Все, что я знала о дозорной башне, — это то, что наверху круглая площадка, окруженная каменным парапетом, откуда открывается вид на всю границу, и там всегда дует ветер, даже летом. Это место для стражи, для дозора за врагами, бурями или дымом на границе, а не для разговоров или встреч, и я не знаю, что меня там ждет, потому что до сих пор не уверена в Адарисе. Его эмоции слишком сложные, слишком запутанные, чтобы понять наверняка. В них жажда власти, одиночество, гнев на отца, удовлетворение от его смерти, но нет этой холодной, расчетливой вины убийцы, которая была бы очевидной. Или я просто хочу верить, что нет, потому что если да, то я связана с отцеубийцей, гашу его тьму, которая теперь включает кровь короля, и это делает меня соучастницей, даже если я ничего не знала.

Добираюсь по винтовой лестнице до самого верха, прижимаюсь плечом к двери и осторожно толкаю ее. В лицо сразу бьет ветер, он цепляет волосы и тянет за края плаща. В самом центре площадки, вижу, как двое сражаются на мечах. Адарис двигается, будто ловит ритм ветра. Легкий, быстрый, опасно красивый. Каждый выпад, каждый поворот корпуса — чистый азарт. На его губах играет улыбка, та самая, от которой у меня всегда холодеет внутри: одновременно мальчишеская и хищная. Пот блестит на его скулах, волосы липнут ко лбу, а глаза… глаза горят так, будто он сейчас не просто фехтует, а живет этим моментом.

Против него Риан, блокирующий его удары с заметной усталостью. Он силен и опытен, каждый удар принимает точно, но Адарис все равно ведет этот бой. Они ходят по кругу, не выпуская друг друга из поля зрения, металл звенит, звук бьется о камень и возвращается эхом.

Я стою у двери и не спешу выходить. Адарис замечает меня сразу, бросает короткий взгляд, и его улыбка становится шире. Он не останавливается, делает вид, что меня нет, но теперь каждый его удар сильнее, каждый поворот тела словно для меня, чтобы я видела его силу.

Вдруг Адарис смеется. Это редкий для него звук, такой живой и почти радостный.

— Ты слишком медленный сегодня, капитан, — бросает он, ловко уходя от очередного выпада, меч его вспыхивает на выходящем из-за облака солнце. — Может, отвлекает что-то? Или кто-то?

Риан отбивает удар, отступает на шаг.

— Усталость, — отзывается он. — Или, может, слишком часто приходится дежурить у одной двери.

Я замираю. Дежурить у двери? У моей? Значит, Риан все еще следит по ночам, чтобы я не сбежала, не нашла тот выход, о котором Мира говорила с таким страхом?

Адарис делает серию быстрых ударов, заставляя соперника отступать к краю площадки.

— Это не дверь виновата, капитан. А та, кто за ней.

У Риана дергается уголок рта. Он блокирует очередной выпад, но взгляд остается прикованным к принцу. Меня он так и не замечает.

— Вы ее выделяете, Ваше Высочество. — отзывается он, с ноткой предупреждения в голосе. — Она слишком своенравная для хладницы. Это помеха, а не достоинство.

— Как раз поэтому она мне и интересна. Должен признать, редко увидишь такую зрелищную тень при дворе. Не люблю тех, кто только поддакивает и прячется за правилами. Ты не находишь, что иногда… полезно, когда рядом есть кто-то, кто не боится говорить правду? Или делать то, чего не ждешь.

— Вам нравятся проблемы. Но не всякая проблема стоит того, чтобы держать ее рядом, особенно если она однажды повернется к вам острием.

— Вот за это я тебя и уважаю, — бросает Адарис, улыбаясь быстро, уголком рта. — Не каждый в этом замке может себе позволить спорить со мной вслух. Но ты забываешь одну вещь. Иногда проблема — это единственное, что не дает тебе заскучать до смерти.

