и не задавала бы себе вопросов, которых раньше не было.

И в то же время я понимаю, что это не та свобода, которую я когда-то видела в мечтах о море, о прохладном ветре на лесной тропе, Здесь нет простого воздуха, от которого хочется смеяться, нет голоса, зовущего выйти за стены просто так, без причины. Я все равно в клетке, только стены теперь другие. Вместо наставниц — советники, вместо расписания — осторожность, вместо одиночества — ожидание, что в любой момент все снова изменится. Даже сейчас, когда я сижу рядом с Адарисом и наблюдаю за его работой, я не могу сказать, что принадлежу себе полностью.

— Не знаю, жалею ли я об этом, — наконец говорю я, чувствуя, как мысли расходятся. — Может быть, если бы я тогда не подошла, все сложилось бы иначе. Но если быть здесь, рядом с тобой — не случайность, а судьба, то она все равно привела бы меня к тебе.

Адарис поднимает на меня взгляд, будто мои слова застыли между нами. В этот момент дверь в мастерскую скрипит, и появляется Риан.

— Ваше Высочество, нужно переговорить. Ненадолго, — говорит он, кивая в сторону двора.

Адарис кладет щипцы на край стола, быстро вытирает руки о фартук, задерживается взглядом на мне, будто хочет сказать что-то еще, но ограничивается коротким кивком и уходит, сопровождаемый капитаном. Я слышу, как за ними захлопывается дверь, и кузница погружается в полумрак и тишину, нарушаемую только редким потрескиванием углей.

Не думая, я осторожно ступаю на цыпочках, чтобы половицы не скрипнули под ногами. Подхожу ближе к двери, замираю, почти не дышу, пытаясь расслышать их голоса за деревянной створкой.

— Еще на одну эриду напали, — с волнением говорит Риан. — Та, что служила у лорда Тарена Карда. Кора кажется.

Кора…. От звука ее имени внутри внезапно становится не по себе. Не то, чтобы я была близка с этой эридой, но мы учились вместе, жили в соседних комнатах, стояли в строю на обряде избрания и теперь ее имя звучит так, будто вырвали кусок из общего прошлого и бросили мне под ноги.

— Жива? — голос Адариса звучит глухо, будто он уже знает ответ.

— Нет. Нашли уже мертвой. — Риан говорит чуть быстрее, его голос становится напряженнее. — Тот случай с Селиной доказывает, что это дело не одной служанки. Я думаю, тут все серьезней, чем кажется. Кто-то специально травит слуг на эридов. Просто так такие совпадения не происходят.

Ответ Адариса звучит глухо, я не могу разобрать всех слов, но по интонации понятно — он зол и решителен.

В этот момент в полумраке кузницы вдруг слышится резкий щелчок, будто кто-то бросил щепку на пол, и тонкий визглый писк. Я вздрагиваю, смотрю в сторону и прислушиваюсь. Наверное, мышь попала в ловушку.

Секунду стою, разрываясь между желанием услышать еще хоть слово за дверью и необходимостью помочь живому существу. В итоге, подавив в себе желание подслушивать дальше, решаю идти — все равно покой мне больше не светит.

Прохожу чуть дальше между рабочими столами, и наконец замечаю у стены, на узкой дощечке, стоит простая мышеловка, а в ней зажата маленькая мышь.

Все остальное забывается. Я бросаюсь к мышеловке, почти на четвереньках протискиваюсь между ящиками, тянусь к механизму, пытаюсь поднять зажим, чтобы не навредить зверьку.

— Спокойно, — бормочу, сама не зная, к кому обращаюсь, к ней или к себе. — Тихо, сейчас, я тебя выпущу…

Я тянусь пытаюсь раскрыть зажим, он скользкий, деревянный, пальцы дрожат, маленькое тельце дергается, мышь пищит, но я все-таки осторожно поддеваю защелку, и зверек тут же вырывается из моих пальцев, исчезая в щели между камнями.

В тот же миг крышка мышеловки со щелчком хлопает мне по пальцу. Острая боль прокатывается через кисть, я отдергиваю руку и тихо вскрикиваю.

— Ну и какая же я… неловкая, — выдыхаю сквозь зубы.

Я морщусь, смотрю на проклятую мышеловку и, не подумав, пытаюсь разжать ее одной рукой. Пружина снова срабатывает, и крышка с сухим щелчком ударяет по другому пальцу. Я резко втягиваю воздух и уже не сдерживаюсь.

— Да чтоб тебя… — вырывается у меня вслух, и я отдергиваю руку, тряся ею в воздухе, пытаясь прогнать боль.

В этот момент дверь открывается, и в кузницу возвращается Адарис. Он останавливается на пороге, взгляд цепляется за меня, потом за мышеловку на моем пальце.

— Я всего на пару минут вышел, — говорит он, поднимая бровь. — А ты уже успела подружиться с местными мышами, попасться в мышеловку и покалечить себе руку.

Я, все еще сидя на корточках, поднимаю палец и зло смотрю на мышеловку.

— Это не я, это твои ловушки, — возражаю вслух, даже не пытаясь скрыть раздражение. — Ты мог бы предупредить, что в мастерской война против местной фауны идет…

Пока говорю, снова поддеваю ловушку, пытаясь не думать о том, как глупо, наверное, выгляжу в этот момент. Адарис подходит ближе и опускается рядом со мной на корточки.

— Дай сюда, — произносит он так, будто обращается к ребенку, у которого нужно отобрать опасную игрушку. — Сейчас покажу, как это делается.

Я протягиваю ему руку с застрявшим пальцем, чувствуя, как сердце все еще стучит от недавней боли и легкого стыда. Он аккуратно разжимает ловушку, ловко освобождает мой палец, и через секунду она снова щелкает, но теперь уже в пустую.

