Мы направляемся на Совет — первый после смерти короля на который нас пригласили, и меня не отпускает ощущение, будто мы идем в ловушку, которую Дояна и Хелмар расставили специально для нас. Адарис шагает уверенно, рука его слегка касается моей спины, когда мы поворачиваем за угол, и он выглядит так спокойно, будто идет на обычную прогулку по саду, а не в зал, где, по его же словам, кишат змеи.

— Что с тобой? — спрашивает он вдруг, замедляя шаг. — Только что была готова убить меня мечом, а теперь выглядишь, как будто готовишься к собственной казни.

— Я боюсь, что этот совет — ловушка, Адарис, — выдыхаю я, опуская взгляд. — Хелмар и Дояна хотят убрать тебя, чтобы Дариан сел на трон. Что, если они собираются подстроить, что-то? Попытаются убрать тебя. Нас.

— Не переживай, Элария, они не будут нападать при всех, — отвечает он, почти рассеянно, будто объясняет что-то очевидное. — Люди вроде Хелмара и Дояны предпочитают яд в темноте, а не бой на свету.

Я киваю, чувствуя, как его уверенность немного успокаивает.

Мы подходим к дверям зала Совета, стража расступается, и Адарис толкает створки сам, не дожидаясь помощи. Зал открывается перед нами: высокий сводчатый потолок, по центру стоит большой круглый стол из темного дерева, вокруг него расставлены кресла с резными спинками, а на стенах висят драконы с раскинутыми крыльями, будто готовы сорваться и разорвать любого, кто посмеет усомниться в их силе.

Советники уже здесь, лица строгие, за каждым стоит его хладница — их много, по одной на советника, и еще несколько усмирителей стоят у стен, готовые вмешаться.

Дариан сидит во главе стола. После смерти отца на его лице нет ни тени той мягкой улыбки, которой он встречал меня на обряде избрания. Глаза его смотрят прямо перед собой, но взгляд пустой, как будто он видит не стол, не людей, а что-то за ними — может, гроб, может, лицо отца в последний миг. Хелмар сидит справа от него, Дояна слева.

Я ловлю взгляд Арвеля Дарра, который стоит у дальней стены и тут же отворачиваюсь. Прошло уже две недели с того дня, когда он тащил меня в подземную камеру и бил ремнем, заставляя стоять лицом к стене, повторяя, что хладница не чувствует, не плачет и не убегает, что я должна быть послушной и докладывать ему обо всем, что касается Адариса. С тех пор я избегала его и не ходила по тем коридорам, где могла столкнуться с ним. Не хочу докладывать ему ничего об Адарисе, не хочу быть его глазами и ушами, потому что если он узнает о наших планах, о Сарене, о том, как Адарис учит меня мечу, отец использует это против меня или против него, а я не выдержу еще одного такого «урока смирения».

Адарис занимает место напротив брата, я встаю за его спиной, чуть левее, чтобы видеть его лицо и весь зал.

— Начинаем, — произносит советник Хелмар, поправляя бумаги на столе. — Перед тем, как обсудим престолонаследие, хладницы исполнят свой долг. Заберите лишнее, чтобы решения принимались чистым разумом.

Я напрягаюсь еще до того, как мы сделаем шаг. Это тот самый миг, о котором нам твердили в Ордонансе годами. Тот, ради которого нас ломали, вычищали, учили отличать одно от другого, будто эмоции — это зерно, которое нужно перебрать руками, оставив нужное и выбросив лишнее.

Хладницы поднимают руки почти одновременно. Движения отточенные, одинаковые до дрожи. Я чувствую, как в зале меняется воздух, становится плотнее, холоднее, словно каждый вдох начинает весить больше. Сейчас мы войдем в имфирион своих господ и начнем убирать лишнее: ярость, которая делает решения импульсивными, уберем первой, чтобы не было вспышек гнева за столом; радость или удовлетворение отрежем потому что они размягчают волю, делают человека сговорчивым, когда нужно быть твердым; страх и сомнения вычищим, чтобы не дрожали руки и не метались мысли; даже жалость заглушим, если она мешает принять жесткое решение. А оставим только то, что полезно: холодный расчет, логику, которая позволит видеть ходы наперед; решимость, чтобы не отступать. Это искусство — не сломать человека, а сделать его идеальным правителем или советником на время встречи.

