Едва рассвело, а я уже сижу за маленьким столиком у зеркала в своей комнате, расчесывая волосы и наблюдая как Мира заправляет постель. Этой ночью, я практически не спала. Вчерашние события крутятся в голове, как вихрь, который я не могу погасить.

Король мертв. Ровен Эрдан, грозный правитель Веларрона, просто подавился куском мяса. «Так бывает», сказал лекарь, но я не верю. Все выглядело не так, как должно: он задыхался, хватался за стол и пытался что-то сказать. Адарис смотрел на это все слишком спокойно. Это можно объяснить тем, что я охладила его, но тогда почему Дариан взорвался эмоциями — отчаянием за отца и злостью на брата? Если он лгал о своем Аль-риене с Далией, если не гасил эмоции заранее, то это объясняет его реакцию.

Мира заканчивает с постелью и подходит ближе, чтобы убрать со стола испачканный в крови платок. Эта хрупкая девушка знает многое о дворе, и мне нужно расспросить ее обо всем пока есть возможность.

— Мира, — начинаю я мягко, откладывая щетку и поворачиваясь к ней. — Расскажи мне о предыдущей хладнице Дариана. Почему ему вдруг потребовалась новая? Что случилось с той, что была до Далии?

Служанка замирает с платком в руках и бросает быстрый взгляд на дверь, словно боится, что нас подслушают.

— Ее звали Амелия, госпожа. Она три года служила его Высочеству. Хорошая была эрида, спокойная, преданная и все говорили, что она ему подходила. Но однажды ночью она исчезла. Говорят, сбежала сама, хотя принц Дариан всегда относился к ней по-доброму, никогда даже голоса не повысил, руку не поднимал. Он вообще мягкий, госпожа, не как… другие. Когда Амелия ушла, он был очень опечален и долго не решался взять новую хладницу. Говорили, что его Высочество винил себя. Но в конце концов король настоял на том, что наследнику нужна тень.

— Сбежала? — повторяю я, не веря своим ушам. — Просто так, без причины? После трех лет службы?

Я смотрю на Миру, ожидая продолжения, и вижу, как она колеблется стоит ли продолжать говорить дальше.

— Не знаю точно, госпожа, — шепчет она наконец, опуская глаза. — Никто не видел, как она уходила. Просто утром ее покои оказались пустыми. Некоторые слуги шептались, что она не выдержала… ну, вы понимаете, службы при принце. Но его Высочество никогда не был жестоким. Он даже позволял ей гулять в своем саду больше положенного. А после ее исчезновения он изменился, стал тише и задумчивей. Король разозлился, сказал, что это позор для династии, и велел найти замену. Но принц тянул, пока не прошло почти полгода. Только тогда объявили об обряде избрания.

Я киваю, переваривая ее слова.

— Спасибо, Мира. А теперь расскажи мне об Адарисе. Почему о нем никто не знал за пределами замка?

— Госпожа, — произносит она, голос дрожит. — О принце Адарисе не говорят вслух. Это запрещено. Его скрывали, да, но не совсем. Он участвовал в делах короны. Его учили сражаться, он подавлял бунты в провинциях и даже участвовал в войне с Ксарией три года назад. А принц Дариан был здесь, во дворце, он обучался при совете, изучал законы, дипломатию, все то, что нужно будущему королю. А принца Адариса отправляли на военное дело, но его всегда представляли, как Дариана — говорили, что это наследник воюет, чтобы укрепить репутацию. Никто за пределами замка не знал правды.

Я моргаю, переваривая это. Значит, пока Дариан нежился во дворце, читая книги, Адарис рисковал жизнью на поле боя. И если бы он погиб, ничего страшного не случилось, ведь главный наследник всегда оставался в безопасности у трона, готовый занять место.

— Почему такой разброс среди братьев? Почему один — дипломат, а другой — воин? Это же близнецы.

Мира качает головой, ее коса слегка качается.

