Я стою у стены, прижавшись спиной к холодному камню, и смотрю, как пальцы Адариса скользят по клавишам рояля. Комната полутемная, шторы задернуты, только узкий луч света падает на черный лак инструмента. Лицо принца кажется вырезанным из тени — резкие скулы, волосы, падающие на лоб, глаза полуприкрыты, будто он ушел куда-то далеко внутрь себя. Музыка заполняет все пространство, проникает в меня, и я не могу отвести взгляд, потому что в этих нотах слишком много боли, слишком много одиночества, которое я чувствовала в его имфирионе.

Три дня прошло с того жуткого вечера за ужином, когда король Ровен задохнулся на глазах у всех, хрипя и хватаясь за горло, и сегодня его тело предают земле. Прямо сейчас, в этот самый момент, где-то внизу, в королевском склепе, проходит церемония. Я слышу отдаленный, скорбный гул колоколов, который проникает даже сквозь толстые стены башни. Наверняка собралась толпа, рыдающая и шепчущая; советники произносят речи, полные фальшивой скорби; Дариан стоит у гроба с каменным лицом, скрывая свою внутреннюю бурю; и королева Лиора, наверное, едва держится на ногах, а ноги подкашиваются от горя. А я здесь. С ним. Запертая в этой комнате, потому что хладница не отходит от своего господина ни на шаг, и это ощущение ловушки душит меня, как невидимая удавка.

Мои мысли невольно возвращаются к разговору с Эзаром. Король погиб не своей смертью… кто-то отравил его намеренно. Кто-то хочет сместить власть. Я смотрю на Адариса, на его резкий профиль, на высокие скулы, холодный взгляд, полный теней, и спрашиваю себя: мог ли это быть он? Эта мысль жжет внутри, заставляя дыхание учащаться.

Музыка течет и я не сразу замечаю, как она затихает. Последняя нота повисает в воздухе и тишина становится оглушительной. Я моргаю, поднимаю взгляд — Адарис уже не играет, он повернулся на стуле и пристально смотрит на меня.

— Ты стоишь так, будто тебя наказали. — произносит он растягивая слова, как всегда, когда хочет меня задеть. — Словно ждешь, что я прикажу тебе подойти. Боишься?

— Я не боюсь, — отвечаю я, но голос слегка дрожит, выдавая меня. — Просто слушаю, как ты играешь. Это… красиво.

— Красиво, — усмехается он. — Ты смотришь на меня, как на монстра, Элария. Не отрицай. Я вижу это в твоих глазах каждый раз, когда ты думаешь, что я не замечаю. Ты стоишь у стены, будто боишься подойти ближе, будто мои эмоции снова сожгут тебя до крови, и в то же время слушаешь музыку, словно ищешь в ней что-то человеческое. Что ты там выискиваешь? Слабость, которую можно использовать, или просто оправдание для себя, чтобы не ненавидеть меня?

Внутри все содрогается от этой его способности читать меня, как открытую книгу, которую он перелистывает по настроению.

— Я не боюсь тебя. Просто не понимаю, как в одном человеке уживается такая печальная музыка и жестокость. И не могу не думать, что эта тоска в мелодии — маска для чего-то гораздо более темного.

Адарис смотрит на меня долгим, пронизывающим взглядом, словно пытается прочесть мысли за моим ответом. Его глаза слегка сужаются, и он плавно встает со стула, подходит ближе, останавливается в паре шагов, склоняя голову набок с хищной грацией.

— Я знаю, о чем ты думаешь, Элария, — проговаривает он уверенно. — Ты смотришь на меня и видишь убийцу отца, думаешь, что это я отравил его за ужином.

— Нет, — отвечаю быстро, слишком быстро, и голос звучит неубедительно даже для меня самой. — Я не думаю так. Почему ты… почему ты решил, что я…

Адарис усмехается, его глаза сверкают в полумраке комнаты.

— Потому что ты смотришь на меня именно так. С подозрением. С страхом. Ты думаешь, что я ненавидел отца, что жажду власти и мог это сделать. Разве не так? Ты обвиняешь меня в этом в своих мыслях, цепляешься за мою музыку, за эту печаль в нотах, чтобы найти оправдание, но в итоге все равно решаешь, что это маска для монстра.

