Мира суетится, ставит кувшин с водой, достает чистые полотенца из шкафа, глаза ее полны вины и тревоги.

Дверь открывается без стука, и в комнату входит пожилая женщина. Волосы ее, совершенно седые и собраны в тугой, аккуратный пучок на затылке. Лицо широкое, морщинистое, но удивительно спокойное, а глаза — выцветшие от времени, смотрят с такой добротой, что от одного этого взгляда хочется опустить голову и замереть. За ней следует фигурка Вивиан, она тянет лекаря за рукав, жестами показывая на меня, и я вижу, как она волнуется и боится за меня.

— Я Хельма, — представляется женщина низким, но теплым голосом, подходя ближе и ставя сумку на стол. — Принц Адарис срочно послал меня. Давай посмотрю, девочка, не бойся, я не кусаюсь, только лечу, и руки у меня легкие, заживет быстро.

Вивиан кивает мне ободряюще, жестами показывает «все хорошо», и садится в уголке на стул.

Мира начинает суетиться еще сильнее. Она подает чистую ткань, наливает воду в миску, ставит рядом мазь, которую Хельма достает из сумки, бормочет извинения, но лекарь только машет рукой, улыбаясь уголком рта.

— Не суетись, милая, — бормочет она, садясь рядом со мной на кровать и осторожно беря меня за подбородок, поворачивая голову, чтобы осмотреть затылок. — Я видела и хуже. Роды принимала, раны с войны зашивала, детей от лихорадки вытаскивала.

Она осторожно раздвигает волосы на затылке, пальцы прохладные, и я морщусь от боли — рана жжет, кровь запеклась коркой, но при прикосновении снова течет.

— Глубокая, но не до кости, — заключает Хельма. — Камень был тяжелый, но череп цел — повезло, могло быть хуже. Теперь плечо покажи.

Я стягиваю хартан с плеча, морщусь сильнее. Вивиан подходит ближе, жестами показывает «больно?», глаза полны этой детской тревоги, и я киваю слабо, улыбаясь, чтобы успокоить.

Мира подает миску с водой, Хельма смачивает ткань, осторожно промывает рану на голове, потом на плече.

— Мазь с огневицей, — бормочет лекарь, доставая баночку с густой, желтой пастой. — Заживит быстро и не даст воспалиться.

Вивиан смотрит на мазь, глаза ее темнеют, она отводит взгляд, жестами показывает «плохо», но Хельма гладит ее мягко по голове.

— Не бойся, милая. В мази сок разбавленный, безопасный.

Вивиан кивает, садится обратно, но глаза ее все еще тревожные.

Хельма наносит мазь на раны, жжение сначала усиливается, потом уходит, оставляя прохладу, и я выдыхаю облегченно, хотя голова все еще кружится.

— Теперь забинтуем, чтобы все держалось на месте, — бормочет она себе под нос, доставая из сумки лоскут ткани с легким ароматом лаванды. — Сначала голову, девочка. Не вертись, сиди спокойно.

Я киваю, стараясь не двигаться. Хельма накладывает мазь еще раз, тонким слоем, а потом начинают оборачивать ткань вокруг моей головы.

— Принц Адарис… он беспокоился, когда посылал меня, — бормочет Хельма, делая последний виток и затягивая узелок у виска. — Не часто я вижу его таким. Почти никогда.

Я смотрю на нее, удивляясь этой теплоте в голосе, когда она говорит об Адарисе.

— Вы… давно его знаете?

Хельма кивает, не отрываясь от работы: она берёт второй лоскут ткани и переходит к плечу.