Адарис уходит в сторону, заставляя капитана раскрыться, и ловко подсекает его ногу. Риан падает на колени, клинок выскальзывает из его рук, звонко ударяется об пол. Принц тут же приближается и одним плавным движением ставит острие своего меча к груди капитана.

— Сдаюсь, Ваше Высочество, — Риан поднимай взгляд с усталой усмешкой, признавая поражение. — Сегодня вы быстрее ветра или я правда старею. Ваш выигрыш, как всегда.

Адарис смотрит на него сверху вниз секунду, глаза его горят азартом боя. Он плавно отводит меч, опуская к полу.

— Ты не стареешь, капитан. Просто слишком много думаешь о дверях и тех, кто за ними, вместо того чтобы сосредоточиться на клинке. Кстати, о тех, кто за дверьми… — он поворачивает голову в мою сторону. — Элария, выходи. Хватит там прятаться.

Я ттолкаю дверь шире и выхожу на площадку, солнце сразу бьет в глаза, заставляя прищуриться.

— Прошу прощения, — извиняюсь я, выпрямляя спину под их взглядами, хотя внутри все напрягается от неловкости. — Не хотела мешать вашему… уроку. Просто пришла, как вы просили, в полдень, и… задержалась у двери.

Адарис долго смотрит на меня, глаза сверкают азартом, который не угас от боя, только теперь перешел на меня.

— Задержалась у двери и подслушивала, — подхватывает он, подходя ближе.

Риан фыркает, поднимаясь с колен, и смотрит на принца с легким укором, вкладывая меч в ножны с тихим щелчком.

— Любую другую хладницу на вашем месте уже бы выпороли за такое, Ваше Высочество. В Ордонансе за меньшее камень повинности на шею вешали на неделю, а здесь она стоит, как гостья. Вы позволяете ей слишком многое, и рано или поздно это закончится тем, что она забудет, где ее место. Тогда проблем станет не одна, а сразу целый рой.

— Именно поэтому она моя, капитан, — отзывается Адарис, хлопая Риана по плечу. — Я не хочу идеальную тень, которая молчит и терпит. Мне нужна та, кто подслушивает, задает вопросы, смотрит с подозрением и огнем в глазах, потому что это держит меня в тонусе. Ты прав — любую другую выпороли бы, но она не любая и за это я дам ей больше, чем правила позволяют.

Риан качает головой.

— Тогда удачи вам с этой проблемой, Ваше Высочество. Она острая, как ваш клинок сегодня, и режет не только врагов, но и тех, кто рядом.

— Видишь, Элария, даже капитан признает, что ты острая, — подхватывает принц, ветер треплет его волосы, делая его еще более диким, почти неукротимым после боя. — А теперь, Риан, отдай ей свой меч.

Риан едва не давится воздухом. Глаза его расширяются, он замирает на месте, взгляд мечется от принца ко мне и обратно, в нем смесь шока, протеста и неверия, будто он ждет, что принц скажет, что это шутка.

— Ваше Высочество… — выдыхает он наконец, голос срывается на хрип. — Меч? Ей? Хладнице?

— Да, — отрезает Адарис твердо. — Отдай.

И в этот момент до меня самой доходит весь смысл.

Адарис требует, чтобы я взяла меч.

Он в своем уме?

Эридам запрещено держать оружие. Категорически, с самого первого дня в Ордонансе нам вбивали это в голову — мы не воины, мы гасим ярость прикосновением, успокаиваем разум холодом, но никогда не поднимаем клинок и никогда не учимся убивать. Оружие для людей.

Риан смотрит на принца еще секунду, потом переводит взгляд на меня с выражением полным протеста, но он все же подчиняется и нехотя протягивает меч.

Я смотрю на него, и рука не поднимается. Просто не поднимается, будто между мной и рукоятью натянута невидимая стена, которая держит меня на месте.

— Бери в руки меч, Элария. Это не просьба

— Я не умею сражаться.

