— Не убить, Селина, — Эзар Дарр делает шаг ближе. — Ты должна осушить короля Родена. Он виновен в гибели многих эридов и нам нельзя спускать это. Я не могу доверить это никому другому, только тебе. Ты — сделаешь это.
Верховный возвышается передо мной, смотрит пристально, не отводя взгляда. Я подмечаю в нём каждую мелочь — как он держит спину, как пальцы сцеплены перед собой, как в глазах ни тени сомнения. Только холодная уверенность, с той же беспощадностью, с какой он всегда смотрел на меня в детстве.
Осушить короля. Не просто насытиться — выжечь до дна, забрать всё, что в нём есть живого. Я понимаю, что это опасно, понимаю, что могу не перенести осушение. Но я точно знаю — Эзару всё равно. Моя жизнь для него всегда была второстепенной по сравнению с тем, что он считает правильным.
Я открываю рот, чтобы возразить, но он опережает. Кладет тяжелую ладонь на моё плечо. Смотрит в упор, слишком близко, чтобы уйти от него.
— Ты сделаешь это, Селина. Это не просьба, это приказ. И ты справишься, — он говорит спокойно, даже буднично, будто решает что-то незначительное.
Я смотрю на него и понимаю: выбора нет. Осталось только одно — подчиниться или исчезнуть.
Эзар дал мне маршрут, без лишних объяснений, всё в точности до поворота. Я уже третий час сижу в одном и том же месте в Запредельном лесу. Здесь тихо, только ветер гоняет листья и птицы иногда встряхиваются в ветвях. Дорога уходит на восток, дальше — туда, где начинается граница Веларрона. Если я не ошиблась в расчётах, Роден появится на этой тропе минут через тридцать, не раньше.
Я сижу на корточках, стараюсь не шевелиться, вжимаюсь плечом в ствол дерева. Под сапогами мокрая земля, грязь прилипает к подошве. Ветки тянут за капюшон, лезут под воротник, но мне всё равно. Главное сейчас — не выдать себя, не пошевелиться раньше времени, не спугнуть того, кого жду.
Стискиваю зубы. Хочется сбежать от этого приказа, от самого Эзара, от его тяжёлого взгляда, который всегда видит во мне не эриду, а инструмент, который должен сработать, когда ему надо. Каждый раз думаю: когда это всё закончится? Сколько ещё жить вот так, по его воле, выполнять его приказы? Всё потому, что я обязана ему за то, что когда-то взял меня в свой род, дал крышу, дал имя. Как будто это оправдывает все его решения.
Родителей не стало, мне было девять — никто не объяснял, просто однажды не вернулись с охоты. Я больше времени проводила с Орвином, чем с ними, сжимала тренировочный меч, пока пальцы не болели. Все остальное — неважно. Они ушли и не вернулись. Слышала тогда краем уха, как Эзар говорил с советниками, что люди похищают эридов, уводят их в Веларрон. Зачем — неясно. Может, родители попались к ним. Может, их уже нет, и я зря вспоминаю. Не знаю.
Эридов учат защищать своих, но не мстить. И сейчас… Я не знаю, что чувствую. Никакой привязанности к родителям — только раздражение, смешанное с каким-то тупым, ровным гневом. Веларронцы считали, что имели право забирать нас и теперь я здесь, чтобы забрать жизнь их короля. Круг замкнулся.
Я не хочу думать об осушении. Не хочу представлять, что будет, если не выдержу, если тело не справится, если кровь пойдёт из глаз, а сознание погаснет. Дышу реже, глубже, пытаюсь заглушить мысли, заставляю себя смотреть в лес и не отпускать нож. Всё остальное — потом. Сейчас надо просто дождаться.
Слышу — шорох копыт впереди, сначала еле уловимый. Лошади идут ровно, но когда ветер меняет направление, одна вдруг встряхивает головой, бьёт копытом, будто учуяла меня. Вторая сразу ускоряет шаг, как и всякий зверь, которому не нравится чужой запах в лесу. Я замираю, даже не дышу — нужно, чтобы прошли мимо. Обрисовываю силуэты сквозь листву: двое.