— Давно, девочка. Я принимала роды у королевы Лиоры. В ту ночь, когда близнецы появились на свет. Дариан первым родился, кричал громко, был здоровый, а Адарис вторым — тихий, но сильный, будто уже тогда знал, что его ждет. Королева… она увидела его, второго, и отвернулась, назвала проклятым, сказала, что одного наследника достаточно, что второй принесет только беды. Король Ровен решил скрыть его, объявил только Дариана, а Адариса сначала отдали мне на воспитание, потом передали другой няне. Королева никогда не принимала его, даже смотреть не хотела, а Дариан рос в свете, любимый, мягкий, потому что знал — он один, он наследник. А Адарис… он видел это, чувствовал, и эта боль сделала его жестоким. Он не монстр от рождения, девочка, он стал таким, потому что мир сделал его тенью, а тени всегда темные.

Я слушаю, чувствуя, как внутри все холодеет и теплеет одновременно — Адарис, отвергнутый матерью, скрытый отцом, воспитанный как оружие, и эта его музыка… эта печаль в нотах — не маска, а правда, которую он прячет.

Хельма заканчивает бинтовать плечо, легко похлопывает меня по здоровой руке, и только тогда выпрямляется, вытирая руки о чистое полотенце, которое Мира уже держит наготове.

— Спасибо, что рассказали, — шепчу я искренне. — Это… многое объясняет.

Хельма кивает, собирает сумку.

— Береги себя, девочка. И его тоже. Адарис не показывает, но он нуждается в той, кто увидит в нем свет. Вивиан, пошли, оставим ее отдыхать.

Девочка кивает, подходит ко мне, жестами показывает «выздоравливай». Как только дверь за ними закрывается, Мира подходит ближе, берет порванный плащ с пола, складывает его аккуратно, хотя ткань в крови и грязи.

— Госпожа, вам нужно отдохнуть. — Она ставит плащ на полку, подходит и наливает воду в стакан, протягивает мне. — Выпейте, это поможет. Я добавила мелиссы, чтобы успокоить нервы. Вы такая бледная.

Я беру стакан, чувствуя, как тело ноет от ушибов, пальцы дрожат, вода прохладная, с легкой горечью трав. Делаю глоток, ставлю стакан на столик, и смотрю на Миру, которая все еще стоит, не зная, куда девать руки.

— Спасибо. Ты права, мне нужно отдохнуть. Иди Мира. Я… я хочу побыть одна.

Она неохотно кивает, бормочет что-то о компрессе на ночь и выходит, дверь за ней закрывается с мягким щелчком, оставляя меня в комнате с дрожащим светом лампы и с горьким запахом огневицы, который все еще висит в воздухе.

Я медленно поднимаюсь с края кровати, подхожу к зеркалу, опираясь на столик, чтобы не упасть. В отражении вижу себя — бледную, с усталыми глазами, высохшими губами. Рана пульсирует, но это не самое плохое. Самое плохое — слова Хельмы, которые эхом отдаются в голове, не давая покоя.

Адарис… отвергнутый с рождения, скрытый, как ошибка, которую нельзя показывать. Королева отвернулась от него, король использовал как оружие, брат рос в любви и заботе. И эта боль… она выковала из него того, кем он стал — холодного, жестокого, с маской, под которой прячется раненый мальчик, так и не узнавший материнской ласки.

И его музыка… те ноты, что лились из рояля, — они были отчаянным криком, которого одинокий принц никогда не издаст вслух.

* * *

Едва я успеваю надеть сорочку, как дверь вдруг с грохотом распахивается, ударяясь о стену, и Адарис врывается внутрь. Он сжимает девушку за шею — той самой служанки, которая напала на меня, лицо ее перекошено от боли и страха, слезы текут по щекам, платье порвано, она бьется слабо, но он толкает ее в спину с такой силой, что она падает на колени передо мной.

— На колени, — рычит он, голос низкий, полный этой холодной ярости, которая бьет волной его имфириона. Он подходит к ней, дергает за волосы вверх, чтобы она смотрела на меня снизу, глаза ее полны ужаса. — Смотри на ту, кого ты посмела тронуть камнем и ножом, резать, как животное, и проси прощения, пока я не сломал тебе шею за эту дерзость, медленно, чтобы ты почувствовала каждую секунду.