— Скорее всего, именно из-за того, что они близнецы, — шепчет она, оглядываясь на дверь. — Хотели, чтобы был только один наследник — принц Дариан. Понимали, что рано или поздно между братьями будет битва за корону и трон, поэтому изначально выделили одного, а из второго…

— … сделали оружие, — заканчиваю я за нее тихо, чувствуя, как слова повисают в воздухе. Это объясняет эту смесь ярости и одиночества, которую я чувствую в его имфирионе. Адарис был тенью, которую использовали, но никогда не признавали.

Бросаю взгляд на Миру, и в ее глазах мелькает страх, она сказала слишком много, но я не останавливаюсь.

— А что теперь? После смерти короля… кто займет трон? Дариан или…

— Не знаю, госпожа, — Мира пожимает плечами. — Принц Дариан официальный наследник, но принц Адарис… он сильный, и теперь, когда короля нет, все может измениться.

Я медленно киваю. Король мертв, и трон висит в воздухе, как трофей, который вот-вот упадет в чьи-то руки. Посмеет ли Адарис заявить свои права? Он всегда был тенью, но теперь, без отца, который его прятал и использовал, он может выйти на свет.

Дариан мягкий, рассудительный, но Адарис — огонь, который может спалить все. Если он заявит права, дворец расколется, и я окажусь в центре бури, его хладницей, вынужденной гасить пламя, которое, возможно, поглотит меня первой. Но если он уступит… нет, он не уступит. Я понимаю это по его взгляду вчера, по тому, как он смотрел на тело отца без слез. Трон зовет его, и он ответит.

Я продолжаю смотреть на Миру, чувствуя, как вопросы не отпускают.

— Так все-таки… почему никто не знал о нем вне замка? Если слуги знают, то слухи должны были разойтись.

— Потому что никто и никогда не покидает замок, госпожа, — отвечает она, и в ее словах сквозит страх. — Слуги, что сюда пришли, никогда не выходят. Нас берут из города или деревень, обещают хорошую плату и еду, но как только переступаем порог — все. Двери закрываются навсегда. Мы живем здесь, работаем, но если кто-то попробует уйти… ну, вы понимаете. Король строго следил за этим — стража, наказания, иногда даже хуже. Никто не рискует.

Я сглатываю, стараясь сохранить спокойствие. Чувствую, как холод пробегает по спине и невольно откидываюсь на стуле. Никто не выходит? Навсегда?

— Но я ведь могу выйти… если Адарис… он же иногда покидает замок.

— Он покидает замок только во время чрезвычайных ситуаций, госпожа, когда военное положение, восстание в провинциях или выезд к границе для инспекции.

— Тогда я ведь смогу поехать с ним, — настаиваю я, цепляясь за эту мысль, как за соломинку. — Как его хладница, я должна быть рядом.

Мира тяжело вздыхает и смотрит на меня с такой жалостью, что мне становится не по себе.

— Нет, госпожа, не сможете. В таких случаях принц Адарис всегда выходит под видом Дариана — они же близнецы, никто не отличит. А когда наследник представит свою хладницу народу в день слияния, Адарис не сможет появляться на людях с другой. Это разоблачит тайну. Король так устроил, чтобы секреты не выносились наружу, и теперь, после его смерти, ничего не изменится. Вы не покинете этих стен, как и все слуги.

Я смотрю на Миру, но не вижу ее — вижу только стены своей комнаты и замка, эти бесконечные коридоры, которые теперь стали клеткой. Навсегда. Не выйти. Но я ведь видела Адариса на рынке. Он выходил, значит, и я смогу. Если только… он делал это тайно.

По словам Миры, Адарис покидает замок только в официальных случаях, под видом Дариана, с охраной и под предлогом государственных дел. Но на рынок он выбрался один, в капюшоне, скрываясь в толпе, без свиты. И если даже он, второй наследник, вынужден красться, чтобы вдохнуть воздух свободы, то что остается мне? Его хладнице, которая должна быть невидимой всегда.