— Пока не умеешь, — отвечает он резко. — Но научишься.

— Вот об этом я и говорил, — раздраженно вставляет Риан, взмахивая руками. — Она не умеет. И не должна уметь. Это не ее дело. Вы хотите выковать клинок, который однажды войдет вам в спину.

— Любой клинок можно повернуть в нужную сторону, если держать его уверенно, — отвечает Адарис. — Возьми меч, Элария.

Я медлю. Все внутри сопротивляется. «Хладница не поднимает оружие. Хладница гасит, а не разжигает». Смотрю на клинок. На свое отражение в нем — бледное, с растрепанными волосами, с глазами, в которых страх смешивается с чем-то другим. С вызовом. С той самой упрямостью, о которой говорил брат. Из-за нее я спорила с наставницами, из-за нее вмешалась на рынке, из-за нее сейчас стою здесь и не могу просто отвернуться от протянутого меча. Но в этот момент я вдруг понимаю, что подстраиваться не значит ломаться. Это значит выживать, копить силы, ждать момента, когда смогу ударить в ответ.

Я наконец принимаю клинок, который оказывается слишком тяжелым для моей хрупкой руку. Ладонь сразу чувствует вес стали, и внутри все трепещет от этого ощущения, будто я переступаю невидимую черту, за которой уже нет возврата.

— Это безумие, — Риан рычит сквозь зубы. Он смотрит на меня так, будто ждет, когда я уроню меч или порежусь сама. — Вы нарушаете все правила. Хладница с мечом? Это не просто нарушение, это… опасность для нее самой. И для вас.

— Достаточно, капитан, — обрывает Адарис так, что даже ветер притихает на секунду. — Твоя забота трогательна, но не стоит лезть. Выполни поручение, о котором мы говорили. И оставь нас.

Риан сжимает кулаки, тяжело дышит, но спорить не решается. Он склоняет голову — скорее из уважения к порядку, чем к принцу, и бросает на меня быстрый, тревожный взгляд.

— Как прикажете, Ваше Высочество, — отрезает он, с трудом сдерживая раздражение. — Надеюсь, вы действительно знаете, что делаете.

Он разворачивается и уходит к двери. Я смотрю ему вслед, думая о каком именно поручении они говорили. Отец требовал, чтобы я стала его глазами у Адариса, докладывала о каждом странном жесте, слове или встрече. Значит ли это, что я должна сообщать ему и о таких вещах? Воображение сразу рисует заговоры: Адарис тайно готовится к узурпации трона, собирает союзников среди стражи, подкупает или запугивает советников, а Риан сейчас идет выполнять его приказ — убрать кого-то из верных Дариану, подменить документы, разослать письма с угрозами или обещаниями. Но я останавливаю эти мысли. Я не должна думать об этом — не сейчас, когда Адарис смотрит на меня так, будто я главный объект его эксперимента.

Ветер поднимает пряди волос, я прикрываю глаза, чтобы не щуриться от солнца, которое слепит, отражаясь от камня под ногами. Клинок холодит ладонь, рукоять скользкая, будто не хочет слушаться моих пальцев. Адарис стоит совсем близко, его тень накрывает меня, в глазах искрится азарт.

— Запомни, Элария, здесь наверху никто не смотрит на тебя как на хладницу. Забудь про все свои запреты, про все, чему учили в Ордонансе. Сейчас ты просто держишь меч и учишься защищаться. Если однажды придется стоять перед врагом, ты должна уметь держать оружие так, чтобы рука не дрожала.

Я слышу его слова, чувствую, как ветер проникает под хартан, пробирает до костей, но не могу избавиться от ощущения, что стою где-то на границе сна и яви. Защищаться… от кого? Я ведь не солдат и не воин. Неужели Адарис действительно готовится к войне? Все, чего я так боялась, все, что казалось чужой политикой, стало моим настоящим. Я не просто оказалась в центре этой вражды, я должна стать ее частью. И это время может наступить в любой момент.

