— Просыпайся, эрида, хватит спать, — грубый голос пробивается сквозь туман в голове. Потом по щеке прилетает короткий, звонкий шлёпок. Открываю глаза, всё плывёт, свет бьёт в лицо, пытаюсь сфокусировать взгляд.

Надо мной наклоняется лицо рыжего: борода взлохмачена, скулы жёсткие, светлые глаза смотрят внимательно, цепко. Он наклоняется ближе:

— Слышишь меня? — трясёт за плечо, пальцы давят до боли. — Проснулась? Отлично.

Тянусь двинуть рукой, но замечаю цепи на запястьях, холод металла впивается в кожу.

Нет. Это сон. Сон ведь? Не может быть, чтобы люди поймали меня, заковали в цепи…

Сквозь мутный свет различаю каменную дорогу под собой, она тянется из леса к огромной крепостной стене. Между башнями расположены массивные деревянные ворота, в центре которых вырезан дракон с распахнутыми крыльями, его пасть раскрыта так, будто готова проглотить любого, кто решит пройти внутрь без приглашения. Веларрон. Меня притащили в этот проклятый Веларрон, — смешно, не думала, что увижу его так близко. Всю жизнь обходила его стороной, считала, что только дурак сам сунется сюда. И вот, я здесь.

Голова всё ещё тяжёлая, мысли словно завязли в тумане. Вспоминаю, как меня тащили — лес, болота, короткие стоянки у реки. Стоило чуть прийти в себя, мальчишка с иглой опять делал укол и жидкость обжигала плечо, тело моментально становилось ватным, даже попытки разозлиться куда-то тонули. На третьем уколе перестала понимать, где день, где ночь.

Рыжий резко хватает меня под локоть, дёргает, ставит на ноги. Боль отзывается в плече, колени сгибаются сами по себе. Сглатываю раздражение, не даю себе пошатнуться.

Сбоку появляется женщина, морщит лоб, смотрит на меня с явным раздражением.

— Поторопись, Айвен, — командует она рыжему, даже не смотря на меня. — Только проверь цепи как следует, слышишь? Не как в прошлый раз.

— Да сделаю, Мира, — отвечает рыжий раздражённо, отмахиваясь от неё. — Я помню, как тот зверь чуть не вырвался, теперь два раза смотрю. Кей, иди сюда!

Мальчишка тут же выбегает из-за спины. Он, видно, нервничает, бегло осматривает замки, щёлкает по кольцам — пальцы у него быстрые, но чуть дрожат. Раздается звон стали, цепи на запястьях и щиколотках натягиваются сильнее.

— Готово, — выдыхает он, отступая в сторону.

Айвен проверяет ещё раз на всякий случай — дёргает за цепь, смотрит в глаза. Ожидает, наверное, что я сейчас рванусь или заору, но я просто стою.

— Кей! Шляпу не забудь, — напоминает Мира. — Будешь отвечать за сбор с тех, кто глазеть будет, понял? И чтобы ни одной серебряной монеты не прошло мимо!

Мальчишка не спорит, только кивает и шмыгая носом, отводит взгляд.

Рыжий перехватывает мою цепь на запястьях и тянет вперёд. Я делаю первый шаг, металл тут же звякает о камни. За спиной женщина коротко толкает в спину.

— Пошла, — бросает она. — Не заставляй меня повторять.

Вот и всё. Дожила, Селина. Так легко попасться людям — охотилась на них полжизни, считала себя осторожной, а вот теперь шагаю за ними словно трофей.

Краем глаза ищу Ривена, но его нигде не видно. Может, остался в лесу, а может… нет, не сейчас. Тревога внутри медленно разгорается, но отрава ещё держит мысли в тумане.