Я сглатываю ком в горле, стараясь собраться, но мысли путаются в вихре эмоций. Он прав — часть меня подозревает его. Но Эзар сказал, что Адарис слишком открыт в своей ненависти, чтобы прятаться за ядом. А если Эзар ошибается? Если это все часть плана Адариса — казаться очевидным, чтобы никто не поверил? Я смотрю ему в глаза, пытаясь прочитать правду, но вижу только отражение своей собственной неуверенности.

— Знаешь, трудно не думать об этом, после того как я видела тебя на рынке. Ты был жесток с тем мальчиком, держал нож у его горла, наслаждался его страхом и отчаянием. Ты мог убить ребенка одним движением, и в твоих эмоциях было это удовольствие от власти, от контроля над чужой жизнью. Как я могу не думать, что ты способен на большее? На убийство отца, на узурпацию трона, на все, что встанет на пути?

— Значит, все-таки ты уже обвинила меня в своих мыслях без доказательств, — произносит он, делая шаг ближе, так, что я ощущаю тепло его тела. — Ты видела меня на рынке один раз, почувствовала мою ярость, мою жажду контроля, и решила, что этого достаточно, чтобы повесить на меня отцеубийство, чтобы видеть во мне монстра, готового на все ради трона. А что если я скажу, что это не я? Поверишь? Или твоя хладная интуиция уже все решила за тебя?

— Если не ты убил короля, — спрашиваю я, глядя ему прямо в глаза, — то кто тогда? Несчастный случай, как говорит лекарь? Это слишком удобно, Адарис, слишком тихо для человека, который правил железной рукой.

— Несчастный случай? — повторяет он тихо, с легкой усмешкой, но в голосе нет веселья. — Лекарь говорит то, что велено говорить, Элария, чтобы не сеять панику, чтобы Совет мог держать все под контролем, пока не решит, кто сядет на трон. Но ты права — это не случайность. Кто-то хотел, чтобы это выглядело естественно, чтобы мы с Дарианом начали подозревать друг друга, чтобы семья раскололась изнутри, пока внешние силы подберут удобного короля — слабого, послушного, без этой нашей крови Эрданов. Не я, но кто-то близкий, кто сидел за столом, кто мог подсыпать в кубок или в тарелку, и теперь ждет, пока мы перегрызем глотки.

— И что будет дальше?

— Тебя это не должно волновать, — отрезает он. — Ты хладница, твоя роль быть рядом со мной, а не копаться в королевских интригах.

Я чувствую, как внутри все закипает от его слов.

— Как не должно волновать? — спрашиваю я, повышая голос. — Если это ты сделал, Адарис, если ты отравил отца ради трона, то меня это волнует больше всего на свете, потому что я твоя хладница, я связана с тобой, и если тебя обвинят, если Совет или твой брат докажут, что это твоя рука — я пойду под лезвие рядом с тобой, как соучастница, как та, кто гасила твою тьму и ничего не сказала. Меня казнят за то, что стояла рядом и чувствовала твою жажду власти, но не погасила ее. Как я могу не волноваться, когда моя жизнь висит на той же нити, что и твоя? Если ты виновен, то я умру с тобой, не потому что хочу, а потому что клятва связала нас крепче, чем ты думаешь, и твоя тьма станет моей могилой.

Адарис молчит несколько долгих секунд, глядя на меня с этим своим пронизывающим взглядом, в котором мелькает удивление, смешанное с интересом, будто мои слова задели в нем струну, которую он сам не ожидал. Он не усмехается, как обычно, а просто стоит, позволяя тишине растянуться, и я чувствую, как воздух в комнате тяжелеет от этого молчания, от его близости, от того, как его имфирион вдруг тянется ко мне — не жаркий взрыв, а тихий, почти нежный шлейф, который касается меня, как пальцы по коже. Это ощущение неожиданное, мягкое, и я невольно напрягаюсь сильнее, потому что не привыкла к этой тяге, которая не жжет, а манит, заставляя сердце биться чаще.

— Знаешь, Элария, — произносит он наконец, с долгой паузой, голос низкий, почти бархатный. — Мне очень нравится, что ты смеешь говорить со мной так, с этим огнем в глазах, который ты прячешь под хладом. Это завораживает, потому что никто другой не осмеливается, все склоняют головы и молчат, а ты стоишь здесь, обвиняешь меня в отцеубийстве, защищаешь себя своими словами, и выглядишь при этом так красиво, будто готова драться до конца.

