Сижу верхом на лошади, почти в самом центре строя, рука сжимает рукоять меча, кожа чуть влажная от инея. Слева — Эзар Дарр, в его глазах привычная холодная отстранённость.

Вокруг — бело-серебряное море. Эриды и терионцы в конном строю, лошади топчутся на месте, броня у всадников скрипит, пар от дыхания смешивается с утренним холодом. Их страх, волнение и нетерпение отдаются в узде, тянут воздух вокруг. Я отмечаю взглядом, где держится Майриса: она позади, ближе к резерву, не суетится, не приближается к передовой. Прячется.

Строй эридов, как белая линия в тумане — все ждут приказа, никто не двигается первым. Но мне не нужен приказ. Всё давно решено, все уже продумано.

Смотрю через головы, через строй, туда, где тянется чёрная линия — армия Каина уже ждёт. Вижу, как он проходит между своими, как напряжение нарастает, как замирает всё поле в ожидании.

Резко вырываюсь из строя, лошадь срывается галопом.

— Селина! — бросает Эзар, но в его словах больше удивления, чем угрозы.

По спинам ощущаю, как в меня летят взгляды и стрелы, они летят, но ни одна не задевает меня. Позади себя, откидываю плащ, под ним три массивных мешка, плотно стянутых кожаными шнурами. Артерра, собранная ночью, ещё живая, прячет свой яд в тонких стеблях. Я держу мешки ближе к седлу — вес чувствуется, но лошадь выдерживает, и я упрямо веду её по дуге, обходя фронт.

Разрезаю первый мешок, ткань лопается — артерра высыпается на траву, пыльная, почти белая, моментально расползается по воздуху. Слышу крики за спиной, кто-то зовет меня по имени, но я не останавливаюсь. Подгоняю лошадь по дуге, чтобы захватить как можно больше пространства между фронтами. Второй мешок разрезаю резким движением — артерра рассыпается, стелется по земле, ложится плотным слоем. Воздух наполняется этим странным серебристым запахом, едким, чуть сладким. Третий мешок — самый тяжёлый, я режу последним — ближе к центру поля, где линия становится тоньше. Довожу её до конца и увожу коня в сторону, подальше от дуги. Останавливаюсь резким движением, смотрю в сторону Веларрона.

— Каин, — выдыхаю, хотя он и не слышит. Просто тянусь к нему взглядом, словно этим жестом могу перерезать ту нить, которая связывала меня с прошлым.

Слышу, как позади зреет шум: кто-то бросился в погоню, кто-то уже отдает приказы, кто-то кричит о предательстве. Но меня больше не волнует, кто и что скажет. Я больше не жду чужой оценки. Я выбрала свою сторону — быть за него и быть против всех.

Все происходит за секунды. По небу со стороны Веларрона взмывает первый залп стрел, за ними слышу треск, потом глухой взрыв. Вспыхивает не только артерра: по земле быстро расползается что-то темное, маслянистое. Ветер сразу подхватывает дым, делает его плотнее, тяжелее. Я дергаю поводья, лошадь бьёт копытом, вокруг все залито едким светом, и только теперь до меня доходит: это не просто сухая трава, не только яд артерры. Там горит, что-то ещё.

Крики. Воины Териона в передних рядах бросаются назад, — пламя сжигает все, что попадается на пути. Несколько десятком воинов падают сразу, хватаются за лица, доспехи трещат от жара, кто-то теряет шлем, бросается на землю — бесполезно, пламя сливается с дымом, превращает все в огненное месиво.

Эриды кричат за столбом огня — кто-то пытается прорваться, но дым становится плотнее, тяжелее, сжигает их имфирион. Они падают на колени, кожа моментально покрывается инеем, они бьются в судорогах, доспехи звенят, руки цепляются за грудь, словно пытаясь удержать тепло, но уже поздно.

Ветер хлещет мне в спину, подгоняет дым в сторону терионской линии. Крики сливаются с топотом — армия Веларрона наконец срывается с места, несутся по полю, черные плащи мелькают в пелене дыма. Каин вырывается вперёд, его конь почти летит, с поднятым мечом, будто бы весь этот бой — только ради этой одной точки встречи.

Моя рука сжимает поводья до боли, лошадь рвётся вперёд, будто тоже чувствует: только к нему, только сейчас, сквозь дым, сквозь этот рев и огонь.

— Не трогать её! Не смейте прикасаться к эриде! — выкрикивает Каин.

Слетаю с седла, цепляюсь за гриву, потом — за руку Каина, которая резко перехватывает меня, притягивает к себе, не даёт упасть.

Он оказывается рядом мгновенно, его пальцы сжимают моё плечо, другой рукой он отталкивает воина в тёмном плаще, который попытался подступить ближе.