Первый — это точно Роден. Король сидит прямо, держит спину ровно, как будто его никто не может сломить. Волосы у него седые, коротко подстрижены, на лице усталость и сосредоточенность. Второй держится чуть позади. На нём броня чёрная, но не простая — с чеканкой на груди в виде дракона с распахнутыми крыльями, ремни серебристые, голова скрыта под капюшоном. Явно не простой охранник, слишком дорогая одежда, не из тех, что купят для стражи. Может, сын? Или кто-то из близких. Лицо не запомнила — мелькнул профиль, резкие скулы, взгляд цепкий.
Приказ был: осушить Родена. Никого другого. Но этот второй может помешать. Я держу руку на рукояти ножа, но знаю: если пойдут вместе — ничего не получится. Дорога уходит прямо, примерно через сто шагов пересекает реку, там обычно спускаются с лошадей, дают им попить, сами омывают лицо. Все путники останавливаются у воды — старый обычай.
Заметно выжидаю момент, жду, когда они сойдут с тропы к воде. Придумываю, как их разделить. Если спугнуть одну из лошадей, заставить её рвануть в лес, охранник бросится за ней — иначе потеряют скакуна. Только Роден останется на берегу — не уйдет, пока лошадь не вернётся. Он старый, не станет бегать за ней. Значит, время будет ровно столько, сколько понадобится.
Делаю короткий круг, обхожу тропу так, чтобы оказаться чуть дальше, ближе к склону реки. Замираю в тени, прижимаясь плечом к коре. Надо дождаться, не спугнуть раньше времени. Лошади замедляют шаг на повороте, обе тяжело фыркают, одна встряхивает головой. Второй всадник окидывает взглядом тропу, задерживается рядом с Роденом — стоит прямо, рука плавно скользит к рукояти меча. Осторожен, не дурак.
— Мы только что были у родника, — говорит второй всадник, голос у него спокойный, но внимательный. — Можно не спешиваться, до Веларрона меньше дня пути.
Нет. Мне нельзя упустить этот момент. Если Роден не спустятся к воде — всё зря. Я прижимаюсь лопатками к стволу, дышу медленно, чтобы не сорваться с места раньше времени. Нужно, чтобы этот проклятый король оказался на берегу, один, вне поля зрения. Всё остальное — неважно. Чувствую, как в теле начинает просыпаться раздражение. Почему именно сейчас охранник решил проявить благоразумие? Им всегда некстати приходит это чувство. Вот бы увести его отсюда, стронуть с места. Я даже готова раздразнить этих лошадей — пусть одна понесется в лес, пусть будет хоть какой-то повод отвлечь.
Но Роден вдруг опускает поводья, встряхивает плечами. По тому, как он морщится, видно — ему нужно остановиться. Тяжело спрыгивает с лошади, медленно, будто каждая кость отзывается болью.
— Я спущусь к воде, — выдыхает он, уже не обращая внимания на второго. — Ждать меня не нужно. Воды выпью и обратно.
Вижу, как охранник — не двигается с места. Лошадь его беспокойно рвёт повод, но он только крепче держит упряжь.
Роден уходит к обрыву, шаги тяжёлые, пальцы вжаты в ремень. До воды — шагов пятьдесят. Ему кажется, что здесь безопасно: птицы щебечут, редкие капли с листьев падают вниз. Я следую за ним тенью, почти не дыша. Внутри пульсирует только одна мысль: сейчас, только сейчас, когда он один. Больше момента не будет.
Выдыхаю медленно, чтобы не сорваться на бег. Двигаюсь почти не касаясь земли, выжидаю, пока он наклоняется к воде, опираясь руками о камни. Рядом трава примята — недавно кто-то поил здесь лошадей. Сейчас все пусто, только вороны хлопают крыльями над водой, воздух глухой, сырой.