Перед воротами уже ждёт стража. На груди у них герб Веларрона — тот самый дракон, что теперь встречается мне с каждой стены. Айвен тянет меня к ним, достаёт пару серебряных монет, протягивает их стражнику. Тот берёт деньги быстро, даже не считает, просто бросает на меня холодный взгляд и отводит засов. Ворота медленно распахиваются с тяжёлым гулом. Я шагаю вперёд, ощущаю, как Айвен дёргает меня за цепь, а Мира нетерпеливо подгоняет меня в спину.

Веларрон открывается сразу — широкие улицы из серого камня, дома высокие, вытянутые вверх, на балконах кованые решётки, под ногами ряды лавок. Торговцы выкладывают рыбу, хлеб, ткани, связки лука прямо на камень. Воздух наполняют звон молота, смех, крики, но как только цепи звякают на всю улицу, люди тут же оборачиваются.

— Смотрите, эриду ведут! Настоящую! — орёт кто-то из толпы, тянет шею, чтобы рассмотреть.

— Демон бессердечная! — слышу другой голос, кто-то явно настроен агрессивно.

Меня тащат по мостовой, цепи не просто звенят — гремят так, что слышно, наверное, в каждом доме. Люди сбегаются, запах пота, дыма, крики и чужое дыхание бьют в лицо. Кто-то смотрит с ненавистью, кто-то с опаской, но все жадно ловят мой взгляд.

Я выпрямляюсь, позволяю спине оставаться прямой, подбородок приподнимаю выше, чем нужно. Пусть ищут в моём лице страх, а находят только холодное безразличие. Слабость — последнее, что я позволю себе выдать этим людям.

— Эрида! Покажи глаза! — мальчишка прыгает в стороне, отчаянно пытается разглядеть меня из-за чьих-то спин.

— Хладоносец! — подхватывает женщина, лицо у неё в саже, волосы собраны в узел.

— Серебряный за взгляд чудовища! — выкрикивает Кей, поднимает шляпу и крутит её над головой, ловит монеты, которые летят в воздух со всех сторон. — Серебряный за взгляд! Не зевай, народ!

Толпа сразу начинает сыпать монетами, звон серебра перемешивается с выкриками.

— Платите, кто хочет увидеть чудовище!

В меня летят грязные тряпки, корки хлеба, даже гнилой помидор, от него я отшатываюсь, и липкая кожура размазывается по чьей-то рубахе позади. Айвен резко дёргает цепь, подтягивает меня к себе, не даёт толпе дотянуться, но люди всё равно лезут со всех сторон. Эмоций слишком много, словно меня бросили в кипящую реку криков, интереса, пьяного восторга. Мир гудит, шумит, бьёт в виски — я хочу зажать уши, сбежать из этого роя. Неужели все пропавшие в лесу эриды прошли через это? Их так же волокли по улицам, выставляя напоказ, будто диковину, ради зрелища и горстки монет?

Меня охватывает раздражение. Жалкие люди — они называют нас чудовищами, бессердечными, а сами толпятся вокруг, кидают грязь, хватают за цепи, как за поводок. Им нужна возможность почувствовать себя сильнее, унизить, забрать последнюю тень достоинства. Если это их человеческая справедливость, я предпочту свою гордость их шумному стаду.

Городские улицы бесконечно тянутся, шум толпы сливается в однотонный гул. Крики не стихают: кто-то орёт прямо в ухо, требуя повернуть голову, чтобы увидеть мои глаза, кто-то толкает, пробует дотянуться до цепей. Дети визжат — «покажи зубы, покажи клыки!» Глупая ребятня, я эрида, а не зверь из их ночных сказок.

В какой-то момент кажется, что я иду так уже вечность, как вдруг охотники сворачивают за угол и я вижу впереди площадь. Она вспыхивает светом, шумом, словно всё, что было до этого, только преддверие большого представления.

В центре площади возвышается массивный каменный столб со следами ржавых цепей, и высохшей лужи крови. Сжимаю зубы, смотрю прямо, не даю себе дрогнуть. Рыжий разворачивает меня спиной к столбу, обводит цепь вокруг груди, защелкивает на шее и запястьях.