Я удивляюсь его словам, моргаю, чувствуя, как тепло разливается по щекам, а его имфирион усиливается и тянется ко мне сильнее, обвивает, как невидимая нить, теплая и настойчивая.

— Никому не позволю поднять лезвие на тебя, — продолжает он, голос становится тверже, глаза темнеют. — Если кто-то посмеет заподозрить меня и потянется к тебе, чтобы использовать как доказательство или наказать за мою вину — это лезвие упадет на него самого медленно и болезненно. Ты моя тень, моя хладница, и я не отдаю свое. Никто не тронет тебя, пока я жив, даже если весь замок повернется против нас.

Я открываю рот, чтобы ответить, но он вдруг хватает меня за талию, резко разворачивает и упирает спиной в рояль. Его тело вжимается в меня, бедра прижимаются к моим с такой силой, что я чувствую его желание, которое вспыхивает мгновенно. Его губы жадно впиваются в мои, словно он хочет выплеснуть в этот поцелуй весь свой накопленный жар, всю тьму, что кипит в нем годами, и забрать взамен мой хлад, высосать его до последней капли, чтобы наконец почувствовать облегчение.

Его язык проникает глубже, настойчиво, требуя ответа, которого я не даю, одна рука сжимает мою талию так сильно, что пальцы впиваются в ткань хартана, почти до кожи, другая скользит вверх по спине, запутывается в волосах у затылка, тянет голову назад, чтобы шея обнажилась, и его губы перемещаются туда.

Я не хочу этого. Не хочу. Внутри все кричит: оттолкни его, вырвись, беги, ударь, закричи — что угодно, лишь бы не это. Это неправильно, это разрушает меня изнутри, слой за слоем снимает то, что осталось от меня самой, от моей воли, от моего тела, которое должно принадлежать только мне. Но я обязана. Я хладница. Мой долг — давать ему покой любой ценой, в любом виде, даже если его жар требует выхода через тело, через близость, через обладание, через то, чтобы я лежала под ним без сопротивления и гасила его огонь своей покорностью.

Адарис вдруг отрывается от моей шеи, поднимает голову и смотрит мне прямо в глаза так близко, что его сбившееся дыхание обжигает лицо. Его зрачки расширяются, в них эта тьма, смешанная с голодом. Он замирает, будто что-то в моем взгляде неожиданно ударяет его, и я вижу, как выражение его лица сменяется растерянностью.

— Проклятье, — шепчет он хрипло, голос ломается, и он резко отстраняется, отпуская меня так внезапно, что я едва удерживаюсь на ногах, упираясь ладонями в крышку рояля. — Я не должен был так делать, Элария, не должен был набрасываться на тебя, как зверь, заставлять терпеть это только потому, что ты моя хладница и не можешь отказать.

Я смотрю как он тяжело дышит, нервно запуская пальцы в волосы.

— Прости меня, — добавляет он хрипло.

Я замираю, опираясь на рояль. Адарис извиняется? Адарис, холодный и жестокий — просит прощения? Пару раз моргаю, глядя на него, на его лицо, где теперь не жажда, а почти досада на себя, и не знаю, что сказать, потому что не ожидала от него такого.

— Это моя обязанность как хладницы. Приносить покой не только… не только через эмоции.

— Нет, — произносит он почти шепотом. — Не так. Не из обязанности. Я не хочу, чтобы ты… подчинялась так.

Адарис отходит еще на шаг, взгляд его все еще темный, он смотрит на меня долго, будто взвешивает, что сказать дальше.

— Уходи, — произносит он наконец, голос низкий, но без прежней остроты, почти усталый. — Иди, делай что хочешь — гуляй по коридорам, по саду, по башням, я предупредил стражу, чтобы тебя никто не трогал, никто не останавливал и не задавал вопросов. Иди куда захочешь, но в полдень ты должна явиться на дозорную башню.

