Открываю глаза и долго не понимаю, где нахожусь: запах мха, земли, во рту ржавый привкус. Голова трещит, виски ломит — яд всё ещё не вышел из крови. Сажусь, упираюсь ладонями в сырой мох. Под пальцами чувствую разбитый фриал, стекло хрустит. Память возвращается обрывками: ловушка, рычание Селины, этот мерзкий свист и укол в шею. Я вырубился не сразу, когда всё поплыло. Помню, как рыжий громила скрутил её, перекинул через плечо и потащил в глубь леса. А я валялся, как выпотрошенная шкура.

Осматриваюсь во круг. Ночь давит, туман клубиться между деревьев, где-то за ветками мелькают обрывки их следов — примятая трава, сломанная ветка, ещё один фриал, раскатанный по земле. Они торопились, волокли её, будто добычу. Думают, если усыпили одного — второй не пойдёт по следу? Наивные.

Поднимаю нож, с трудом вкладываю его обратно в ножны. Медленно вдыхаю, вслушиваюсь в лес. Следы ведут вниз, к старой просеке, там, где тропа выходит к разломанному мосту, а дальше дорога только одна: в сторону Веларрона. Ну, конечно. Куда же ещё. Именно туда, где начинается территория, за которую Эзар Дарр лично обещал сбросить любого в ледяное озеро. Пересекать границу одному, без дозволения…

Почти смеюсь в темноте: уж очень удачно для ловцов и очень плохо для меня.

Стою, смотрю на просеку, где их следы разбивают мох, перебираю в голове варианты — один хуже другого. Вернуться без неё? Рассказать, что меня усыпили, что я потерял напарницу, что позволил утащить людям самую важную охотницу Верховного?

Я не слишком близок с Селиной, но достаточно хорошо знаю, как близко Эзар Дарр к ней… близко настолько, что никто не рискует даже смотреть в её сторону лишний раз, чтобы потом не жалеть о своих глазах. Но одно я знаю точно: если вернусь без неё — он мне шею свернёт. Не станет разбираться, был ли яд, сколько их было, и что я вообще мог сделать против двух ловцов. В его глазах я обязан был не вырубаться, не валяться в грязи, не терять напарницу. Да и не только в его глазах.

Мы с Селиной всегда были на ножах, не потому что враги — просто она упрямая, а я всегда считал своим делом спорить, задевать её. С детства мы соперничали на тренировках: кто первым поднимется на стену, кто дольше выдержит в бою без отдыха. Эта эрида никогда не давала мне чувствовать себя сильнее, ни на миг. Даже когда валялась на земле в крови, могла глянуть так, что все твои победы тут же обесценивались. Иногда казалось, что кроме вечных споров у нас ничего и нет.

Долго стою на месте, сжимая рукоять ножа, будто он может дать мне хоть каплю ясности. Нет, возвращаться нельзя.

Я делаю шаг в просеку, по разбитому мху, и в этот момент отступает даже ржавый привкус во рту — осталась только одна мысль: идти вперёд, пока не догоню, не вытащу, или хотя бы не сдохну, пытаясь.