Девушка громко всхлипывает, тело ее дрожит, слезы капают на пол, лицо искажено болью в смешанной с отчаянием.

— Простите… — хрипит она наконец. — Простите, госпожа… я не хотела… простите!

Адарис холодно смотрит на нее сверху вниз, дергает волосы сильнее, так, что она вскрикивает.

— Не хотела? — шипит он, рука его поднимается, хватает ее запястье, выворачивает резко, сустав хрустит, ее тело изгибается от боли. — Ты бросила камень в голову моей хладнице, резала ножом, хотела убить и говоришь «не хотела»? Проси прощения как следует!

Девушка рыдает громче, тело бьется в его хватке, слезы на лице, но она хрипит сквозь боль.

— Простите… пожалуйста… простите меня… я не хотела… отпустите… я больше не буду… клянусь… простите!

Адарис смотрит на нее секунду, глаза темнеют сильнее, рука на запястье сжимается, она визжит, тело корчится на полу.

— Кто приказал тебе? — требует он. — Кто подослал? Или ты сама решила поиграть в героиню? Говори, или я сломаю твою руку прямо сейчас, а потом вторую, и ты будешь ползать, умоляя о смерти.

Девушка отчаянно мотает головой, губы сжимаются в упрямую линию.

— Никто… никто не приказывал… Это я… вы все… проклятые…

Ее слова повисают в воздухе, и я чувствую, как в Адарисе вспыхивает что-то страшное — его имфирион взвивается вихрем, тьма в глазах становится бездонной. Я вижу, как его губы кривятся в зверином оскале, ярость переполняет его, и в этот миг он кажется готовым разорвать ее на части прямо здесь, не раздумывая. Сердце мое колотится — я обязана вмешаться, погасить этот гнев, сказать что-то, чтобы остановить. Я открываю рот, чтобы произнести его имя, но в этот момент глаза Адариса встречаются с моими и в них на миг что-то меняется. Все его тело напрягается, ярость в глазах сменяется растерянностью. Он моргает и резко отбрасывает девушку в сторону, словно она грязь, которую он случайно задел.

— Я не трону тебя сейчас, — произносит он тихо, — только потому что моя хладница здесь — она видит, и я не хочу пачкать ее глаза твоей кровью больше, чем уже есть. Но позже, в темнице, ты расскажешь мне все. Кто побудил тебя на это и для чего. Я вытяну из тебя каждое слово, каждый приказ, заставлю тебя говорить медленно, час за часом, пока не сломаешься и не выплюнешь правду.

Девушка поднимает голову, глаза ее полны ужаса, но она не отвечает — только дрожит еще сильнее, прижимая больную руку к груди.

— Риан! — кричит Адарис в дверь. — Отведи эту тварь обратно в темницу и свяжи покрепче.

Дверь распахивается мгновенно, внутрь входит капитан, он хватает девушку под локоть, рывком поднимая на ноги. Она не сопротивляется, лишь тихо хнычет, пока он волочит ее прочь, дверь закрывается за ними с тяжелым стуком, и в комнате повисает тишина, такая густая, что я слышу свое собственное дыхание.

Я смотрю на Адариса и пытаюсь уложить в голове то, что только что произошло. Не понимаю, что именно толкало его. Это была жажда власти, привычка ломать и подчинять, или желание наказать за боль, причиненную мне. Но в его эмоциях не было азарта, не было игры, не было удовольствия. Там была только злость, как злятся, когда что-то важное задевают слишком близко. Я не знаю, как относиться к такой форме его защиты. Во мне все путается, мысли цепляются друг за друга и не складываются в одно чувство. С одной стороны, это было грубо и страшно, слишком близко к той грани, за которой уже нет возврата. Я видела, как легко он мог перейти ее, и от этого по спине до сих пор идет холод.

С другой стороны, внутри вдруг появляется непривычное тепло. Наверно потому что никто и никогда не защищал меня, не заступался, не считал, что за мою боль стоит отвечать. Отец бил за слабость, наставницы ломали за вопросы, а он готов сломать весь замок за мою рану, и от этого внутри все путается, страх смешивается с этой странной благодарностью, которую я сейчас ненавижу в себе.