Воздух в комнате становится густым и тяжелым. Свобода, о которой я мечтала даже в Ордонансе, даже под строгим взглядом Рейлин, теперь кажется миражом. А Сарен… он обещал забрать меня, показать тот большой мир за пределами этих стен. Обещал показать мне море о котором я так давно мечтала. И теперь… все это так и останется в мечтах.

Нет, я не верю. Это невозможно.

Я резко встаю, стул отъезжает с шумом, и бегу к двери, не думая ни о чем.

— Госпожа, подождите! — кричит Мира. Она хватает меня за рукав, пытаясь остановить. — Не надо! Вас накажут, если увидят! Пожалуйста, не бегите!

Я вырываюсь из хватки служанки, не слушая ее отчаянных криков, и выбегаю в коридор, чувствуя, как сердце колотится в груди. Я должна увидеть ворота сама, убедиться, что Мира ошибается, что есть выход, лазейка, хоть что-то.

Воздух в легких жжет, но я не останавливаюсь, поворачиваю за угол, и вдруг чья-то рука грубо хватает меня за запястье. Я дергаюсь, пытаюсь вырваться, но меня резко разворачивают, и я сталкиваюсь лицом к лицу с отцом.

— Что ты творишь, Элария? Ты вообще понимаешь, как выглядишь сейчас?

— Я… я хочу выйти, — выдыхаю, почти захлебываясь собственным голосом.

Он сжимает мою руку так сильно, что боль пронизывает до кости.

— Ты не можешь выходить без своего господина.

— Без моего господина?.. — голос ломается, и меня охватывает паника. — Он же… он скрыт, он не появляется, он вообще живет как призрак! И если его не пускают, то и меня тоже? Навсегда? Это же несправедливо!

— Несправедливо?

— Да, несправедливо! Мне никто не говорил! — почти вскрикиваю. — Никто! В Ордонансе твердили быть тенью, идти следом, служить, но не говорили, что меня запрут, как… как…

— Как хладницу принца, — перебивает отец и голос его становится железным. — Ты не пленница. Ты связана обязанностью. Это разное. И ты должна была понять это сразу, но… — он задерживает взгляд на моем лице, будто оценивает повреждения. — Похоже, тебя многому так и не научили.

Сердце гулко бьется, дыхание сбивается.

— Не научили скрывать эмоции, — продолжает он холодно. — Не научили смирению. В тебе слишком много лишнего, Элария. Оно мешает тебе видеть суть.

Я пытаюсь вырвать руку, но он мгновенно пресекает движение.

— Прекрати, — бросает он. — Ты сейчас ведешь себя как ребенок, не как хладница королевской крови. Ты создала себе проблему из воздуха.

— Из воздуха? — голос дрожит. — Это не воздух! Это моя жизнь! Моя… свобода…

Отец резко наклоняется ко мне, так близко, что я чувствую его холодное дыхание.

— Холод и служба и есть твоя жизнь. С первого дня. Ты — эрида. Ты — Дарр. Ты — хладница скрытого наследника. У тебя нет дороги наружу, пока ты не усмирила ту, кем должна быть. Если ты не удержишь себя, — добавляет он жестко, — это закончится для тебя плохо. Очень плохо. Ты знаешь, что бывает с теми, кто забывает, кто они.

Пальцы на моем локте чуть смягчаются, но он не отпускает.

— Успокойся Элария. Немедленно. Скоро ты должна будешь предстать перед своим господином, принц Адарис требует твоего присутствия. Иди в комнату и соберись. У тебя нет времени на истерики.

Я стою, не сразу понимая, как ноги продолжают держать меня. Воздух становится тесным.

Вернуться.

Обратно.

В комнату.

В тень.

Только там мне теперь и можно быть.

— Нет… нет! — вырывается у меня, голос срывается на хрип. — Я должна выйти… Я должна вернуть свою виель. Мне нужен Сарен…

Договорить я не успеваю договорить — отец ударяет меня по щеке, Я отшатываюсь, прижимая руку к лицу, чувствуя, как кожа горит и пульсирует.