Толпа расступается, чтобы лучше видеть. Кей машет рукой, ловит ещё одну монету, в шляпе уже слышен звон. Мира остаётся рядом, длинный хвост болтается за спиной, подбородок чуть поднят — она не смотрит на меня, только скользит взглядом по лицам вокруг, высчитывая, сколько ещё серебра можно выжать из этого зрелища.

Айвен выходит вперёд, поворачивается к толпе, поднимает руки, чтобы его все слышали:

— Ну что, народ Веларрона! Кто хочет проверить, есть ли у этого чудовища сердце? Подходите, платите, слушайте! Не бойтесь, цепи крепкие. — Он ухмыляется, тянет монету к небу. — Кто первый? Не бойтесь, подходите!

— Не подходите к ней! — выкрикивает мужчина из задних рядов. — Кто услышит, как сердце эриды бьётся, тот умрёт. Все так говорят! От неё одно проклятье!

— У эридов нет сердца, идиот, — резко отвечает женщина впереди, бросает взгляд через плечо, как будто хочет посмеяться над суеверием. — Пусто у них внутри, что ты выдумываешь?

Рядом кто-то кивает, кто-то отшатывается. Воздух становится плотнее, по толпе пробегает короткий, нервный смешок. Я замечаю, как несколько человек отступают, но большинство наоборот подходят ближе, толкаются локтями, чтобы получше разглядеть чудовище, которому они приписали столько страхов.

Из толпы отделяется молодая женщина — щеки у неё румяные, губы сжаты, глаза напряжённые. Она выходит вперёд, будто сама себя заставляет идти через ряды людей, делает шаг и замирает прямо передо мной. Её пальцы дрожат, но она вытягивает шею, склоняется ближе и задерживает дыхание.

— Не бьётся…

— Я же уверяла! Бессердечная! — выкрикивает кто-то сзади.

Монеты падают в шляпу, Кей собирает их, не поднимая головы.

— Дальше! Кто смелее? — бросает он в толпу.

Шум растёт, очередь не уменьшается, и каждый раз слышу одно и то же:

— Не бьётся.

— Нет сердца…

— Мёртвая!

Я стою, позволяю им трогать себя, позволяю слушать мою грудь, и не моргаю ни разу. Всё, что у меня остаётся в этот момент — это прямая спина, спокойное лицо и холодная тишина внутри.

— Пусто, — хрипит очередной мужчина, резко отступает, будто только что коснулся смерти. Его ладонь дрожит, он быстро вытирает её о плащ, избегая моего взгляда.

Сколько раз они будут убеждаться в одном и том же, прежде чем поверят, что сердце у меня действительно не бьётся?

— Видите⁈ — выкрикивает Айвен, сверкая глазами, — Нет у неё сердца и не будет! Такие, как она, живут за счёт чужой боли!

Толпа шумит, волнуется, бросают ещё деньги. Кто-то начинает скандировать:

— Казнить! Казнить!

Хочется закатить глаза от предсказуемости человеческих ритуалов. Вот так, значит, и выглядел конец для тех, кого ловили до меня: публичное унижение, азарт толпы, выкрики, деньги на потеху. Казнить, чтобы не бояться ночью. Казнить, чтобы рассказать детям, что чудовище больше не придёт.

Два палача выходят из-за спины, их лица скрыты глубокими синими капюшонами, руки в бурых перчатках до локтя, в руках у каждого костяные крюки, отполированные до матового блеска. Я не успеваю толком вдохнуть, как один из них уже прижимает крюк к моему животу, ищет место между рёбрами.

Я стискиваю челюсти, не даю себе выдать ни звука, даже когда крюк входит под кожу, рвёт ткани. Дышу часто, через зубы. Второй палач подходит ближе, его рука ложится мне на плечо, крюк скользит по коже и в следующую секунду входит внутрь, чуть ниже первого, цепляется за кость. Кровь тут же проступает, струится по животу, впитывается в ткань. Я сжимаю кулаки так сильно, что ногти впиваются в ладони. Не прощу себе, если закричу сейчас.

