За окном приближается рассвет. В доме тихо, как всегда. Только ветер касается стен, и печь, оставленная с вечера, ещё держит теплое дыхание углей. Запах дерева — сухого и чуть горького — смешивается с холодом, что тянется с порога.
Серые тени лежат на полу, не торопятся уходить. Я двигаюсь медленно, будто боюсь разбудить эту тишину. На кухне стол уже готов, осталось только поправить скатерть, чтобы складка шла ровно по центру. Переставляю тарелку чуть ближе к краю, поворачиваю кружку, чтобы ручка смотрела в нужную сторону.
Нарезаю хлеб тоньше, чем обычно. Он крошится под пальцами, но я не тороплюсь. Кладу ломти рядом, чуть сдвигаю соль, чтобы было на одинаковом расстоянии от обеих тарелок. Сегодня ставлю ещё одну маленькую миску с медом. Не помню, чтобы раньше так делала, но кажется правильным.
Сажусь, складываю руки на коленях. Жду.
Шаги на крыльце — медленные, чуть тяжелее, чем в прошлый раз. Скрип досок под весом, короткая пауза у двери. Сердце бьётся ровно, будто знает этот ритм наизусть.
Дверь открывается. Он стоит на пороге. Такой, каким я помню, когда в его взгляде не было усталости и боли. Волосы чуть растрепаны, щеки румяные от утреннего холода. Я смотрю на него, не двигаясь, будто боюсь спугнуть этот миг.
— Ты рано сегодня, — говорю я, и сама удивляюсь, как легко это звучит.
— Хотел успеть к тебе до рассвета, — отвечает он, закрывая дверь. Сбрасывает плащ на спинку стула, и мне нравится, как просто он это делает, будто нет ничего важнее, чем оказаться здесь.
Он подходит ближе, я чувствую запах свежего воздуха на его одежде. Ладонь тянется к моему лицу — он касается щеки, как будто проверяет, не сон ли я.
— Ты не спала, — его голос чуть тише, чем обычно, большой палец скользит по скуле. Холодно, но в этом прикосновении — больше тепла, чем я когда-либо умела принять.
— Не хотелось. Иногда мне кажется, если засну — все исчезнет. Здесь, пока я не сплю, ты всегда приходишь.
Он садится рядом, стул скрипит, дыхание его становится ближе. Я чувствую, как он смотрит на меня — спокойно, терпеливо, будто у нас впереди вся жизнь, хотя знаю: здесь времени нет.
— Я всегда буду возвращаться, — говорит он, не отпуская мою ладонь. — Пока ты ждешь. Пока я могу тебя найти.
Я накрываю его руку своей, чуть сильнее, чем нужно. Больше не надо делать вид, что мне все равно. Не надо быть эридой, которая не умеет держаться за чужое тепло.
— Я накрыла на стол, — произношу вдруг, чуть растерявшись. — Хлеб, мёд, чай. Все как ты любишь.
Он усмехается так, как умел только для меня — уголки губ дрожат, глаза чуть прищурены.
— Ты даже про мёд вспомнила, — тихо улыбается, разглядывая стол, будто впервые видит простые вещи. — Значит, всё-таки слушала. Даже когда делала вид, что все равно.
— В прошлой жизни я не делала для тебя таких глупостей, — говорю я, и вдруг в горле что-то застревает, слишком остро. Он тянется и обнимает меня. Я утыкаюсь носом в его шею, и впервые за все вечности здесь не думаю, кто увидит эту слабость. Все остались там, в реальном мире, за той чертой, которую я уже не пересеку. Иногда я возвращаюсь в ту минуту, когда держала Каина, а моя слеза медленно скатилась ему на губы. Моя слеза не стала чудом. Я всё ждала, что вот-вот произойдёт невозможное — что, быть может, хоть на миг он откроет глаза, вдохнёт, вернётся. Но ничего не случилось. Каин умер у меня на руках, а я впервые за всю жизнь почувствовала, что значит быть по-настоящему одной.
Его тело забрал Теоден, а мне приказал бежать. Он отвёл от меня стражу, прикрыл, дал мне несколько минут на побег, когда остальные были заняты подсчётом погибших и теми, кому удалось выжить. Он не сказал больше ни слова, только посмотрел на меня, как на свою последнюю обязанность.
Майриса бежала с остатками своей армии, король Роден погиб в тот же день, что и его сын. Теоден стал новым королём. Говорят, его коронация прошла тихо, без пышности, а сразу после он начал готовиться к свадьбе.
Я долгое время скрывалась в запредельном лесу. Лечила старые раны, затаивалась, словно зверь, что не нашёл себе места ни среди людей, ни среди своих. Но за мной все равно пришли, когда уже не осталось ни сил, ни желания бежать.
Теперь всё это далеко. Осталось только воспоминание — то, что держится за гранью, где меня никто не тронет, где никто не спросит, за что я жила и за что умирала.
Мы сидим вплотную, рука Каина скользит по моей спине, ладонь замирает на затылке, будто ему важно убедиться, что я никуда не уйду. Слышу его дыхание — глубокое, ровное, упрямо живое, даже здесь, за пределом. Его губы касаются моего виска, я говорю почти шёпотом:
— Я тебя люблю, Каин…
— И я тебя. Больше, чем когда-либо мог позволить себе сказать.
Я замираю. Нет боли, ни холода, ни страха, есть только то, что никогда не смела себе представить: простое «мы». Все остальное осталось там, за дверью, в прошлом, где мы были разными, гордыми, упрямыми. Здесь мы просто двое. Все, что нужно — ждать друг друга, накрывать стол, возвращаться домой.
И пусть никто никогда не узнает, что бывает после смерти. Я знаю одно: там, где заканчивается дорога, начинается дом. А где заканчивается дом — начинается вечность.
За окном туман сливается с рассветом, медленно тает граница между светом и снегом. А где-то далеко-далеко, там, где нет ни этого дома, ни тепла печи, на ледяном озере Луциора медленно дрейфует льдина. В её застывшей, прозрачной форме легко узнать очертания сердца. И только ветер знает, чьё оно.
На южных рубежах, в бою против войск Веларрона и Териона, погибло более трех тысяч эридов. Причина массовых потерь — отравление дымом артерры и открытое нарушение строя.
Нарушение приписано охотнице Селине Эйвен, ранее состоявшей в роду Эйвен. Согласно свидетельствам выживших, она самостоятельно покинула фронт, совершила обход и рассыпала артерру между линиями, действуя совместно с армией Веларрона. После чего вступила в бой в их рядах.
Результат её действий: прорыв фронта, потери среди передовых отрядов и гибель ряда командиров, включая Орвина Тара.
По завершении войны Селина Эйвен была задержана и приговорена к казни за предательство рода и соучастие в гибели сородичей. Казнь назначена на ледяном озере Луциора.
Во время приговора предательница оказала сопротивление, схватив за руку главу рода Эзара Дарра и сорвав его вместе с собой в обрыв.
Оба погибли.
Запись о смерти Селины Эйвен была извлечена из Книги Памяти, а её имя признано недостойным упоминания среди павших.
Последняя Зима признана крупнейшей утратой сил Луциора за последнее столетие.
Из хроник Века последней Зимы
Автор: Сейра Винн