Он берет мою руку выше запястья, поправляет хват, выпрямляет локоть.

— Не сжимай клинок слишком крепко, — он делает паузу, прищуривается, будто ищет в моем лице правильную реакцию. — Удерживай ровно, не позволяй мечу тянуть тебя вниз. Подними подбородок, смотри на меня. Следи не только за мечом, но и за глазами. Противник всегда выдает себя взглядом раньше, чем клинком.

Я пробую поднять меч чуть выше, чувствуя, как тяжесть давит на плечо. Ноги становятся ватными, ступни скользят по камню.

— Я не понимаю, зачем все это, — голос выходит неуверенным. — Ты хочешь сделать из меня воина? Для чего? Ты ведь знаешь, что это запрещено. Если кто-то увидит, что ты учишь меня держать меч…

— Пусть думают, что хотят, — он усмехается, отходит на шаг осматривая мою стойку. — Я делаю то, что считаю нужным. Иногда нарушить правило полезнее, чем всю жизнь жить по чужим указам. Я хочу, чтобы ты умела защищать себя.

— Зачем мне защищать себя? — я не выдерживаю, спрашиваю, потому что хочу услышать хоть одну причину, которая не касается интриг, не касается дворца, братьев и власти. Может быть, сейчас он скажет, что все это ради контроля, что он готовит меня к войне, к которой я не хочу иметь отношения. Может быть, скажет, что готовится свергнуть брата, и ему нужна хладница, которая сможет держать меч не хуже воина. Но Адарис молчит, смотрит чуть в сторону, и я замечаю в его взгляде не только решимость, но и сомнение.

— Просто тебе будет полезно, — отвечает он наконец.

Я чувствую, что он не договаривает, слышу это даже в его эмоциях. Может быть, он и сам не до конца понимает, зачем делает это, или не хочет говорить мне правду.

Он опускает взгляд на мои руки, подходит ближе и кладет ладонь поверх моей, еще раз поправляет хват.

— Давай, попробуй ударить меня. Не бойся задеть.

— А если я уроню меч?

— Значит, я научу тебя поднимать его снова и снова. Учиться падать и вставать, тоже часть дела. Так все становятся сильнее, Элария.

Я замираю, слушая его. Он ведь не шутит. Не злится. Он действительно готов учить меня столько, сколько потребуется.

С трудом поднимаю меч, делаю неловкий выпад вперед, почти спотыкаюсь, лезвие скользит в воздухе, но не попадает в цель. Он легко уходит в сторону, ловит мою руку, не давая упасть.

— Видишь, — он улыбается чуть шире, глаза светлеют, — теперь представь, что я враг, который не остановится. Ударь сильнее.

Я делаю второй выпад, чуть резче. Меч снова уходит в сторону, он ловит его своим клинком, взгляд становится глубже. Его рука вдруг оказывается на моей талии, придерживает, чтобы я не отступила назад.

— Вот так. Не отступай. Если будешь все время пятиться, проиграешь раньше, чем поймешь это. Смотри на меня. Считай до трех и бей.

Я отхожу в сторону и считаю: раз… два… три. Клинок идет вперед, но я снова теряю равновесие, плечо напрягается, дыхание сбивается, меч едва касается его клинка и соскальзывает в сторону.

— Ты слишком напряжена, — отмечает он, — попробуй не думать о том, что кто-то смотрит. Здесь только мы двое. Никто не узнает.

Легко ему говорить. Он наверняка с детства держал клинок в руках, а я максимум таскала камень повинности и то на шее. Мои пальцы не заточены под такую тяжесть, они дрожат, рукоять скользит, и каждый раз, когда я поднимаю меч, кажется, что он вот-вот вырвется и улетит.