— Довольно! — шипит он сквозь зубы. — Ты стоишь во дворце Эрданов, как девчонка, потерявшая игрушку, и смеешь говорить о виели? О мальчишке-патрульном, который не имеет к твоей жизни никаких прав?

Его рука внезапно взлетает, пальцы грубо впиваются в мои щеки, сжимая лицо в тисках. Он дергает мою голову вверх, вынуждая смотреть прямо в его холодные глаза, без единой искры тепла или понимания. Мне не хочется смотреть на него, видеть это лицо, которое должно было быть опорой, а стало цепью. Хочется провалиться сквозь этот пол, сквозь мрамор и камень, в какую-то бездну, где нет его голоса, нет этих глаз, нет этой боли.

— Ты хладница, Элария. Твоя жизнь закончилась в тот момент, когда ты дала клятву. — Его взгляд становится хищным. — Если наставница не выбила эту дурь из твоей головы, выбью я.

Мир вокруг словно замирает. Я не дышу.

— Ты хочешь свободу? Я покажу тебе, что такое свобода для эриды.

Он перехватывает мою руку и тянет так резко, что я почти теряю равновесие.

— Стой… отец…

Он не слушает. Арвель тащит меня вдоль стены, в сторону неприметного узкого прохода, который я раньше не замечала, в темную арку, спрятанную между колоннами, будто часть самого камня. Внутри нее узкий коридор, камень сырой, свет факелов редкий и тусклый. Я спотыкаюсь, но его хватка только крепнет.

— Ты хотела уйти? — бросает он через плечо. — Прекрасно. Сейчас уйдешь туда, где тебя научат стоять на месте.

Мы сворачиваем еще раз, затем еще. Коридор приводит в небольшую камеру с высокими стенами и голым каменным полом. Только крохотное окошко над потолком дает блеклый луч света.

Отец впихивает меня внутрь так резко, что я падаю на колени.

— Встань, — приказывает он.

Я поднимаюсь на дрожащих ногах.

Он подходит ближе, становится прямо передо мной.

— Видишь стены? Эта комната использовалась для эридов, которые забывали свой долг. Здесь учили тех, кто позволял эмоциям подчинять разум. Сейчас я тебя научу.

Отец делает шаг, и его ладонь ложится мне на плечо.

— Эмоции — твой враг, Элария. Ты должна их ломать, раньше, чем они сломают тебя.

Он тянется к стене, где висит кожаный ремень, как те, что использовали в Ордонансе для наказаний. Только этот шире и тяжелее.

Я чувствую, как внутри все холодеет.

— Отец… — шепчу я. — Пожалуйста…

Но он не слышит. Или не хочет.

— Встань у стены. Сейчас ты поймешь, что такое смирение.

Он толкает меня лицом к камню и я чувствую, как ладони сами упираются в холодную стену.

— В Ордонансе тебя жалели. — Он замахивается ремнем. — Здесь — нет.

Первый удар опускается на спину, и я едва удерживаюсь, чтобы не вскрикнуть.

— Помни, хладница не чувствует. Хладница не плачет. Хладница не бежит из замка.

Удар.

— Ты принадлежишь дому Эрданов.

Удар.

— Принадлежишь принцу.

Удар.

— Принадлежишь долгу.

Я стискиваю зубы, камень под ладонями царапает кожу. Грудь вздымается, дыхание сбивается, но я не позволяю себе издать ни звука. Даже когда на глаза наворачивается туман. Даже когда ноги хочется подогнуть.

Ремень опускается ниже. Удар ложится по ребрам, я втягиваю воздух, прикусываю губу так сильно, что чувствую вкус крови.

Наконец он останавливается. Ждет полсекунды. Слушает, дышу ли я, выдам ли себя хоть чем‑то.

Я молчу.

— Вот так, — произносит он почти удовлетворенно. — Наконец-то слышу тишину.

Мне хочется просто сесть на пол, прижаться лбом к камню и не двигаться, но я стою, упираясь в стену, будто камень — единственная опора, которая у меня осталась. Медленно оборачиваюсь к нему Вижу, как отец смотрит на меня холодно, будто оценивает работу.