Рыжий поднимает руку, толпа замолкает:

— Народ Веларрона! Сегодня вы увидите, как умирает та, кто много лет питалась вашим страхом. Сегодня конец для чудовища, которое вызывало ужас в ваших семьях!

Палачи берутся за ручки, готовятся тянуть. Всё готово, чтобы разорвать, чтобы не осталось сомнений, чтобы все увидели: у эриды нет сердца. Как же они ошибаются…

И вдруг площадь рассекает глухой удар копыт, такой чёткий, что хочется заткнуть уши. Палачи замирают. Несколько секунд никто не двигается — даже крики замирают, как будто сам город задержал дыхание.

Сквозь толпу, на чёрном жеребце выходит всадник. Всматриваюсь в его лицо, и всё внутри сжимается от узнавания. Тот самый человек. Тот самый взгляд прожигающий на сквозь. Он будто сгусток ночи на фоне светлой площади — непреклонный, невозмутимо спокойный. Волосы тёмные, аккуратно уложены, открывая лоб и строгую линию бровей. Скулы резкие, подбородок уверенный, губы сжаты в тонкую линию, глаза тёмные, цепкие. Чёрные, матовые доспехи облегают фигуру, повторяя силуэт — на груди рельефный дракон, крыльями охватывающий весь торс. В его неподвижности и сдержанности есть сила, от которой толпа сама собой отступает.

Охотники делают шаг к краю площади уже без прежней бравады. Вся их троица уходит в сторону, почти бегом, растворяясь среди людей.

— Принц Каин… — прокатывается глухо по рядам.

— Сам наследник.

Он соскальзывает с седла, идёт твёрдым шагом, его плащ шуршит по камню. Подходит почти вплотную, так близко, что я чувствую его дыхание. Делаю незаметный вдох будто надеюсь уловить в нём хоть намек на эмоцию, но от него не тянет ничем. Внутри этого человека тишина и это сбивает с толку.

— Забавно. Ты смеешь держать этот взгляд. Даже сейчас, когда тебя уже записали в мёртвые. Даже сейчас, когда вся эта толпа жаждет крови, ты стоишь, будто тебя это не касается.

Его взгляд опускается ниже, к месту, где костяные крюки впиваются мне в живот, скребутся между ребрами. Даже слабый вдох заставляет их шевелиться внутри, раздвигать ткань и плоть. Он смотрит внимательно, будто изучает не тело, а то, как долго можно продержаться в моём положении. Толпа напрягается, каждый ждёт — вот сейчас, вот ещё немного, и эта эрида не выдержит, закричит. Но я держусь. Просто дышу поверхностно, медленно, чтобы не дать боли прорваться наружу.

— Интересно, сколько ты выдержишь, — принц наклоняется ближе, чтобы никто не услышал, — или ты уже привыкла к боли настолько, что даже смерть кажется тебе скучной?

— А ты чего хочешь? Чтобы я умоляла тебя о пощаде? Ждёшь крика, хочешь увидеть, как я теряю самообладание и вою от боли?

Он чуть поворачивает голову к толпе, на мгновение вижу его профиль: резкие черты, тёмные глаза, в которых нет сочувствия, — только твёрдое решение.

— Мне не нужно видеть, как ты кричишь, — говорит он чуть громче. — Я хочу понять, что ты чувствуешь. Что у тебя внутри, когда ты понимаешь: это конец. Что ты скованна цепями, в твоём теле крюки, а от смерти тебя отделяет один мой приказ?

Он снова смотрит прямо в глаза, явно ожидая, что я сорвусь, что в голосе появится хоть намёк на уязвимость.

— Ты хочешь узнать, что у меня внутри, но я тоже хочу понять, принц. Почему я не могу услышать твои эмоции, не могу нащупать твои края, будто тебя здесь нет совсем.