Я пробую снова, теперь стараюсь не думать ни о правилах, ни о страхе быть наказанной. В какой-то момент я уже не считаю удары, чувствую только жар в мышцах. Адарис каждый раз останавливает меня, не дает упасть, иногда чуть смеется, иногда хмурится, поправляяя мою стойку и приподнимая подбородок.

— Смотри на меня, не на меч. Ищи глаза противника, только так узнаешь, куда он двинется. Не нужно пытаться сделать все идеально.

Я киваю, злюсь на себя за неуклюжесть, но почему-то мне не хочется сдаваться. Я хочу научиться — не ради него, а чтобы доказать себе, что могу больше, чем мне разрешено.

Делаю все, как он говорит. Поднимаю меч, шагаю вперед, делаю выпад и на этот раз клинок не скользит в сторону, а встречает его меч с чистым, звонким ударом. Адарис отбивает легко, чуть поворачивает запястье, заставляя меня следовать за движением.

Я повторяю снова, и снова, и каждый раз чувствую, как мышцы привыкают к весу, как тело начинает слушаться. Но в какой-то момент замечаю, что смотрю уже не на его движения, не на то, как он показывает стойку или поправляет мою руку. Я смотрю на него самого. На то, как ветер треплет его волосы, как пот блестит на висках, как глаза горят не только азартом боя, но чем-то другим.

Адарис в своей стихии, полностью здесь, в этом моменте, и ему нравится то, что происходит между нами. Он учит меня с каким-то непривычным трепетом, будто боится, что я сломаюсь, но в то же время хочет, чтобы я стала сильнее. Его прикосновения к моей руке не грубые, а осторожные, пальцы задерживаются чуть дольше, чем нужно, и в этом есть что-то, чего я не ожидала от него. Просто… он здесь, со мной, и это делает его почти человеком.

Я отхожу на шаг, поднимаю меч снова, но внутри все путается. Хочу спросить что-то, но слова застревают. Вместо этого делаю выпад резче, чем раньше, и клинок почти касается его плеча. Он улыбается, так искренне, без той хищности, что обычно вижу в его глазах.

— Лучше, — говорит он, опуская свой меч. — Уже лучше, Элария. Еще немного, и ты меня заденешь.

Я опускаю клинок, дышу тяжело, но не от усталости. От этого взгляда, от того, как он смотрит на меня сейчас — не как на хладницу, не как на проблему, а как на кого-то, кто важен. И в этот момент я не выдерживаю.

— Я знаю, зачем ты угрожал тому мальчишке на рынке.

Адарис замирает, улыбка исчезает с его лица.

— Я знаю про огневицу, — быстро продолжаю. — И теперь понимаю, что ты не хотел просто напугать его. Ты знал, что он может погибнуть, если попробует использовать эти цветы. Ты остановил его по-своему, хотя и жестко.

Он вдруг меняется, как будто внутри что-то перещелкивается. Взгляд становится холодным.

— Ты ошибаешься, — отвечает он, и в голос его звучит уже иначе, чем минуту назад. — Я просто хотел поиздеваться над этим парнем. Ты же сама это чувствовала, как я получал удовольствие от страха, от его слез. Я наслаждался этим, Элария.

— Нет. Ты просто хочешь, чтобы все вокруг думали, что ты плохой. Я знаю, что ты…

— Прекрати. — Он делает шаг ко мне, от чего я невольно отступаю назад. Его глаза темнеют, становятся почти черными.— Эмоции не могут лгать и ты прекрасно это знаешь. Не строй себе иллюзий. Не приписывай мне того, чего нет. Не облагораживай мои поступки, не ищи в них света. Я делаю только то, что хочу, потому что могу. Мне нравится власть, нравится видеть, как трясутся передо мной. Это ты должна была понять в первую очередь.

Я ощущаю, как его имфирион накрывает меня глухим давлением. Мурашки бегут по коже, а он нависает надо мной, прижимая все ближе к парапету.