Я удивляюсь его словам, моргаю, чувствуя, как внутри все замирает от этой внезапной свободы. Личное время. Никто не потревожит. Иди куда захочешь. Это звучит как подарок, как глоток воздуха в затхлой комнате, но я знаю: в этом замке «куда захочешь» — это все равно внутри стен. Высоких, толстых стен, которые не пропустят меня наружу.

— А если я захочу… за ворота? Выйти в город. Просто… пройтись.

— Тебе нельзя выходить за ворота, Элария. А если попытаешься выбраться… получишь стрелу в спину. Без предупреждения.

Его пальцы сжимаются, и я вижу, как напряжены его плечи — не от гнева, а от чего-то другого. Сожаления? Или просто от того, что он сам в этой же клетке, только с видом получше?

Я молчу. Знаю, что это не его прихоть, но услышать это от него было необходимо.

— Поняла, — шепчу я наконец.

Адарис коротко кивает, взгляд его смягчается на миг, но он не говорит больше ничего, просто отворачивается к роялю, садится и кладет пальцы на клавиши, будто разговор окончен. Я делаю шаг назад, потом еще один, поворачиваюсь к двери и наконец выхожу из комнаты.

Дверь закрывается за мной с мягким щелчком, и я остаюсь в коридоре одна, с сердцем, которое бьется слишком громко в тишине замка. Губы все еще пульсируют от его поцелуя, кожа на талии и бедрах помнит давление его рук.

Адарис… он остановился. Извинился. Отпустил. Странный. Я не понимаю, что творится в душе этого человека, то он прижимает меня к роялю, то отстраняется, будто жалеет, то дает свободу внутри стен. Его отношение сбивает с толку, потому что я не знаю, как относиться к нему теперь.

Личное время. Обычно для эриды это строго один час в сутки, когда можно походить по замку или отсидеться в своей комнате. Я не знаю, куда хочу отправиться — в свою комнату, чтобы просто лечь и закрыть глаза, пытаясь забыть его губы на своей шее? Или в библиотеку, где пыльные тома и тишина заглушат мысли? Но ноги сами несут меня вниз по лестницам, через пустые коридоры, где стража смотрит на меня с любопытством, но не останавливает — его приказ, видимо, уже разнесся.

Мысли возвращаются к рассказам Миры. Она упоминала на днях о небольшом саду принца Дариана, который он высадил специально для своей прежней хладницы, Амелии. Говорила, что он сам сажал белые лилии и серебристые травы, чтобы она могла гулять там босиком. Я видела этот сад только из окна своей комнаты и теперь ноги несут меня туда.

Спускаюсь во внутренний двор, который сейчас пуст — траур по королю разогнал всех, даже слуг. Нахожу узкую кованую калитку с прутьями в виде переплетающихся ветвей, толкаю ее, и она открывается с тихим скрипом. Сад действительно крошечный, почти интимный, спрятанный от парадных аллей замка с их строгой симметрией и холодным камнем. Здесь все мягче и теплее. Узкие дорожки выложены белыми плитами, по бокам расположены клумбы с серебристыми травами и белыми лилиями, которые раскрылись даже в этот траурный день. В центре расположен небольшой фонтанчик из мрамора — вода в нем тихо журчит, переливается в чаше, отражая серое небо над головой.

Делаю глубокий вдох, влажный запах травы и лилий немного кружит голову, и я сажусь на край фонтана, опуская пальцы в прохладную воду. Смотрю на тонкие белые лепестки и вдруг думаю, как же повезло той, для кого все это было создано — Амелии, которая могла гулять здесь босиком, чувствовать себя почти свободной под взглядом мягкого принца. Теперь ее место заняла Далия, и ей повезло не меньше. Дело даже не в статусе, не в том, что Дариан наследник и будущий король. Нет, дело в нем самом. Он другой. Мягкий, как этот сад, который он создал сам, сажал цветы руками, думал о ее покое, о ее чувствах. Он не проверяет на прочность, как Адарис. Далия спокойно стоит за его спиной, и он не ломает ее — дает тепло, а не тьму.

Мои мысли прерывает шелест за кустом, как будто кто-то маленький и быстрый двигается в зарослях. Я замираю, прислушиваюсь. Шелест повторяется, с легким хрустом веток и листьев. Соскакиваю с края фонтана и подхожу ближе, осторожно раздвигаю ветви и вижу девочку. Она хрупкая, как тростинка, в мятом сером платье, которое явно велико ей — рукава закатаны до локтей, подол волочится по земле. Лицо перепачкано землей, щеки в полосах грязи, волосы спутанные, с прилипшими листьями и травинками. Она сидит на корточках и торопливо рвет цветы, лепестки сыплются на землю.