— И это тебя раздражает?

— Нет, не раздражает. Скорее настораживает, — отвечаю без паузы. — Я привыкла чувствовать людей. Ты же для меня, как пустое место.

Я чуть склоняю голову, разглядываю его так же внимательно, как он меня.

— Может, ты особенный, а может, просто хорошо скрываешь то, что у других всегда на виду.

— Значит, ты хочешь меня прочесть? Тебе интересно, что у меня внутри?

— Мне всё равно, что у тебя внутри, — отвечаю спокойно, не моргая, — просто странно не чувствовать рядом никого. Даже врага. Особенно врага.

Каин чуть приподнимает бровь, в его лице появляется едва заметная тень усмешки, скорее усталой, чем ироничной.

— Ты ошибаешься, эрида. Я не враг тебе.

Он выпрямляется, бросает короткий взгляд на палачей:

— Освободите её.

Палачи переглядываются, но спорить не решаются. Крюки выходят из тела, оставляя за собой полосу крови. Толпа шумит, кто-то выкрикивает протест.

Принц снова смотрит на меня, теперь чуть дольше, чем нужно, будто ждёт моей реакции на этот неожиданный поворот

— Ты пожалеешь, принц, — тихо говорю, не угрожая, а скорее констатируя. — Пожалеешь, что освободил меня и не позволил им разорвать меня здесь, на площади. Лучше бы так. Для тебя, для них и для всех.

Каин наклоняется, так близко, что я чувствую холод металла на его доспехах и что-то острое во взгляде.

— Ты всё ещё не поняла, я не враг тебе, но и не твой спаситель. Теперь ты принадлежишь мне, эрида. Не перепутай милость с необходимостью. Ты жива, пока нужна мне.

Он скользит взглядом по моему лицу, задерживается на губах, а потом резко отступает, словно только что выдернул себя из какого-то наваждения.

— Уведите её. Эта эрида, теперь моя ответственность. — Бросает он стражам, и направляется к своему коню.

Стражники сразу снимают с меня цепи, не успеваю сделать шаг сама, как они уже подхватывают под локти, рывком тащат вперёд.

— Быстрее, эрида, — рявкает один из них. — И не вздумай падать. Его Высочеству не нужны лишние проблемы.

Быстрее? У меня дыра в животе, я держусь только на упрямстве и злости. Каждый шаг даётся с трудом, но показывать им свою слабость я не собираюсь — иду вперёд, держась за последнее, что у меня осталось: за собственную гордость.

Слежу взглядом за принцем — он легко садится в седло, и толпа расступается перед ним с уважением и страхом. Он вытащил меня из рук палачей не чтобы спасти, а чтобы решить мою судьбу по-своему. И, возможно, на площади было бы проще.

Стражник чуть сильнее сжимает мою руку, будто предупреждает: не вздумай даже моргнуть не так. А я смотрю в спину принца.

Принц…

Значит, тот всадник в лесу был из королевской семьи. Не просто охотник, не просто воин. Наследник.

Сын короля.

Замок Веларрона возвышается над городом, словно каменная цитадель, лишённая украшений. Высокие стены, суровые башни, на главных воротах выбит тот же дракон, что встречал меня у городских стен. Я задерживаю взгляд на этом символе. Для них дракон — не только страх, но и власть, предупреждение всем: «Я не боюсь чудовищ. Я сам ими управляю». И пока на воротах вырезан этот знак, они верят, что никто не пройдёт в замок, если не поклонился их силе.

Стражники распахивают ворота и мы проходит внутрь. Двор шире, чем кажется снаружи, мостовая чистая, ни пыли, ни мусора, только следы копыт, да отполированные камни. По периметру двора тянутся галереи, тяжёлые двери ведут вглубь, между ними в тени стоят вооружённые стражники. Они не обращают на меня внимания, их взгляд скользит мимо, словно таких, как я, тут видели уже не раз.