— Я сказал — не трогать её! — бросает он через плечо, взгляд тяжёлый, злой, как у зверя.

Каин быстро отводит меня в сторону, прячет за своей спиной, словно только так может быть уверен, что меня не тронут.

— Селина, ты цела?

Я не отвечаю — только киваю. Слишком много всего, чтобы сейчас говорить: дым, рев, боль от раны на ноге и этот момент, когда всё вокруг рушится, а он рядом.

Каин смотрит на меня несколько секунд, будто ищет в лице хоть один признак слабости. Потом коротко кивает сам себе, разворачивается к своим:

— Уведи её, к Теодену — приказывает он воину.

— Нет, — обрываю резко. — Нет, Каин Эрдан. Я выбрала свою сторону, и она здесь. В этой битве, рядом с тобой.

Он замирает, будто не сразу верит тому, что услышал. Губы сжимаются в тонкую линию, глаза темнеют — в них появляется не привычная злость, а упрямое, тягучее облегчение.

— Это не твоя война, — тихо бросает он, но уже без приказа в голосе, просто устало, почти мягко.

Я делаю шаг ближе, никуда не отступая:

— Это мой выбор. Я не уйду.

Каин на мгновение замирает, глаза скользят по моему лицу. В его взгляде всё, что не сказано словами: страх, злость, усталость, и слишком открытая, упрямая нежность, которой он не позволяет себе ни при ком. Огонь вокруг ревёт, воздух дрожит от крика и стали, но сейчас между нами — только это молчание, только его рука, крепко сжимающая мою.

Он тянет меня ближе, так резко, что я едва успеваю вдохнуть. Его губы находят мои — поцелуй жёсткий, жадный. Всё вокруг пропадает: шум, крики, боль, даже рев армии — только его рука у меня на затылке, только этот вкус, будто жизнь возвращается в тело.

Я отвечаю на поцелуй, позволяю себе раствориться в нём, пока вокруг всё рушится, пока смерть и огонь совсем рядом. На щеках у Каина проступает румянец, дыхание рвётся, но он не отпускает меня, прижимает сильнее, будто если отступит хоть на шаг — потеряет навсегда.

И вдруг всё вокруг стихает — первый крупный хлопья снега начинают медленно падать с неба. Они ложатся на плечи, на волосы, тают на коже, смешиваются с кровью. Каин осторожно отрывается от моих губ, смотрит в глаза, дыхание горячее, губы едва дрожат. Он проводит большим пальцем по моей скуле — быстро, словно извиняется за эту слабость.

— Держись рядом. Ни шагу в сторону, слышишь? Если кто-то подойдёт — сразу за меня.

Я киваю, ощущая это странное, непривычное чувство: впервые за много дней всё внутри становится спокойнее, потому что больше не нужно выбирать. Я с ним. И больше мне ничего не нужно.

* * *

Я — Селина Эйвен. Дочь Эларии и Каэля Эрдан.

В шесть лет я взяла в руки клинок, училась сражаться и защищаться. В девять — мои родители бесследно пропали, и я оказалась на попечении Верховного Луциора, Эзара Дарра. Для других он был покровителем, для меня хозяином. Он воспитывал меня по-своему — не как дочь, не как равную, а как ручную волчицу, для выполнения тех приказов, о которых никто никогда не осмелился бы написать в Книге Свода.

Люди для меня всегда были лишь источником имфириона — тепла, что не даёт замерзнуть. Каждый раз, выходя на охоту, я не задумывалась, чьи границы переступаю. Не чувствовала за это ни вины, ни жалости. Главное было одно: выжить, насытиться, вернуться в Луциор и снова ждать приказа Верховного.

Все, что требовалось — быть сильной, быстрой, послушной.

Я училась делать то, на что другие не решались. Устраняла тех, кто был опасен для рода, кого подозревали в предательстве, кто мог позариться на власть Эзара Но самым жестоким его приказом был тот, что нельзя ни вычеркнуть, ни оправдать. По его слову я забрала волю короля Веларрона, оставила в нём только тень, пустую оболочку. Это стало началом войны — людской и нашей.

И вот теперь я стою здесь, на этом поле, в стороне, которую никогда не называла своей. Каин держится рядом, я ощущаю его спину, чувствую, как он отражает удар за ударом, укрывает меня так, будто этот бой — не для короны, а только ради меня одной. Мы движемся сквозь строй, я почти не вижу его лица, только профиль, только сжатые пальцы на рукояти меча. Каждый раз, когда я делаю выпад, он прикрывает меня щитом, отбрасывает врага, не позволяя подойти ближе.