Я замираю, узнавая их сразу. Огневица. Те самые яркие, алые и оранжевые лепестки, что были в мешке у того мальчишки на рынке. Редкие, с едким, горьким запахом, который теперь висит в воздухе и режет горло даже отсюда. Девочка жадно рвет их в клочья, лепестки летят во все стороны, и в ее движениях такая ярость, такое отчаяние, будто она хочет уничтожить их все до единого.

В этот момент со стороны калитки раздается громкий топот и резкий скрип. Дверца распахивается с силой, ударяясь о стену. В сад врывается мужчина — высокий, широкоплечий, в грубой рабочей одежде, с лопатой в руках. Лицо его красное от злости, глаза горят, пот стекает по вискам.

— Ты! Жалкая дочь прислуги! — орет он, голос грубый, полный ярости, эхом отдается по саду. — Опять ты здесь! Рвешь то, что я выращивал месяцами! Эти цветы не для твоих грязных рук, вон отсюда, пока я тебя не выволок за ухо и не отдал надзирателю на порку!

Девочка замирает на месте, глаза расширяются от страха, она вся сжимается, пытаясь стать меньше. Мужчина подскакивает к ней в два шага, грубо хватает за руку и рывком тащит по земле. Девочка падает на бок, платье цепляется за камни, лепестки сыплются, но она не издает ни звука — только тихо всхлипывает воздухом, когда он волочит ее по дорожке, оставляя следы грязи и раздавленных цветов.

— Отпусти ее! — кричу я, подходя ближе. — Немедленно отпусти!

Мужчина оборачивается, замечает меня и на миг замирает. Он все еще держит девочку за руку, она лежит на земле, не сопротивляясь, только смотрит на меня большими глазами.

— Не лезьте не в свое дело, хладница! — рычит мужчина, его голос полон презрения. — Эта девчонка испортила все мои труды! Эта огневица для лекарей, а она рвет ее, как сорняк!

— Я сказала, отпусти, — повторяю я холодно. — Это сад принца Дариана. И если кто-то здесь решает наказания, то не ты, садовник. Отпусти девочку. Я сама с ней поговорю.

— А ты кто такая, чтобы мне указывать? — выплевывает он, но в голосе уже мелькает неуверенность, глаза бегают. — Думаешь, раз хладница, то хозяйка всему саду? Или за хладницу принца себя выдаешь? Тут свои порядки, и эта оборванка уже не первый раз сюда лезет!

— Отпусти девочку, — повторяю я в третий раз. — Или я позабочусь, чтобы принц Адарис узнал, как ты обращаешься с детьми в этом замке. И поверь, его наказание будет не плетью, а чем-то, от чего ты не оправишься.

Мужчина смотрит на меня еще секунду, глаза бегают — злость борется со страхом. Имя Адариса работает лучше, чем Дариана, потому что все знают, кто такой второй принц в этом замке.

Наконец он фыркает, резко отпускает руку девочки и пятится к калитке.

— Все равно расскажу надзирателю, — бурчит он уже тише. — Пусть ее выпорют, как следует, а матери всыплют, чтобы понимала, как дочь воспитывать! Такие сорванцы только беды приносят.

Он разворачивается и уходит, хлопнув калиткой так, что эхо отдается по саду и листья шелестят от удара.

Я опускаюсь на колени рядом с девочкой, осторожно касаюсь ее плеча — она вздрагивает, но не отстраняется.

— Ты в порядке? — спрашиваю я мягко, стараясь не звучать как взрослый, который сейчас начнет ругать. — Меня зовут Элария. Я не причиню тебе вреда. Расскажи, зачем ты рвала огневицу?

Она не отвечает. Только смотрит на меня большими глазами, с упрямо сжатыми губами, и вдруг поднимает палец к губам и качает головой. Жест понятный — она немая.

Я беру один лепесток из тех, что упали на землю, держу перед ней.

— Огневица не простые цветы, — говорю тихо. — Я знаю, что ты рвала их не просто так.