Дариан кивает, и все начинается разом.

Эмоции текут ко всем нам одновременно, гнев, усталость, страх, подозрения, все это уходит, зал становится холоднее, разумы очищаются, и когда все заканчивается, хладницы отступают назад, а лица присутствующих становятся ровными.

— Совет созван, — продолжает Хелмар. — Король Ровен мертв, и трон пустует. Коронация должна пройти как можно скорее, чтобы избежать смуты. Вы, Принц Дариан, как официальный наследник, должны принять корону и обряд слияния с хладницей на балу Белой Совы, чтобы укрепить династию.

— Разумно будет объединить коронацию с обрядом слияния, Ваше Высочество, — поддерживает Дояна. — Это покажет единство династии и эридов, укрепит доверие народа. Совет поддержит вас, Ваше Высочество. Традиции требуют сильного короля, а с хладницей, слитой с вами, вы станете таким.

— Объединить, говорите? — вмешивается Адарис, и в зале сразу становится тише. — По древним уставам после слияния должно пройти не менее семи дней, прежде чем говорить о коронации. Одного обряда недостаточно. В эти дни связь должна устояться, войти в нужную форму, стать прочной, а не остаться формальностью.

Он чуть наклоняется вперед, кладет ладони на стол и обводит взглядом совет.

— Или вы торопитесь настолько, что готовы забыть правила, которые сами же призваны охранять, лишь бы посадить Дариана на трон как можно быстрее?

— Нет такого в правилах, — отвечает Хелмар после короткой паузы. Он поправляет край камзола, словно собирается с мыслями, и смотрит прямо на Адариса. — Уставы династии не требуют задержки после слияния. Коронация может пройти сразу, если наследник готов. Это не моя личная прихоть, а необходимость. Трон не должен пустовать, особенно теперь, когда слухи уже ползут по королевству и каждый день промедления делает их громче.

— Принц Адарис прав, — вмешивается Вейра. Женщина в бордовом одеянии поднимает взгляд от записей, перо замирает у нее между пальцами. — В хрониках Эрданов, том третий, раздел о престолонаследии, указано: «После слияния с тенью дается семь суток на укрепление связи, дабы корона не разорвала узы преждевременно». Мы не можем игнорировать это, иначе рискуем нарушить баланс.

Вейра права. Обряд всегда называли началом, а не завершением, первой точкой, после которой начинается настоящая работа. Слияние открывает связь, но не удерживает ее. Для этого нужно время, и оно измеряется не удобством двора, а телом и разумом хладницы. Обычно около семи дней. С каждым днем связь становится плотнее и вместе с этим хладница постепенно перестает улавливать чужие эмоции, потому что ее восприятие замыкается на одном человеке.

— Это устаревшее правило, — констатирует Хелмар. Он слегка выпрямляется и складывает руки перед собой, будто готов защищать сказанное. — Время изменилось, королевство на грани смуты. Если трон будет пустовать дальше, лорды провинций начнут сомневаться в династии, а соседи — пробовать границы. Мы и так ждем уже слишком долго из-за ваших традиций и не можем ждать еще семь дней из-за древней строки в книге.

— Советник прав, — добавляет Дояна, постукивая пальцем по столу. — Мы проверили отчеты с границ, и там уже фиксируют мелкие инциденты, которые могут перерасти в мятеж. Объединение обряда и коронации сэкономит время, покажет эффективность, и народ примет это как знак решимости.

— Вы имеете в виду тот самый инцидент, — спрашивает Адарис, откидываясь в кресле, — который начался еще до смерти короля? Тот, на который отправили усмирителей в Арвалис?