Адарис стоит неподвижно, боком ко мне, и я вижу, как он сжимает кулаки, пытаясь унять остатки этой злости.

— Ты… в порядке? — спрашивает он, поднимая на меня взгляд. — Она не тронет тебя больше. Никто не тронет, обещаю.

— Это было не обязательно, — шепчу я. — Не обязательно было тащить ее сюда, заставлять просить прощения на коленях, ломать ее передо мной. Она напала, да, но стража уже увела ее, наказала бы, а ты… ты сделал это для меня, но это было слишком, Адарис, слишком жестоко, даже для тебя.

— Ты думаешь, это было слишком? Она тронула тебя ножом, Элария, хотела убить и ты говоришь «не обязательно»? Я сделал это не для развлечения, не для того, чтобы ты увидела мою жестокость — я сделал это, чтобы она запомнила цену, чтобы каждый в этом замке знал, что касание тебя — это смерть, медленная и болезненная. И я не позволю никому думать, что можно тронуть и уйти без наказания. Это не жестокость, это то, что делает тебя неприкосновенной в этом гнезде змей.

Я чувствую, как его слова оседают внутри теплым грузом, но в то же время они будят во мне тревогу, которая не уходит с тех пор, как я услышала тот разговор в коридоре.

— Адарис, я должна тебе кое-что рассказать, — начинаю осторожно. — Это касается Хелмара и Дояны.

Он замирает, брови чуть сдвигаются.

— Говори, Элария. Что ты хочешь мне рассказать?

— В коридоре… сегодня перед нападением. Я шла и вдруг услышала их разговор. Они говорили о троне, о том, что Дариан должен сесть на него любой ценой. Что ты… что ты угроза, которую нужно убрать. Они боятся тебя, Адарис. Боятся, что ты заявишь права, и готовы на все, чтобы остановить.

Адарис резко отворачивается, отходит к окну, и я замечаю, как его руки сжимаются в кулак.

— Ты подслушивала, Элария, — произносит он с ноткой упрека, но без настоящего гнева. — Рисковала собой ради этого. Хелмар и Дояна — змеи. Я знал, что они не сдадутся просто так. Но ты… ты не должна была рисковать. Если бы они увидели тебя, если бы заподозрили… — он замолкает, взгляд его становится тяжелее. — Ты и так уже пострадала сегодня. Из-за глупой девки, которая решила отыграться на тебе. А если бы это были они? Если бы нож был в их руках?

— Я не нарочно подслушивала, — отвечаю быстро. — Просто шла, и они появились. Я спряталась, потому что… потому что так получилось. Они еще сказали… сказали, что следят за мной. Что если я стану проблемой, если передам тебе что-то… устранят.

— Хелмар всегда был змеей, Дояна — его клыками. Я уверен, что это они отравили отца, чтобы убрать его и посадить Дариана, как марионетку, которую легко дергать за нитки. Но они просчитались — я не дам им времени на следующий удар. Они не тронут тебя, — произносит он твердо. — Слышишь? Никто не тронет.

Я смотрю на него, на эти сжатые кулаки у окна, и думаю: он уже в который раз за сегодня твердит о защите, о том, что никто не тронет меня, и это звучит искренне, но воспоминание о том, как он прижимал меня к парапету, как шептал о власти и о том, как ему нравится видеть мою борьбу, мою сдачу, не складываются в общую картину.

— Ты говоришь, что не позволишь никому тронуть меня, но на башне… помнишь, что ты сказал тогда? Перед тем, как… я чуть не упала. Ты говорил, что тебе нравится моя борьба, что ты наслаждаешься, когда я сопротивляюсь. Что это часть игры, часть власти, которую ты держишь надо мной. Что даже если я сломаюсь это будет твоим удовольствием. А теперь… теперь ты заботишься? Злишься на ту девушку, лечишь меня, обещаешь защиту. Это слишком… слишком много заботы для того, кто говорил, что хочет видеть, как я ломаюсь.