Девочка смотрит на лепесток, потом на меня, и в ее глазах вспыхивает отчаяние. Она резко сжимает кулак, разжимает пальцы, тычет в лепесток, потом в себя, потом в сад вокруг. Делает это судорожно, повторяет снова и снова, качает головой, показывает на небо, на землю, на все вокруг.

Смотрю на ее руки, на эти отчаянные жесты, и сначала не понимаю, но потом позволяю себе прислушаться не ушами, а тем, чем привыкла — ее эмоции рвутся наружу неровными всплесками: тревога, спешка, отвращение, четкое и сильное, направленное на цветы.

— С ними что-то не так, — тихо говорю я, чувствуя, как внутри поднимается неприятное ощущение. — Цветы приносят зло?

Девочка смотрит на меня широко раскрытыми глазами и кивает.

— Но это не плохие цветы, — тихо объясняю, — они помогают людям, избавляют от боли. Иногда только огневица может унять страдания.

Девочка смотрит на меня внимательно, потом качает головой, упрямо и почти сердито,

— Огневица принесла смерть ее брату — раздается за спиной знакомый голос.

Я резко оборачиваюсь, сердце подпрыгивает. На миг думаю, что это Адарис — силуэт высокий, волосы темные, но нет. Взгляд мягче, в глазах нет той хищной тьмы. Это Дариан. Принц стоит у калитки, в простом траурном камзоле, лицо бледное, как будто не спал.

— Ее зовут Вивиан, — говорит он тихо, глядя на ребенка. — Ее брат… услышал о необычном свойстве огневицы и решил попробовать на себе.

— Необычном свойстве? — переспрашиваю я, голос выходит хриплым от удивления. — Каком?

Дариан переводит взгляд на меня, складывая руки за спиной.

— Если поджечь огневицу и вдохнуть дым, он затуманивает разум. Избавляет от боли, дает забвение от страданий. Для взрослых это облегчение. Но для детей… он губителен. Ее брат вдохнул слишком много. Умер медленно, в бреду. Вивиан видела все и с тех пор она рвет огневицу везде, где видит. Думает, если уничтожит, то никто больше не пострадает.

Вивиан жмется к клумбе, тихо собирает остатки лепестков, лицо все такое же закрытое.

— Если огневица так опасна, — спрашиваю осторожно, — почему она растет в саду? Почему люди используют ее?

— Потому что иногда без нее не обойтись, Элария, — отвечает он тихо, голос полон усталости. — Сок огневицы лечит. Он снимает жар, облегчает боль, спасает от лихорадки, которая убивает быстрее дыма, особенно детей и стариков. Лекари используют ее осторожно, в мазях и отварах. Она спасла сотни жизней в Веларроне.

Девочка продолжает мять цветы в руке, лицо становится еще более упрямым. Я не знаю, слышит ли она вообще слова принца.

— Ты ведь не хочешь, чтобы другие страдали, правда? — говорит Дариан мягко, наклоняясь ближе к ней, голос теплый, почти отцовский. — Если бы твоя мама заболела тяжелой лихорадкой, лекари могли бы вылечить ее огневицей.

Девочка замирает, глаза ее расширяются от этой мысли. Она смотрит на него, потом на лепестки в руке, и в ее лице проявляется смятение.

Дариан вздыхает опуская взгляд на ее ладони.

— Не легко принимать это. То, что одно и то же может быть добром и злом, спасением и смертью, лечить и убивать, в зависимости от того, как использовать. Мир не простой, но если уничтожить все, что может причинить вред… мы потеряем и то, что спасает жизни.

Вивиан опускает голову, она сжимает лепестки уже слабее, как будто сомневается теперь. Ее маленькие пальцы разжимаются и один лепесток падает на траву.

Дариан смотрит на нее еще миг, потом слабо улыбается.

— Надеюсь, это было в последний раз, Вивиан. Иди теперь к матери и не бойся, тебя никто не накажет. Я обещаю, а садовнику скажу, чтобы оставил тебя в покое.

Девочка смотрит на него еще мгновение, потом медленно кивает, встает, отряхивая платье и убегает через калитку, которая остается открытой за ней.