Он откидывается в кресле и кладет руку на подлокотник, взгляд его остается прикованным к Дояне, слишком внимательный для праздного вопроса.

— Я не понимаю, о чем вы говорите, принц, — отвечает Дояна. — В Арвалис никого не отправляли. По крайней мере, не по линии Совета и не с моим ведома. Такие вещи не проходят мимо меня, особенно если речь идет об усмирителях.

Адарис медленно переводит взгляд в сторону.

— Вейра, — обращается он к женщине, что ведет архив, — проверь записи. Если отряд выходил, это должно быть зафиксировано. Приказ был отдан еще до смерти короля, и он не мог исчезнуть сам по себе. Посмотри внимательно, не по верхам.

Вейра опускает глаза, подтягивает к себе папки и аккуратно разворачивает их на столе.

Я смотрю, как она перебирает бумаги, и ловлю себя на том, что не понимаю, какой ответ меня утешит. Мне будет легче знать, что их действительно отправили на обычный бунт, что это было грубо, поспешно, но понятно, и что Сарен просто не вернулся вовремя и еще вернется. Или легче станет от другого, от осознания, что все это было сделано тайно, без записей и приказов, потому что кому-то нужно было отправить усмирителей именно туда и именно так. Если никто не знает, если в этих записях пусто, то и я не узнаю, что с ним произошло на самом деле. Я чувствую, как это знание медленно сжимает изнутри тяжелым ожиданием, которое будет со мной долго, если Вейра сейчас поднимет глаза и скажет, что записей нет.

— Таких записей нет, — наконец произносит Вейра. — Я просмотрела все журналы выездов, приказы и сопроводительные листы за этот период. Ни одного упоминания об отправке усмирителей в Арвалис. Ни до смерти короля, ни после.

Она закрывает папку, кладет ладонь на обложку и поднимает взгляд, будто ставит точку в том, что нашла.

В зале на мгновение воцаряется тишина, и эта тишина давит сильнее любых слов. Я смотрю на стол и чувствую, как внутри все становится холодным и пустым одновременно. Значит, в бумагах их не было. Значит, если Сарен ушел, то ушел так, словно его никогда не существовало. И теперь я не узнаю, что с ним.

— Кто вам такое сказал, что усмирителей отправляли? — спрашиает Дояна. — Вас ввели в заблуждение. Такие вещи не делаются просто так. Целый отряд не может выйти без ведома Совета, без приказов и записей и просто исчезнуть в никуда. Это невозможно.

Она откидывается на спинку кресла и смотрит на него прямо, словно предлагает принять единственный разумный вывод.

У меня внутри все обрывается. Нет… Я сжимаю пальцы так сильно, что пальцы немеют, и только это удерживает меня на месте. Если я сейчас пошевелюсь, если скажу хоть слово, меня выдаст все сразу. Адарис подумает, что я солгала. Что я придумала это и выставила его перед Советом человеком, который бросается обвинениями без доказательств? Мысль бьет резко, и я стараюсь дышать ровно. Он ведь сделал это ради меня. Ради того, чтобы узнать правду.

Я смотрю на него и боюсь что он повернется ко мне и посмотрит в глаза, укажет на меня. Если он сейчас усомнится, если решит, что я ошиблась или, хуже того, что я намеренно подтолкнула его к этому разговору, все рассыплется. Я знаю правду, но у меня нет бумаги, нет строки в хрониках, нет ничего, кроме памяти о том, как Сарен говорил мне об этом. И именно это сейчас делает меня самой уязвимой в этом зале.

— Мне сообщил надежный источник, которому я доверяю, — отвечает Адарис. — Это не слухи и не домыслы. Я не стал бы поднимать этот вопрос перед Советом, если бы не был уверен, что отряд действительно вышел и не вернулся.

Он выпрямляется, кладет ладони на подлокотники и смотрит по сторонам, давая понять, что отступать не собирается.