Армии сталкиваются друг с другом: белое море эрид и терионцев против черной лавины Веларрона. Дым уже ушёл под натиском снега, крики тонут в раскатах стали. Но у меня внутри совсем другая буря, и ни один удар меча не сравнится с этим разрывом.

Что заставило меня выбрать сторону человека? Что толкнуло меня — ту, кто всю жизнь жила ради выживания, ради своего рода, встать рядом с тем, кого должна была называть врагом?

Каин Эрдан — король государства, всегда чуждого, жестокого к моим, стал моей линией, моим рубежом. Почему? Почему я предала тех, с кем делила охоту, тренировки, с кем вместе проходила каждую зиму, каждое испытание?

Я не знаю. Не понимаю, что со мной происходит. Думала, что останусь такой же, как и была — холодной, острой, одинокой. Но всякий раз, когда думаю о нём, в груди что-то больно и нестерпимо сжимается.

Вспоминаю себя в детстве, как меня учили выслеживать людей. Вспоминаю, как во мне убивали все, чтобы выжить среди своих. Вспоминаю, как Эзар приказывал, командовал, подчинял меня своей воле, ломал, манипулировал, внушал, что я должна быть сильнее всех. Я долго верила, что приручить можно только человека, но оказалось, что приручили меня.

И впервые в жизни, я почувствовала жалость — не к другим, а к себе самой. Жалость к той, кто всегда считала себя хищником, но на самом деле оказалась пешкой в чужих играх. Я жила по правилам, которые не выбирала, и только теперь поняла, что все эти цепи были на мне с самого начала. Все эти годы я не выбирала ничего. И, может быть, именно сейчас, стоя на этом поле рядом с Каином, впервые выбираю сама.

Своих почти не осталось. Те, кто был рядом — теперь смотрят с ненавистью, их глаза полны презрения, в голосах звучит ярость:

— Предательница! — кто-то орет мне в спину, — Ты за него теперь⁈ Проклятая эрида!

Их слова хлещут сильнее меча, будто пытаются сбить меня с ног. Я знаю, что они правы по-своему.

Ищу глазами сквозь дым и кровь — где Эзар? Он должен быть впереди, где гремит сталь, где тонет поле в лязге оружия. Я знаю: все, ради чего я шла до этого дня, только одно. Успеть. Убить его. Все сжалось до одной точки — не дать ему выжить. Я двигаюсь, прорываюсь сквозь бой, каждый шаг, словно против течения.

Вдруг замечаю белое пятно на мокрой земле. Останавливаюсь. Это Лаэр. Его лицо бледное, губы посинели, на коже иней. Он лежит, будто спит, только глаза открыты, устремлены в небо, по ним можно понять — последние минуты были не боем, а медленным замерзанием. Чувствую, как по спине проходит дрожь, это я принесла этот дым, я стала причиной его смерти. Лаэр…

Вижу дальше: воины Териона срезают путь через развороченное поле, оттесняют веларронцев к стенам. Черные и белые сливаются в бурое месиво. Сзади кто-то зовет меня, рука хватается за плечо — это Орвин, мой наставник. Его лицо в крови, взгляд строгий. Он кричит что-то, машет рукой, пытается оттеснить меня назад и вдруг сзади удар, слишком быстрый, слишком точный. Воин в темной броне, лезвие пронзает наставника насквозь. Он сгибается, отпускает меня, кровь сразу пропитывает траву под ним.

— Нет… — вырывается у меня, и я не узнаю свой голос — чужой, глухой, застрявший в горле.

Дальше сквозь толпу замечаю Эссу. Она лежит под телами, её рука все ещё сжимает лук. Дышать становится тяжело, в ушах стоит гул, кровь стучит в висках, как барабанный бой. Все поле превращается в хаос — сталь, грязь, крики и я стою посреди этой бесконечной тьмы, выжимаю из себя последние силы, чтобы не упасть вместе с ними. Дышать становится все труднее. В ушах стоит не только гул битвы — в них гремит собственная мысль, тихая, навязчивая, от которой не скрыться.

Это все я.

Меня зовут. Я не отвечаю. Я не знаю, кто я. Я — Селина. Я — эрида, охотница, предательница, убийца своих, чужая для всех. Все, что у меня было — сожжено, смыто, растоптано под копытами. Остался только он, только Каин, единственный, кого я не могу потерять. Нет. Не могу. Не позволю.

В груди сдавливает так сильно, что я не могу вдохнуть. Становится больно, невыносимо, будто внутри что-то ломается, разрывает меня изнутри. Я ловлю ртом воздух, который становится все гуще, тяжелее, липче. Мир расплывается, небо опрокидывается вниз. Каин… Я ищу его взглядом, как будто только он может вернуть мне дыхание, только его присутствие способно удержать меня на ногах. Смотрю по сторонам, но в поле — только чужие лица, чужие шлемы, оскаленные рты, крики, ничего родного. Меня качает, тело становится слишком лёгким, слишком слабым, будто перестаёт мне принадлежать.