Я замолкаю, глядя ему в спину, и чувствую, как его имфирион чуть вспыхивает — не жаром ярости, а чем-то другим, почти уязвимым, что он тут же прячет глубже. Сейчас он не усмехается, как обычно, когда я задеваю его за живое, а просто стоит, позволяя тишине растянуться между нами.

— Помню, — произносит он наконец. — Каждое слово помню, Элария.

Адарис отходит от окна, поворачивается ко мне, и я вижу в его глазах какое-то сопротивление, словно он взвешивает каждое слово, решает, стоит ли открывать эту дверь в свою душу, которую так долго держал под замком. Он делает шаг ближе, рука его замирает в воздухе, будто хочет коснуться меня, но в последний миг опускается, сжимаясь в кулак у бедра.

— Ты была права тогда. — Он делает паузу и выдыхает сквозь зубы. — Я хочу, чтобы все считали меня плохим. Так проще жить. Если все боятся тебя, никто не полезет в душу, не увидит слабости, которую можно использовать.

Я стою, не отрывая глаз от его сжатого кулака, и думаю: вот оно, то мгновение, когда его броня дает трещину, и он признает мою правоту, потому что устал от этой маски, которую носит всю жизнь.

— Я могу не сдерживаться иногда, проявлять жестокость. Но я не убийца, Элария. Когда я увидел, как ты падаешь с той башни, понял, что ты могла погибнуть из-за моей несдержанности, я осознал, что не могу продолжать жить так.

Его пальцы касаются моей руки, осторожно скользят по запястью вверх, как будто он боится спугнуть меня этим доверием, которое редко показывает.

— Я не думал, что когда-то смогу сказать такое кому-то, но с тобой… с тобой все иначе. Я чувствую, что тебе могу довериться, открыться, не боясь, что ты используешь это против меня. И хочу, чтобы ты доверяла мне так же — не как хладница господину, а как… как равная.

Я отстраняюсь чуть, но руку не отрываю, сжимаю его пальцы в ответ чуть сильнее, чтобы он почувствовал мою неуверенность. Хочется отвернуться от него за эти качели, в которые он меня вогнал, словно можно шептать о ломке, о наслаждении от моей боли, а потом вдруг перевернуться и говорить о сожалении, о доверии, как ни в чем не бывало. Но вспоминаю слова Хельмы, о том, как Адариса отвергли с рождения, спрятали, как ошибку, и понимаю, что не могу… просто не могу сейчас отвернуться от него. Он стоит здесь, уязвимый, как никогда, ища во мне опору, которую, наверное, никогда не знал, и, может, я должна дать ему этот шанс, чтобы увидеть, изменится ли он на деле, или это просто еще один слой его маски.

— Я готова простить тебя за все, Адарис. Если ты действительно сожалеешь и хочешь, чтобы я доверяла тебе как равному, то выполни одну мою просьбу.

Адарис замирает и я вижу, как в его глазах появляется интерес, словно он уже готов выполнить все, о чем бы я ни попросила.

— Я выполню. Только скажи, и я сделаю это.

Его пальцы переплетаются с моими крепче, и я чувствую, как его тепло просачивается в меня, разгоняя холод страха, но внутри все равно буря.

Как сказать ему о Сарене? Он думает, что я просто попрошу о чем-то простом, о книге например, а я вот-вот упомяну другого мужчину, того, кто обещал мне свободу, море, жизнь за этими стенами. Боюсь, что Адарис разожмет руку, оттолкнет меня, и эта близость, которую я только начала чувствовать от него, рассыплется, как песок. Но если не скажу сейчас, то когда?

Он смотрит выжидающе, и я вижу, как его брови чуть хмурятся от нетерпения, а пальцы на моей ладони сжимаются, будто подгоняя. Вдыхаю глубже, собирая слова в кулак, и наконец выдыхаю их.