В зале начинается движение. Кто-то меняет позу, кто-то наклоняется к соседу, но никто не перебивает сразу. Я чувствую, как напряжение растет, и снова ловлю себя на том, что уже держусь за спинку кресла, будто она может удержать меня на месте.

— Если вы говорите о доверии, — произносит Хелмар, — то вы должны понимать, насколько серьезное это обвинение. Вы утверждаете, что Совет либо не контролирует собственные решения, либо скрывает их. В обоих случаях это подрывает порядок.

Он складывает руки перед собой и смотрит на Адариса так, словно пытается измерить, насколько далеко тот готов зайти.

— Порядок подрывает не мой вопрос, — парирует Адарис. — Его подрывает исчезновение целого отряда и отсутствие любых следов этого решения. Если усмирителей не отправляли официально, значит, это сделали неофициально. А если не делали вовсе, тогда кто-то врет.

Он переводит взгляд на Дояну и задерживает его.

— И мне бы хотелось понять, кто именно.

Я сжимаю пальцы сильнее и думаю о том, как Адарис сказал «надежный источник». Значит, он уверен. Значит, он не думает, что я выставила его дураком.

— Я проведу проверку, — произносит Дояна, — если отряд действительно выходил без оформления, мы это выясним и поднимем все цепочки приказов. Но сейчас нам нужно вернуться к основному вопросу.

Она слегка наклоняется вперед, взгляд ее становится собраннее.

— Коронация не может ждать. Королевству нужен устойчивый центр власти, а не бесконечные отступления и подозрения.

— Раз уж вы заговорили о порядке, — перебирает ее Адарис, чуть подаваясь вперед, — давайте посмотрим, что у вас происходит с этим самым порядком прямо сейчас.

Он не повышает голоса, просто поднимает руку и делает короткий знак в сторону дверей, не глядя туда.

Я чувствую, как сердце мое замирает, когда в зал входит Риан, таща за руку ту самую девушку, что напала на меня — лицо ее бледное, глаза красные от слез, платье порвано, и она еле идет, спотыкаясь на каждом шагу.

— Пару дней назад она напала на мою хладницу прямо в коридоре замка. — Адарис указывает на девушку пальцем, и Риан толкает ее вперед, заставляя упасть на колени перед столом. — Она ударила ее камнем по голове. Потом вытащила нож и попыталась убить.

Не могу не заметить, как на его слова отец резко дергается в мою сторону. Это движение короткое, почти неконтролируемое. Его взгляд впивается в меня так, будто он на миг забыл, где находится.

— Эта служанка кричала о ненависти к эридам, — продолжает Адарис, переводя взгляд с одного лица на другое. — О том, что эриды забирают у людей чувства, делают нас пустыми. Кричала так, будто повторяла заученные слова, а не выдумывала их на месте. И вот тут у меня вопрос, — обращается Адарис к Дариану, который все это время сидел молча. — Это и есть тот порядок, за который ты отвечаешь, как регент? Когда в коридорах дворца пытаются убить хладницу, а ты сидишь здесь и даже не знаешь, что у тебя под носом происходит?

Он смотрит прямо на брата, без улыбки, будто перечисляет очевидные вещи.

Дариан поднимает голову. Его лицо остается спокойным, но пальцы на столе сжимаются.

— Если подобное произошло и до меня это не донесли, значит, информация была скрыта, — говорит он в ответ. — Я не могу отвечать за то, что мне намеренно не сообщают.

— Вот именно, — сразу подхватывает Адарис. — Тебе не сообщают. В твоем собственном замке.

Он делает короткий жест в сторону, указывая на служанку.

— Нападение. Камень. Нож. Крики о ненависти к эридам. А регент — не в курсе. Это не мелкая оплошность, Дариан. Это провал.

Он делает короткую паузу.