Нет. Нет, только не сейчас. Мне нужно видеть его, хотя бы на миг. Мне нужно знать, что он здесь, что он жив, что я ещё могу дотянуться до него. Всё внутри сопротивляется, сжимается в тугой ком, который не даёт вдохнуть. Я пытаюсь вырваться вперёд, спотыкаюсь, чуть не падаю. На губах вкус крови, в ушах всё громче гул, вокруг с каждым мгновением сгущается хаос.

И тут внутри — удар. Сердце, которого никогда не было, сжимается, взрывается болью, будто рвёт меня изнутри. Второй удар ещё сильнее, будто каждая клетка рвётся на части. Я падаю на колени, дыхание сбивается на стоны. Не понимаю, как это возможно, но сердце бьётся — мощно, неотвратимо.

Я поднимаю голову — все вокруг будто завалено тенями, лица размыты. Сердце гремит в груди, с каждым ударом все больнее, громче, будто разрывает не только меня, но и этот мир.

— Каин… — шепчу, но никто не слышит. Я снова кручу головой, выхватываю силуэты и не могу найти.

Нет… Нет, нет, нет…

Чувствую, как волна моей собственной боли растекается по полю — не просто боль, не просто страх, а такая тоска, что она ломает хребет, вырывает голос. Тоска, которая пронзает меня до костей — отравляет всё поле. Воины замирают, кто-то отшатывается назад, кто-то падает на колени, зажимает руками грудь. Эриды мечутся, кричат, кто-то падает замертво — в глазах кровь. Воины Териона сгибаются пополам, задыхаются, валятся в грязь, кто-то вырывает клоки волос, пытается закрыть уши, но шум моей боли не уходит. Веларронцы, свои и чужие, все кто находится рядом, валятся на землю один за другим.

Я не могу ничего остановить. Сердце, это чужое, ненужное сердце, бьётся все сильнее, каждый его удар отзывается в каждом теле вокруг.

Наконец вижу Каина. Он идёт ко мне, но его движения замедляются, будто его держат цепи. Кровь стекает по лицу, из глаз, из уголков рта, но он все равно идёт, спотыкается, но не сдается. На мгновение наши взгляды встречаются и в нём, сквозь боль, сквозь страх и отчаяние, все ещё светится то, что держало меня живой все эти месяцы.

Он падает на колени передо мной, руки трясутся, губы шепчут моё имя.

— Нет… — я пытаюсь выдохнуть, но воздуха не хватает. — Нет, Каин… не ты, только не ты…

Он тянет ко мне руку, пальцы скользят по моему запястью, глаза уже стеклянные, кровь капает на мою ладонь.

— Ты говорила… — он пытается ухватить дыхание, будто ищет остатки сил, — если… если я дочитаю тебя до конца… конец мне не понравится.

Он чуть смеется, этот смех срывается хрипом, кровь выступает на губах. Он все равно не отводит взгляда, смотрит, будто в последний раз.

— Мне плевать… — едва слышно, губы едва двигаются. — Ты стоишь каждой главы… Селина, слышишь? Каждой.

Его рука медленно соскальзывает с моей.

Я остаюсь одна посреди этого поля, среди мертвых, среди того, что сделала своим сердцем, своим проклятием. Теперь, когда оно бьётся, я понимаю: боль — не делает тебя сильнее.

Боль — это то, что убивает все вокруг.

Тишина такая, будто сам воздух сжался, остался только гул в ушах, только сердце, что все ещё не хочет замолчать. Снег медленно падает на лица, на тела, на мои руки — застывает на коже, не тает. Белые хлопья ложатся поверх грязи, закрывают раны, будто хотят стереть следы того, что произошло здесь, сделать вид, что ничего не было.

Ветер сдувает мне на лицо замерзшие пряди волос — я не двигаюсь, только держу Каина, его голова лежит у меня на коленях. Провожу ладонью по его волосам, счищаю грязь, кровь, и не могу остановить это движение. Пальцы осторожно касаются виска, щеки, губ. Все, что хотела сказать — не успела. Все, что могла бы сделать, сделала слишком поздно.

Я медленно наклоняюсь ниже, ловлю его лицо в ладонях. Кожа его холодеет под моими пальцами, я стираю с его капли снега, размазываю грязь и кровь, не думая о том, что ничего уже не изменить.

Не могу плакать — не умею, никогда не умела. Но вдруг чувствую, как что-то собирается в уголке глаза, долго-долго, как ржавый кусок льда.

Слеза. Настоящая. Она медленно скатывается по щеке и падает прямо на окровавленные губы короля.