Пауза тянется.

— Ты думаешь, что твоя жизнь — твоя, — произносит он негромко. — Но с того дня, как ты надела хартан, ты — инструмент. И если инструмент ломается…

Я успеваю только выдохнуть, прежде чем его рука резко тянется к моим волосам. Пальцы грубо наматывают прядь на кулак.

— … его чинят, Элария. Чтобы служил дальше.

Он держит меня за волосы, тянет так, что боль отзывается в висках. Приходится смотреть ему глаза в которых нет ни капли жалости.

— Запомни. Ты не просто хладница. С этого дня ты ни на шаг не отходишь от Адариса. Все, что покажется тебе странным — любой жест, слово, встреча, докладываешь мне.

У меня пересыхает во рту. Я стою, все еще чувствуя жжение на спине и ребрах, где ремень оставил следы, и смотрю на отца, пытаясь осмыслить его слова. Докладывать ему обо всем? Об Адарисе? Это же шпионаж внутри дворца.

— Это связано со смертью короля? С тем, что теперь кто-то должен занять трон?

Отец замирает, его пальцы в моих волосах на миг сжимаются сильнее. Лицо становится еще холоднее, если это возможно, но в глазах мелькает что-то похожее на осторожность.

— Смерть короля трагедия для Веларрона, — Он резко отпускает меня, так что я чуть не падаю. — А трон… трон займет тот, кто достоин. Дариан официальный наследник, но династия Эрданов всегда была сильна. Мы, Дарры, служим короне, и наша роль — обеспечить порядок. Ты будешь моими глазами и ушами у Адариса. Если он сделает шаг не в ту сторону… или если кто-то другой попытается использовать его… ты сообщишь. Это не предательство, Элария. Это долг.

Долг. Опять это слово. Но его слова подтверждают мои подозрения о том, что смерть короля открыла дверь для борьбы, и отец уже выбирает сторону. Или, может, играет на обе.

Я опускаю голову, притворяясь покорной, но мысли не утихают: если Адарис заявит права, отец поддержит его? Или предаст, чтобы остаться при Дариане?

В этот момент дверь камеры открывается, я поднимаю взгляд и вижу брата. Эзар выглядит как всегда: выбеленные, идеально гладкие волосы аккуратно уложены, осанка прямая, форма придворного помощника без единой складки.

Отец поворачивается к нему, все еще сжимая ремень в руке.

— Присмотри за ней, Эзар, — приказывает он. — Убедись, что урок усвоен, потом проводи в комнату. Она не должна показываться никому в таком виде.

Эзар коротко склоняет голову.

— Да, отец.

Арвель смотрит на меня еще секунду, потом разворачивается и выходит, дверь за ним закрывается с тяжелым стуком.

Эзар стоит в паре шагов, руки опущены. Лицо его бесстрастное, как у отца, но я вижу, как пальцы его чуть сжимаются.

— Ты… в порядке?

Я молча киваю, не доверяя голосу. Брат смотрит на меня еще секунду, потом подходит ближе и осторожно касается моей щеки, где след от пощечины все еще горит.

— Элария, — шепчет он тихо. — Что ты наделала? Отец… он в ярости. Но это для твоего же блага, ты слишком… живая для этого места. Слишком упрямая.

Я фыркаю тихо, несмотря на боль, злость резко вспыхивает.

— И ты туда же — верный пес его Величества. Всегда слушаешь, всегда выполняешь

— Я верен только себе, Элария, — произносит он спокойно, но в голосе сквозит сила, которая заставляет меня удивиться.

— Что? — шепчу я, не веря своим ушам. — Ты… верен себе? Но отец…

Он качает головой, его губы изгибаются в слабой, горькой улыбке.

— Иногда нужно подстраиваться под обстоятельства, чтобы эти обстоятельства не сломили тебя, — продолжает он, опуская голос, чтобы эхо не разнесло слова по подвалу. — Если поймешь это, сестра, тебе станет легче. Здесь, в этом замке, все носят маски. Даже отец. Даже я. Но скоро все изменится.