— И вот что самое интересное. — Он останавливается и переводит взгляд на Дояну. — Я доложил об этом вам Дояна, сразу после нападения, и у вас было достаточно времени, чтобы передать эту информацию. Это должно было быть сделано еще три дня назад, а не всплывать сейчас, в зале Совета.

Он замолкает, давая словам осесть.

— Я уже допросил эту девушку, — добавляет он, вновь указывая на служанку, все еще стоящую на коленях. — Она призналась, что действовала не по собственной воле и получила прямой приказ. Имя она назвать отказалась, потому что ей ясно дали понять, что за это расплатится ее семья, оставшаяся по ту сторону замка. Ей запрещено покидать замок, а значит, человек, с большой вероятностью находится сейчас в этом зале и сидит за этим столом, делая вид, что обсуждает порядок и коронацию.

В зале воцаряется тяжелая тишина. Я вижу, как Дариан меняет позу, как его взгляд скользит по лицам уже не как у наследника, уверенного в своей поддержке, а как у человека, который внезапно понял, что доверять здесь больше некому. Дояна остается неподвижной, слишком собранной, и от этого становится ясно, что этот разговор зашел туда, куда никто из них не собирался идти.

— Это очень удобное объяснение, — вмешивается Хелмар, складывая руки на столе. — Вы привели сюда напуганную служанку, подвергли ее жесткому допросу, и теперь хотите, чтобы мы поверили, что ее слова — это истина. В таком состоянии любой скажет то, что от него требуют.

Он чуть наклоняет голову и смотрит на девушку, будто видит ее впервые.

— Гораздо вероятнее, что вы просто запугали ее, и она сказала, что действовала по приказу, потому что это выглядело для нее меньшим злом, чем признаться в собственных побуждениях.

— Интересно, — откликается Адарис и поднимается со своего места. Он выходит из-за стола и медленно идет вдоль ряда. — Вы говорите о жестокости допроса так уверенно, будто вас больше волнует состояние нападавшей, чем жизнь той, кого она пыталась убить.

Он останавливается и переводит взгляд с Хелмара на остальных.

— Но больше всего меня поражает другое, — продолжает он, делая еще шаг. — Вас не смущает, что в вашем замке едва не убили хладницу. Вас не смущает, что исчезают отряды усмирителей. Вас не смущает, что записи пропадают. Единственное, что вызывает у вас возражения, — это форма допроса.

Он разворачивается к столу целиком, словно подводя черту.

— Это многое говорит о ваших приоритетах.

Я замечаю, как Дариан выпрямляется в кресле и переводит взгляд на служанку, все еще стоящую на коленях, с опущенной головой и трясущимися плечами.

— Посмотри на меня, — просит он, наклоняясь вперед. — Если ты скажешь правду, я лично займусь тем, чтобы найти твою семью и обеспечить им защиту. Ты знаешь, что я могу это сделать. Никто не посмеет к ним приблизиться.

Девушка всхлипывает, поднимает глаза и смотрит на него долго, слишком долго, словно пытается разглядеть за словами то, что скрыто под ними. Ее губы дрожат, дыхание сбивается.

— Я… — начинает она и замирает.

Ее взгляд на мгновение скользит по залу, цепляясь за лица, за стол, за камень под коленями, и возвращается к Дариану. Потом она резко дергается в сторону, выхватывает нож из пояса Риана и в следующее мгновение вонзает лезвие себе в горло. Кровь хлещет яркой струей, она тихо хрипит, глаза стекленеют, и она падает лицом вниз с глухим стуком, кровь растекается лужей под столом.

— Инцидент требует записи, — равнодушно произносит, Вейра перелистывая страницу в записях.

Я поднимаю взгляд на Дарина. Он смотрит на девушку всего секунду. Лицо спокойное, почти неподвижное, будто он уже закрыл внутри эту сцену и поставил ее в ряд с другими событиями дня. Советники вокруг держатся холодно и собранно, кто-то уже отводит глаза, кто-то смотрит на Вейру, ожидая следующего указания.