Не понятно, для чего принц привёл меня сюда. Ясно только одно: сбежать из этого места не получится. Даже если бы не было этой раны, даже если бы с меня сняли цепи, из этого двора не выйти. Охраны слишком много.

Меня волокут по тропе к небольшому деревянному дому, который прячется в глубине сада, в тени деревьев, будто специально выстроен для тех, кого нельзя держать на виду.

Внутри тесно и темно. Всё пространство заставлено грубыми шкурами, на стенах — высушенные черепа волков и кабанов, кости вбиты в потолок, будто охотник, собрал здесь все доказательства чужих страданий. Стол у стены заляпан засохшей бурой жидкостью, а в углу стоит низкое железное кресло, к которому меня подводят стражники.

— Садись, — кивает один, второй тянет за локоть, и в следующий миг я оказываюсь на этом холодном, будто выкованном для пыток «троне».

Руки запирают в металлические кольца на подлокотниках. Ноги стягивают кожаными ремнями, чтобы я не могла вырваться или даже дёрнуться. Я стискиваю зубы, не даю себе ни стонать, ни проклинать вслух. Боль под рёбрами заставляет меня почти не дышать.

В комнате становится теснее, когда в дверях появляется Каин. Он не торопится, заходит так, будто всё здесь принадлежит ему, его плащ задевает медвежью шкуру у порога. Останавливается напротив, быстро оглядывает всё вокруг: кресло, бурые пятна на полу, стражников, что стоят слишком близко.

— Выйдите, — приказывает он.

Стражники переглядываются, но спорить не решаются. Как только дверь за ними закрывается, Каин подходит ближе, становится сбоку и, склонившись, касается окровавленной ткани моей брони. Не задаёт вопросов, просто начинает снимать ремни на корсете — кожа трещит, стягивается, одна пряжка срывается с хрустом, вторую он перерезает ножом. Холодный воздух касается кожи, рана тут же начинает тянуть сильнее.

— Терпи, — бросает он коротко.

Я замечаю, что пальцы у него сильные, но касается он осторожно, будто не хочет причинить большей боли, чем уже есть. Шепчет себе что-то под нос, наверное, считает, сколько понадобится нитей. Вдруг резко выпрямляется, идёт к столу, открывает ящик. Движется быстро, без суеты: находит чистые тряпки, пузырёк с прозрачной жидкостью, металлическую чашу, тонкую иглу. Окунает лоскут в раствор, выжимает и возвращается ко мне.

Я задерживаю дыхание, когда он касается мокрой тканью раны. Щиплет сильно, но я только стискиваю челюсти до скрежета, не даю себе застонать. Он методично вытирает кровь, всё делает спокойно, будто лечит не врага, а соратника после драки.

— Никогда бы не подумала, что принц Веларрона возьмётся латать чужие раны, — усмехаюсь, не отводя взгляда от его лица.

— Не обольщайся, эрида, — отрезает он. — Живая ты мне пока нужнее, чем мёртвая. Можешь считать это необходимостью. Не жди особой мягкости, если бы был другой выбор, я бы даже пальцем тебя не тронул, но у меня нет времени искать тебе замену.

Он откидывает окровавленную тряпку на стол, берёт иглу, задерживает её между пальцами, потом подносит к язычку свечи. Смотрит, как сталь становится золотистой, держит ровно столько, чтобы нагреть, потом быстро протирает спиртом.

— И ради чего ты собираешься держать меня здесь? Какая в этом необходимость? — спрашиваю.

— Причины тебя не утешат, а правду я всё равно не скажу.

Он наклоняется ближе, ловко и быстро делает первый стежок. Кожа туго стягивается под нитью. Его взгляд скользит по моей руке, будто проверяет — дрожу ли я, боюсь ли. Я не дрожу. Но внутри всё напряжено до предела, как будто каждая клетка держится за своё место. Не хватало еще потерять сознание перед ним — пусть считает меня хоть упрямой, хоть безрассудной, но не слабой. Я не должна отключиться. Ни сейчас, ни здесь. Щека судорожно дёргается, только бы он не заметил, как сильно мне плохо.