— Вот видишь, ничего сложного, — добавляет он, задерживая мою руку у себя в ладонях. — Но если тебе захочется спасать еще кого-то, лучше зови меня сразу. Хотя бы останешься с целыми руками.

Он коротко улыбается и отпускает, а я чувствую легкое покалывание в пальцах и почему-то — почти спокойствие.

— Спасибо.

— Уже второе спасибо за один день. С тобой я быстро наберу себе целую коллекцию благодарностей.

Он все еще держит мою руку чуть дольше, чем нужно, и, когда наконец отпускает, между нами будто повисает легкая пауза — короткая, но наполненная тем самым спокойствием, которого мне давно не хватало.

— Есть новости о Сарене, — неожиданно говорит он и вместе с его словами, прежняя легкость испаряется, сердце подпрыгивает в груди.

— Что… что ты узнал? — шепчу я, голос дрожит, несмотря на все усилия держать его ровным. — Говори, Адарис. Пожалуйста.

— Риан проверил Книгу Памяти, которую ведет Эзар Дарр, — отвечает он. — Имени Сарена Тора там нет. Ни как павшего, ни как пропавшего без вести. Официально он не погиб. Шанс есть, Элария. Маленький, но есть.

Имя брата вынуждает тело содрогнуться мелкой дрожью. Не сразу понимаю, от чего сильнее захватывает грудь: то ли это отклик на наш утренний разговор, который все еще не отпускает, то ли удивление оттого, что Эзар ведет какую-то книгу.

— Книга Памяти? — переспрашиваю я, голос выходит хриплым от удивления. — Что это? Я никогда не слышала.

Адарис кивает.

— Это книга, куда он вписывает всех павших эридов — усмирителей, хладниц, всех, кто служил и погиб по долгу. Эзар начал это пару лет назад, с согласия Совета. Каждый павший вписывается туда — имя, дата, причина смерти. Если Сарена нет в книге — значит, он не мертв. По крайней мере, официально. Не объявлен павшим. Это дает шанс, что он жив, просто… скрывается или удержался где-то.

Я облокачиваюсь о стол, чувствуя, как внутри медленно разливается беспокойство вперемешку с призрачной надеждой. Значит, шанс есть. Сарен где-то жив. Или хотя бы еще не мертв.

— А что с Дояной? — спрашиваю, пытаясь ухватиться за хоть какую-то ниточку уверенности. — Она ведь на Совете сказала, что разберется, куда делся весь отряд. Ты веришь, что она действительно будет искать?

Адарис бросает короткий взгляд в окно, будто ища ответ где-то снаружи.

— Она обещала. Но я не думаю, что Дояна скажет нам все, что узнает. Для нее важнее показать, что порядок сохраняется, чем разбираться в чужих проблемах. Если отряд пропал по приказу кого-то из Совета — она будет тянуть время, скрывать подробности, возможно, просто объявит, что следов нет.

Я беру паузу, будто просто думаю, хотя на самом деле стараюсь подобрать слова, чтобы не выдать себя. Мне не дает покоя тот разговор за дверью и тревога, которая осталась после. Все слишком совпадает: нападение на меня, исчезновение отряда, смерть Коры. Хочется спросить прямо, но я понимаю, что если упомяну детали, он догадается, что я подслушивала.

— Адарис, — произношу осторожно, — как ты думаешь, может быть такое, что нападение на меня и исчезновение усмирителей как-то связаны? Вдруг все это не просто случайности? Уж очень много всего происходит одновременно.

Я смотрю на него, пытаясь уловить в его реакции хоть тень сомнения или подтверждения. Если это цепочка, если за этим кто-то стоит, значит, мы все здесь не просто пешки, а приманка или даже жертвы.

— Не думай об этом, Элария. Ты здесь под моей защитой, и пока я рядом, никто не сможет повторить то, что случилось тогда. Или Риан будет рядом, или я. Оставь эти страхи мне. Что касается усмирителей — я обещал, что разберусь. Даже если придется самому ехать в Арвалис и перерыть там каждый камень. Я дал слово.

Он чуть склоняет голову, будто взвешивает, стоит ли говорить дальше, но не добавляет ничего, лишь ждет, пока я переварю его слова.

Почему он делает для меня столько? Почему снова и снова защищает, хотя у него есть свои дела, свои причины рисковать? Ведь я для него — просто хладница, чужая, пусть и нужная. Я почти слышу, как эта мысль стучит у меня в висках, но все же выдыхаю:

— Почему ты так помогаешь мне?

Он почти улыбается, будто слышит этот вопрос в первый раз, хотя уверен, что думал над ним не раз.

— Я мог бы сказать, что это и в моих интересах, — говорит он, слегка пожимая плечами. — Мог бы заявить, что хочу вывести на чистую воду Хелмара, Дояну, весь этот Совет, который строит интриги за спиной у каждого из нас. В этом даже есть доля правды, мне действительно важно знать, что творится у меня за спиной. Но если я скажу, что это единственная причина… Я совру тебе, Элария.

Он замолкает, будто ищет правильные слова, но так и не продолжает объяснять, что движет им на самом деле. Я чувствую, что за этим молчанием есть что-то еще, неуловимое и личное.

Адарис снова берет в руки молот, проверяет баланс, будто возвращается к работе, но взгляд его все еще иногда возвращается ко мне, будто он все еще не закончил этот разговор внутри себя.

Я остаюсь рядом, не задаю больше вопросов. Все самое важное он уже сказал. Или почти сказал — настолько, насколько вообще способен быть откровенным.