И среди этого равнодушия я вдруг чувствую другое.

Из-под ровного слоя хлада на мгновение пробивается тонкая волна имфириона. Она почти незаметная и тут же исчезает, будто кто-то прижимает ее глубже усилием воли. В нем отчётливо ощущается сожаление.

— Инцидент зафиксирован, — осведомляет Вейра ровным тоном, откладывая перо в сторону. — Тело убрать, пол вымыть.

Стража входит, поднимает тело девушки за руки и ноги, кровь капает на пол, оставляя след, и они уносят ее молча.

Все продолжают сидеть так, как будто ничего не случилось

— Ее действие доказывает, что она действовала под приказом, — Адарис кивает на лужу крови, не отводя глаз от Хелмара, который сидит напротив. — Она предпочла смерть, чтобы не назвать имя. Кто-то здесь заплатил за ее молчание или запугал так, что даже нож был лучше. И ее смерть не отменяет того, что она напала на мою хладницу, резала ножом, била камнем, и если это часть плана сеять ненависть против эридов, то виновный ответит, даже если мне придется допросить весь замок.

— Это серьезное обвинение, принц Адарис. Нападение на хладницу — преступление, и Совет, разумеется, разберется. Но связывать это с обсуждением престола и границы — значит смешивать личное с государственным. Сейчас нам важно сохранить порядок и не поддаваться эмоциям.

Адарис чуть наклоняет голову, уголок губ дергается.

— Забавно слышать слово «эмоции» от людей, которые только что позволили их вырезать из себя, чтобы принимать решения. Это не личное, Хелмар. Это вопрос контроля. Если в коридорах дворца можно спокойно напасть с ножом, значит, власть уже трещит. И не важно, на чьей голове корона. Я не собираюсь устраивать здесь бойню, — добавляет он почти лениво. — Но я найду того, кто отдал приказ. И когда найду… — он чуть улыбается, но улыбка не доходит до глаз, — … вы знаете на что я способен.

Я перевожу взгляд на Дариана. Он смотрит перед собой и словно не видит ни Хелмара, ни Адариса, ни нас. Принц и до этого почти не говорил, молчал, слушал, держал лицо, как держат щит. Сейчас он выглядит бледнее обычного, и это заметно даже при холодном свете зала. Он на секунду прижимает руку к губам, будто проверяет дыхание и я ловлю это движение, догадываясь, что смерть девушки задела его сильнее, чем он готов показать.

— Совет окончен, — неожиданно резко говорит он, убирая руку от лица. — Мы продолжим позже, когда будут собраны все данные и когда зал перестанет быть местом, где умирают люди.

В зале повисает пауза. Хелмар явно собирается возразить, но Дариан поднимает руку, останавливая его.

— Я сказал, что все окончено, — добавляет он. — Это не просьба. Это решение.

Я чувствую, как напряжение немного ослабевает, словно туго натянутую струну наконец отпустили. Стража у дверей выпрямляется, советники начинают подниматься со своих мест. Кто-то отводит взгляд, кто-то смотрит на пятно на полу, которое слуги уже начали смывать.

Адарис поворачивается ко мне, его пальцы касаются моего локтя почти незаметно.

— Идем, Элария.

Мы выходим из зала, и воздух в коридоре кажется легче, без той тяжести, что висела внутри, хотя запах крови все еще преследует меня, пропитывая одежду.

— Принц Адарис, — доносится голос Арвеля Дарра со стороны зала.

Я замираю на полшага. Тело реагирует раньше мыслей. В груди стягивается, плечи сами напрягаются, и я уже знаю, что будет дальше, даже если он еще не сказал ни слова. Сейчас он потребует меня. Сейчас начнет говорить о дисциплине, о позоре, о том, что я снова оказалась в центре человеческого конфликта. Скажет, что это моя вина, потому что хладница должна быть тенью, а не причиной шума. И дальше все пойдет так, как всегда.