— Всё, что я могу сказать тебе сейчас: ближайшее время будет не самым приятным в твоей жизни. Привыкай к новому порядку.

Оно уже не приятно. Хочется пнуть его ногой — это почти автоматический рефлекс, но ремни держат крепко, не дают даже толком вдохнуть, не то что двинуться. Я вжимаюсь в жёсткую спинку кресла, стараюсь не смотреть на его руки, не думать о том, что он делает, но взгляд всё равно опускается вниз

Я слежу, как он вытаскивает иглу, быстро затягивает узел. Молча проверяет, не появилась ли новая кровь, потом берёт длинный узкий лоскут ткани, проводит один конец за моей спиной. Осторожно затягивает повязку вокруг моего живота, укладывает каждый виток ровно, без складок.

Его наклоняется так близко, что я могу разглядеть: след усталости под глазами, щетину, морщину между бровей. От него пахнет чистой кожей, чуть металлом, на пальцах ощущается терпкий запах крови.

— Не пытайся выбраться и сопротивляться, — предупреждает он, затягивая повязку туже. — Ты привыкла питаться страхом людей, но в этом доме никто не станет тебя бояться. Если ты ищешь, на что опереться — напрасно. Здесь, для тебя нет ничего, кроме моей воли и моего порядка. И тебе придётся жить по этим правилам, хочешь ты этого или нет.

Он затягивает последний виток, аккуратно прячет концы под слоем ткани и не сразу отходит, задерживает взгляд, словно ждёт, поняла ли я, или ему придётся повторить.

— Можешь хоть каждый день напоминать мне о своей власти, но если думаешь, что я приму твои правила, ты ошибаешься.

— Осмотрись, эрида, — резко бросает он резко. — Посмотри, где ты находишься. Это не твой лес, не твои скалы, не твоя охота.

Я поднимаю голову, заставляю себя разглядеть обстановку. Деревянные стены увешаны шкурами, черепа и головы зверей смотрят пустыми глазницами. На полу тёмное пятно, старая кровь въелась в дерево. Даже время не смогло стереть её: она отпечаталась, как напоминание, что даже пол под ногами хранит следы чужих расправ.

— Если думаешь, что ты выше этого, — принц кивает на черепа, — ошибаешься. Здесь ты такая же, как и эти звери. Разница только в том, что у тебя ещё есть возможность дышать и говорить.

— И ради чего всё это? Чтобы доказать себе, что ты хищнее меня? Что можешь сломать эриду, сделать из неё трофей для своей коллекции? — Поворачиваю голову чуть вбок, уголки губ едва поднимаются, усмешка выходит холодной, короткой. — Или все проще, принц? Ты действительно веришь в старые сказки? В слезу эриды? Думаешь, что если достаточно надавить, я подарю тебе чудо и рассыплюсь в слезах, как это описывают твои летописцы?

Я качаю головой, смотрю прямо ему в глаза:

— Придётся тебя разочаровать. Я не умею плакать — ни как человек, ни как чудовище из ваших легенд. Все, что ты получишь — моё равнодушие. И ни капли слёз.

Он слушает, не перебивая, только на секунду задерживает взгляд на моей шее, как будто проверяет, осталась ли там уязвимость, на которую можно надавить.

— Посмотрим, эрида, — произносит он наконец, медленно, почти бесцветно, — кто первый сдастся. Ты или твой холод.

Он отходит на шаг, бросает взгляд на дверь. В этот момент становится ясно — разговор окончен. Чувствую его спину, даже когда он выходит из комнаты: не спешит, не демонстрирует силу, просто оставляет меня одну, в этой тёмной клетке, среди его трофеев и запаха старой крови.

Я остаюсь наедине с этим «инвентарем» и отмечаю: всё, что есть в этом доме, уже проиграло свою битву. Я — нет.