— Простите, Ваше Высочество, — извиняюсь я, голос дрожит, несмотря на все усилия держать его ровным. — Я не должна была вмешиваться, просто… не могла пройти мимо, не могла смотреть, как садовник тащит ее по земле. Это было сильнее меня.

Дариан смотрит на меня внимательно, и в его глазах нет осуждения, только та же грусть, что была в голосе, когда он говорил с Вивиан.

— Трудно сдержаться, когда страдают те, кто не может дать отпор, особенно если это дети. Ты правильно сделала, что вмешалась. Если бы не ты… я мог опоздать. Спасибо.

Я замираю, чувствуя, как тепло разливается в груди от его слов. Странно слышать благодарность от того, кто возможно скоро станет королем. Я не знаю, как правильно с ним говорить теперь. Раньше он был просто наследником, далеким, из рассказов. А теперь… после смерти Ровена он следующий на троне. Но здесь, в этом саду, он кажется не принцем, а просто человеком, уставшим от мира.

— Все ли у тебя хорошо, Элария?

Я замираю, будто этот вопрос вырывает меня из другой реальности. Я не ожидала его. Он действительно спрашивает обо мне, не для приличия, не потому что так надо. Мне кажется, он ждет честного ответа, и в его голосе нет давления. Только обычная, простая человеческая забота, к которой я не привыкла. Я понимаю, что Дариан спрашивает не просто про этот сад, не про случай с Вивиан. Он спрашивает про Адариса. Про ту клетку, в которой я живу последние дни, про все, что происходит между мной и его братом.

Ловлю себя на том, что хочу соврать, сказать, что все в порядке, что ничего не чувствую, что с моим господином всегда все хорошо. Но слова не идут.

Отвожу взгляд в сторону, будто ищу правильные слова среди шелеста травы.

— Я… справляюсь, Ваше Высочество, — наконец выдыхаю я. — Это мой долг.

— Долг это одно, — произносит он, подходя еще ближе, но останавливается, когда я невольно напрягаюсь. — А выдерживать его рядом с ним… это другое. Если тебе понадобится помощь… или просто поговорить… этот сад всегда открыт для тебя. И я… тоже.

Я поднимаю глаза, встречаюсь с его взглядом, и чувствую, как тепло от его слов смешивается с холодом внутри. Он предлагает помощь — принц, будущий король, предлагает помощь мне, хладнице своего брата. Это странно, почти невозможно в этом замке, полном интриг и стен. Но в его глазах, в его эмоциях нет лжи, только искренность, которая заставляет сердце биться быстрее.

— Можно я задам вопрос, Ваше Высочество?

Он поднимает на меня глаза, и в них мелькает легкое удивление, смешанное с любопытством.

— Конечно, Элария. Спрашивай.

Я сглатываю. Сердце стучит так громко, что кажется, он слышит. Вопрос, который я держала в себе, с того момента, когда Адарис выбрал меня в тайне, а Дариан сделал вид, что выбирает Далию.

— Почему Вы не выбрали меня на обряде избрания? — спрашиваю тихо. — Вы знали, что Адарис уже решил взять меня, или была другая причина?

Он замирает. Улыбка медленно гаснет, и в его взгляде появляется что-то тяжелое, почти виноватое.

— Я знал. Знал еще до того, как вы все вошли в зал. Адарис… он сказал мне заранее. Сказал, что хочет тебя и что это не обсуждается.

Он поднимает глаза на меня, и в них мелькает что-то похожее на сожаление.

— Но если бы он не сказал… если бы я выбирал сам… — он делает паузу, словно слова даются ему с трудом. — Я бы все равно не выбрал тебя.

Я сглатываю, опускаю взгляд на лепесток в руке. Не то, чтобы я мечтала стать хладницей наследника — нет, эта мысль никогда не грела меня. Но слышать подобное от него, от того, кто скоро станет королем, все равно неприятно.

— Могу ли я спросить… почему?

Дариан молчит секунду, потом вздыхает, как будто этот вопрос он задавал себе сам.

— Потому что ты не создана быть просто тенью, Элария, — отвечает он. — Ты чувствуешь слишком сильно, задаешь вопросы и сомневаешься. Ты бы заставляла меня видеть свои ошибки, напоминала бы, что король не всегда прав, заставляла бы меня сомневаться, а это опасно для короны и для порядка. А Далия… она идеальна для меня — спокойная, преданная и не мешает.