— О чем ты говоришь? Что изменится?

Эзар оглядывается на дверь, убеждаясь, что мы одни, и наклоняется ближе.

— Ты сама понимаешь, о чем я. Король погиб не своей смертью, не по глупости. Кто-то отравил его намеренно. Кто-то хочет сместить действующую власть. И это только начало.

— Ты думаешь, это Адарис? Он… он убил отца?

— Нет, — отвечает он, качая головой, его взгляд становится серьезнее. — Я не думаю, что это Адарис. По крайней мере… не напрямую. Он слишком… открыто ненавидит. Если бы он хотел убить короля, сделал бы это так, чтобы все знали, что это его месть. А здесь все сделано тихо. Слишком тихо.

— Тогда кто? Кто-то из Совета? Советник? Или… Дариан?

Эзар замирает, как будто я произнесла запретное имя.

— Я не знаю, Элария. Но я знаю, что кто-то очень хотел, чтобы Ровен умер именно сейчас. И именно так — не в постели от старости, не на поле боя, а за столом, на глазах у всей семьи. Кому-то нужно, чтобы династия пошатнулась. Поэтому будь осторожна сестра. Если это Адарис и если это будет доказано, то и тебе достанется. Ты уже стала его хладницей в момент покушения на короля. Если докажут, что Адарис решил узурпировать трон, то его хладницу обвинят в соучастии. Ты будешь первой, кого бросят в темницу. Тебя используют как доказательство его вины. «Она была рядом, она чувствовала его эмоции, она ничего не сделала». Так скажут. И никто не поверит, что ты не знала.

Я прижимаюсь к стене, чтобы не упасть. Боль от ударов отца пульсирует, но эти слова бьют сильнее.

— Но… что мне делать? Если отец заставляет шпионить, а ты говоришь быть осторожной…

— Будь рядом с Адарисом, но не доверяй ему полностью. Слушай, наблюдай, но не вмешивайся. И если почувствуешь что-то… странное, если он заговорит о троне, о мести, о власти — приходи ко мне сразу. Я постараюсь тебя защитить. Но если ты останешься слепой… или слишком доверчивой… тебя сломают вместе с ним.

Эзар смотрит на меня еще секунду, затем он вздыхает тихо, отпускает меня и помогает отойти от стены.

— Нам пора идти, — добавляет он. — Урок усвоен, ты поняла, Элария? Подстраивайся под обстоятельства, как я тебе сказал, но помни — делай это только ради себя. Не для отца, не для принцев. Только чтобы выжить.

Я киваю Эзару, чувствуя, как слова застревают в горле. Мы выходим из подвала молча. Коридоры замка кажутся длиннее обычного. Пока мы идем к моей комнате, я думаю о том, что сказал брат. Подстраиваться под обстоятельства, чтобы выжить. Это звучит разумно, но внутри все болит от этой мысли. Я всегда боролась против правил, а теперь должна притворяться.

Но может, брат прав — нужно подстраиваться. Быть хитрой и изворотливой, погасить в себе этот открытый бунт, ради того, чтобы однажды сделать то, что я хочу. Сбежать, найти Сарена и отправиться с ним в Элмор. Не прогибаться, а делать только то, чтобы выжить, накапливая силы для настоящего удара.

Эзар провожает меня до двери и останавливается, его рука на миг задерживается на моем плече.

— Отдыхай, Элария, — говорит он тихо. — И помни мои слова. Ты должна научиться играть по их правилам, но при этом ведя свою игру.

С этими словами он уходит, и я захожу в комнату одна. Дверь закрывается за мной с тихим щелчком. Я сажусь на кровать и прижимаю руку к щеке, где след от пощечины отца все еще жжет. Король мертв, и замок полон тайн. Если Эзар прав, то кто-то отравил его, и это только начало. Я не знаю, кому верить, но одно ясно: я должна быть осторожной. С Адарисом, с отцом, даже с Дарианом. Выжить здесь значит играть по их правилам, пока не найду способ изменить игру.