— Ты… ты можешь разузнать об одном эриде? Для меня. Это важно. Его зовут Сарен. Он усмиритель, служил в казармах Ордонанса, но его отправили на границу, в Арвалис. Говорили о бунте там, о солдатах, которые примкнули к мятежникам. Я… я давно не знаю ничего о нем.

Произношу это быстро, слова вылетают одно за другим, как будто если замедлюсь, то потеряю смелость, и все время слежу за его реакцией. Уже думаю, что он сейчас просто отшвырнет меня с такими просьбами, отвернется и скажет, что я не стою его времени, но его взгляд опускается на наши переплетенные пальцы, потом поднимается ко мне, и я вижу, как морщинка между бровями углубляется, а губы сжимаются в тонкую линию.

— Бунта в Арвалисе нет, Элария, — произносит он наконец, с ноткой удивления, которое прорывается сквозь его обычную уверенность. Он моргает, будто сам не верит тому, что говорит. — Нет бунта. Не было. Я бы знал. Граница спокойна уже месяцы. Никаких мятежей, никаких солдат, примкнувших к бунтовщикам.

Пол уходит из-под ног. Мир качается, как на той башне, когда парапет крошился за спиной, и я хватаюсь за его руку, чтобы не упасть, хотя стою на твердом полу. Сарен… Он ушел по ложному приказу. Кто-то отправил его туда нарочно, зная, что бунта нет. Чтобы убрать? Виель, которую он хранил под замком, море, которое он обещал показать… Все это… и он, возможно, уже… нет, нет, не думать об этом. Не надо…

— Ты уверен? — шепчу я, голос срывается, рука моя невольно сжимается на его рубахе, пальцы впиваются в ткань. — Точно уверен? Сарен… он не мог мне соврать. Он сказал, что бунт, что усмирителей вызывают срочно, на подавление. Если бунта нет… значит, кто-то вызвал эридов-усмирителей специально. Для чего? Кому это надо?

— Узнаю. Для тебя — узнаю. Кто отдал приказ, кто солгал о бунте, и куда именно отправили твоего… Сарена.

— А как же Дояна и Хелмар? — добавляю я. — Они будут следить за мной. За тобой. Они сказали… сказали, что если я стану проблемой, если передам тебе что-то важное…

— Они не тронут тебя, — отрезает Адарис. — Я поставлю у твоей двери Риана и предупрежу своих людей, чтобы следили за каждым их шагом.

Я смотрю на него, на эту твердость в глазах, которая раньше пугала, а теперь заставляет меня задуматься. Адарис единственный в этом замке, кто реально может помочь разобраться с Сареном, потому что у него есть связи, и если он правда выполнит обещание, то, может, это и есть тот настоящий Адарис, который прячется под слоями ярости, а не просто слова, чтобы меня удержать.

Наверно это шаг, маленький, но важный, Адарис не отмахнулся, не усмехнулся, как раньше, а принял мою просьбу, и это меняет что-то между нами, делает его ближе, несмотря на все стены, которые он сам построил вокруг себя. Комната кажется теплее от этого его обещания, лампа на столе мерцает мягче, отбрасывая тени на его лицо, подчеркивая резкие скулы, и я вдруг понимаю, что устала — раны ноют, день выдался слишком длинным, полным боли и открытий, и теперь хочется просто лечь, закрыть глаза, чтобы утро принесло ответы.

— Отдыхай, — произносит он чуть мягче, чем обычно, наблюдая за мной внимательно. — Не думай ни о чем сейчас. Все, что касается Сарена, Дояны и Хелмара — это уже мои заботы.

Я смотрю, как он тянется к ручке и выходит в коридор. Дверь закрывается за ним, оставляя меня в тишине комнаты, где запах огневицы все еще висит в воздухе, напоминая о ранах, и я опускаюсь на кровать, чувствуя, как тело наконец расслабляется, но мысли продолжают кружить — о Сарене, об Адарисе, о том, что ждет нас впереди.