Он делает паузу, смотрит на меня пристально.

— Адарис… он другой. Он хочет, чтобы ты была рядом именно такой — живой, упрямой, с вопросами. Он нуждается в этом. В ком-то, кто выдержит его огонь и не сгорит. А я… я бы сломал тебя. Или ты сломала бы меня. И ни один вариант не хорош для короны.

Неприятно слышать подобное, но справедливо — я не идеальная тень, никогда не была, и его честность режет, но не злит, только оставляет горечь.

— Спасибо за честность, Ваше Высочество, — шепчу я наконец, поднимая глаза.

В этот момент в сад входит Далия. Она в своем хартане, идеальном, как всегда, волосы в тугом хвосте без единой выбившейся пряди, осанка прямая, движения плавные. В руке у нее кружка, от которой поднимается легкий пар с травяным ароматом. Она останавливается у калитки, увидев нас, и на миг в ее глазах мелькает что-то острое похожее на укол ревности, но она тут же прячет его за привычной маской спокойствия, губы сжимаются чуть сильнее, взгляд скользит по мне, потом по Дариану, оценивающе, почти собственнически.

— Ваш отвар готов, Ваше Высочество, — произносит она, подходя ближе и протягивая ему кружку. Голос ее спокойный, как всегда, но в нем сквозит легкая нотка удовлетворения, будто она напоминает о своем месте. — Ромашка с мелиссой, как Вы просили, чтобы сон был спокойным после всего этого дня. Я добавила чуть больше мелиссы. Вы выглядите уставшим.

Дариан берет кружку, пальцы касаются ее руки на миг дольше, чем нужно, и я вижу, как Далия чуть выпрямляется.

— Благодарю, Далия, — говорит он, отпивая глоток, взгляд его смягчается.

Она кивает, стоит рядом с ним, как идеальная тень, глядя на меня с легким превосходством.

Я чувствую себя лишней в этот момент, как будто вторглась в их мир, в их покой, который он создал для другой, а теперь делит с ней. Поворачиваюсь, чтобы уйти, но Дариан останавливает меня взглядом.

— Элария, — начинает он. — Прости, что тебе досталась такая роль рядом с ним. Я не выбирал за тебя, но если бы мог… я бы пожелал тебе другого.

Я стою словно приросшая к земле, чувствуя, как его слова оседают внутри тяжелым, но странно теплым грузом. Это неправильно, все в нем неправильно для этого замка. Он слишком мягкий, слишком заботливый, с этой грустью в глазах, с этой искренней тревогой в голосе. В мире, где отец правил железной рукой, где Адарис — чистая тьма, где слуги заперты навсегда, а хладницы инструменты для гашения чужой ярости, такой принц кажется почти невозможным.

— Спасибо, Ваше Высочество, — наконец произношу я сглатывая ком в горле. — Я справлюсь.

Поворачиваюсь и выхожу из сада, калитка тихо закрывается за мной с мягким щелчком. Иду по двору, лепесток огневицы все еще в руке, сжатый в кулаке, сок пачкает пальцы горьким, едким запахом.

Мысли кружатся, как листья на ветру — огневица в моей ладони, яркая, невинная на вид, но полная секрета, смерти в дыме и спасения в соке. Я вдруг вспоминаю мальчишку на рынке, его мешок с хлебом, яблоками и этими же лепестками, как Адарис обвинил его в краже. Неужели он знал? Неужели спас мальчика таким странным, страшным способом, не дав вдохнуть дым, не дав умереть в муках, как брат Вивиан? Или это совпадение?

Адарис — полный контрастов, как эта огневица: жжет и лечит, разрушает и спасает, и в нем тоже это — добро и зло, сплетенные так тесно, что не разделить. Он жжет меня, пугает, берет силой, но останавливается, извиняется, жалеет — может, в его тьме есть свет, который он прячет даже от себя, или я просто хочу в это верить, чтобы не сойти с ума в этой клетке.

Лепесток в руке кажется тяжелее, и я сжимаю его сильнее, чувствуя, как сок течет по пальцам — одно и то же, добро и зло в одном цветке, в одном человеке, в одной судьбе, которая теперь стала и моей.