Адарис останавливается тоже. Он не отпускает мой локоть. Поворачивается медленно, закрывая меня собой, и делает шаг вперед, так что я оказываюсь чуть за его плечом.

— Что вам нужно, Арвель Дарр. Совет окончен.

Арвель делает шаг и останавливается напротив нас. Его лицо спокойное, собранное, будто он только что не стоял в том зале и не видел кровь на камне.

— Мне необходимо поговорить с Эларией, — требует он. — Немедленно. Это касается ее поведения и ее безопасности.

У меня внутри все холодеет. Я машинально сжимаю пальцы, и ногти впиваются в ладонь. Поведение. Безопасность. Эти слова звучат слишком знакомо.

— Нет, — отвечает Адарис сразу. — Элария нужна мне прямо сейчас.

— Это семейный вопрос, — продолжает Арвель, и его тяжелый взгляд скользит мимо Адариса ко мне. — Она моя дочь, и я отвечаю за ее дисциплину. После произошедшего мне необходимо привести ее в порядок и убедиться, что она понимает последствия своего поведения.

Привести в порядок. Эти слова звучат так, будто я снова стою лицом к холодной стене и считаю удары, стараясь не издать ни звука.

— Последствия какого поведения вы имеете в виду, Арвель Дарр? Того, что на нее напали в коридоре замка, или того, что она выжила после удара камнем и ножа. Может быть, вы говорите о том, что она молчала на Совете и не вмешивалась туда, где решают люди. Или о том, что она выполнила свой долг и осталась на ногах, когда вокруг пролилась кровь.

Он делает шаг вперед, сокращая расстояние.

— Объясните, пожалуйста, — продолжает Адарис. — Какое именно ее поведение требует приведения в порядок. И каким образом вы собираетесь это делать.

Арвель смотрит на него несколько секунд, не сразу отвечая. Его взгляд снова тянется ко мне, будто он проверяет, слушаю ли я, но Адарис стоит слишком близко, и смотреть приходится через него.

— Я говорю о том, что она снова оказалась в центре человеческого конфликта, — отвечает Арвель. — О том, что вокруг нее пролилась кровь, что ее имя звучало в зале Совета, и что из-за нее пришлось прерывать обсуждение государственных вопросов. Хладница не должна быть причиной шума, страхов и решений.

— Вы правда считаете, что Элария отвечает за то, что человек решил напасть на нее? Вы сейчас говорите о последствиях так, словно она вышла из строя по собственной воле. На нее напали. Ее пытались убить. А теперь вы предлагаете наказать ее за то, что она выжила и оказалась рядом, когда вскрылась гниль, которую вы предпочитали не замечать.

Он делает еще шаг вперед, и между ними почти не остается воздуха.

— Если для вас это и есть нарушение дисциплины, — продолжает он, — то у нас с вами совершенно разное понимание долга. И я не позволю вам превращать ее в удобную причину, чтобы сохранить видимость порядка. Элария останется со мной. Если вам нужно обсудить порядок, дисциплину или границы допустимого, вы можете обсуждать это со мной. Прямо. Без нее.

Он чуть поворачивает голову, и я чувствую это движение, хотя он на меня не смотрит.

— А сейчас мы уходим.

Он разворачивается, не дожидаясь ответа. Его ладонь ложится мне на спину, и этого жеста достаточно, чтобы я сделала шаг вместе с ним. Потом еще один. Мы идем по коридору, и звуки зала Совета остаются позади, будто дверь закрылась не только за спинами, но и внутри меня.

Адарис удивляет все больше. Он вступился за меня. Не перед советником, не перед посторонними людьми, а перед моим отцом. Перед человеком, от которого я с детства училась ждать боли и наказания, а не защиты. Это было неожиданно.

Поднимаю взгляд на его спину и ловлю себя на том, что больше не жду удара за каждым поворотом. Сегодня его не будет. И, может быть, именно это пугает меня сильнее всего и одновременно дает надежду, о которой я стараюсь не думать вслух.