— Ты хладница, — шипит он почти в лицо. — И твоя работа гасить, а не оправдывать. Перестань смотреть на меня, как на жертву обстоятельств. Я выбираю, каким быть. Я выбрал это сам.

Он замирает, напряжение между нами натягивается до предела. На миг кажется, что он вот-вот толкнет меня в грудь своими словами, но только смотрит, словно ждет, отступлю я или выдержу.

— Думаешь, я добрый? Думаешь, герой? Нет, Элария. Я не герой. Мне нравится, когда все боятся. Мне нравится знать, что могу сломать любого, если захочу и тебя в том числе.

Он бросает меч в сторону, хватает меня за талию и прижимает к парапету так сильно, что камень впивается в спину. Я пытаюсь отстраниться, но он держит крепко. Мой меч выскальзывает из пальцев, падает на каменный пол с глухим стуком.

— Вот это — настоящее удовольствие. Видеть твой страх. Твою силу. Твою борьбу. Мне не нужен свет, мне нужна только эта власть.

— Нет, Адарис. Если бы это было так, ты бы утром сделал то, что хотел. Ты мог… но остановился.

Он замирает, его лицо становится еще жестче. В глазах вспыхивает раздражение, но под ним что-то дергается, как будто мои слова попали куда-то глубже, чем он ожидал.

— Ты снова все переворачиваешь. Я остановился не потому что жалею тебя или потому что во мне есть что-то светлое. Просто я не хочу брать то, что дается слишком легко. Мне нравится, когда сопротивляются. Мне нужно видеть, как ты ломаешься, как держишься до последнего, а потом все равно сдаешься.

Он наклоняется ближе, так что его горячее дыхание касается моей кожи на шее.

— Все, что тебе кажется заботой — лишь часть игры, часть власти, которую я держу над тобой. Я мог бы взять тебя, если бы захотел, но мне нравится тянуть этот момент. Мне нравится видеть, как ты гадаешь, что будет дальше.

Он вдавливает меня в парапет своим телом, так что спина упирается в холодный камень, и в этот миг я слышу тихий хруст за спиной, как будто камень крошится под весом. Я чувствую это раньше, чем понимаю — опора уходит, тело наклоняется назад, пальцы скользят по краю, царапают камень в отчаянии, но он крошится, сыплется вниз, и мир резко переворачивается.

В голове рождается только одно резкое, ледяное понимание — я падаю, сейчас будет падение, долгое, с ветром в ушах, с ударом о камень внизу, и все кончится, моя жизнь, моя борьба, все, что я пыталась сохранить в этом замке, разобьется о землю, как этот обломанный парапет.

— Элария…

Адарис хватает меня за запястье, обхватывает спину, дергает вверх так резко, что воздух вырывается из легких с хрипом. Меня бросает вперед, грудь ударяется о его плечо, он прижимает меня к себе всем телом, разворачивается от края, закрывая меня от падения.

— Я держу тебя… — шепчет он хрипло. — Все хорошо. Слышишь? Все хорошо, я не отпущу.

Я инстинктивно цепляюсь за него, пальцы впиваются в его рубашку. Его руки дрожат, когда он прижимает меня к себе, и в его имфирионе теперь не жажда власти, не удовольствие от моей борьбы, а чистый, животный ужас. Он, который только что говорил, что ему нравится ломать, что ему нужна только власть, что он остановился утром не из жалости, а потому что любит сопротивление, теперь держит меня так, будто я единственное, что не дает ему сорваться самому.

Я поднимаю голову, смотрю в его лицо — оно близко, слишком близко, глаза темные, зрачки расширены, губы сжаты, и в них нет той холодной усмешки, которой он прикрывался. И от этого внутри все путается еще сильнее.

Монстр, который мог толкнуть меня к краю своей игрой, теперь держит, как будто боится потерять, и это не маска, это он, сломанный, жестокий, но не позволяющий боли коснуться меня, даже если сам ее причиняет…