Он не слышит меня — старик, слишком уставший, чтобы бояться. Я подбираюсь ближе, чувствую, как под кожей ползёт холод, каждая мышца стягивается, будто тело само противится приказу. Но пути назад нет. Я должна это сделать.
В пару движений оказываюсь у него за спиной. С силой хватаю за ворот и откидываю назад, он теряет равновесие и падает на спину. Тут же не теряя времени, прижимаю коленом его грудь к земле, чтобы не смог вырваться. Вижу его лицо — удивлён, глаза широко открыты, дыхание тяжёлое, он пытается что-то сказать, но я тут же накрываю ладонью его рот, другой рукой цепляюсь за шею, сжимаю крепко. Но он вдруг рвётся вбок, ладонью нащупывает камень у себя под рукой и со всей силы бьёт меня по виску. В глазах темнеет, боль вспыхивает резко, почти режет пополам. Я не отпускаю хватку, только на мгновение теряю контроль.
Убираю ладонь с его рта и прижимаю руку с камнем к земле, второй рукой заставляю смотреть мне прямо в глаза. Он снова пытается вывернуться, но я не отпускаю.
— Ты… — с трудом выдавливает он, голос хриплый и злой, — не на того напала эрида.
— Не дёргайся, — шепчу, держу голову так, чтобы видеть его глаза.
Лицо короля напрягается, щёки пылают, глаза расширяются, выхватывают мою тень на фоне неба. И наконец я ловлю его взгляд, прижимаюсь ближе, впитываю испуг, растерянность, последние остатки воли. Его тело наконец расслабляется, он больше не может сопротивляться.
В этот момент всё вокруг замирает. Слышу только собственное дыхание и глухой стук его сердца под ладонью. Внутри включается тот самый механизм, которому учили с детства — впитывать, но не до конца, вовремя останавливать себя, чтобы не осушить. Только сейчас это неважно. Нет приказа сдерживаться. Нет опасности, что меня осудят и если не доведу до конца, придётся начинать заново.
Я поглощаю его имфирион. Жар нарастает быстро. Сперва это просто тепло — терпимое, даже нужное, но с каждой секундой оно превращается в кипящий поток, который прожигает грудь изнутри. Кажется, будто кровь начинает свистеть под кожей. Чувствую, как что-то прорывается наружу — будто этот жар не помещается внутри меня. Горло сжимает спазм, дыхание перехватывает.
В какой-то миг становится слишком больно — будто бы этот имфирион не предназначен для одного тела. Кровь подступает к глазам, вырывается наружу — тёплая капля падает ему на лицо, потом ещё и ещё, будто я рыдаю, хотя знаю: это не слёзы, это просто тело не выдерживает, сосуды рвутся. Ощущаю вкус собственной крови во рту. Челюсти сводит, но я все ещё держу его, не могу отпустить.
Сколько ещё? Мысли путаются, дыхание становится рваным. Если я сейчас отпущу — все было зря. Но если не выдержу ещё минуту, то останусь лежать рядом, как он. Если охранник вернётся… если увидит меня вот так, всё кончено. Но я все равно не отпускаю. Давлюсь этим жаром, не позволяю себе ослабить хватку. Кровь уже течет из носа, стекает по губам, капает ему на лоб и глаза. Слышу, как где-то наверху ломается ветка — кажется, шаги, но не могу повернуть голову, тело будто не моё. Всё сужается до одного — дожить до конца, не потерять контроль в последнюю секунду.
Наконец зрачки Родена теряют фокус. В них больше нет страха, ни воли, ни даже боли — только пустота. Я отпускаю его, отталкиваю тело, позволяя ему повалиться на речную гальку. Всё. Кончено. Он больше не король, не человек — просто безмолвная оболочка, без имфириона, без сути. Только я не чувствую облегчения. Вместо этого настигает слабость — будто каждый мускул стал ватным, ноги подгибаются. Жар внутри резко обрывается, на смену ему приходит пронизывающий холод. Меня начинает трясти. Сначала мелко, только пальцы, потом всё тело. Под ногами качается земля, дыхание рвётся хрипом, не хватает воздуха.
Шаги — совсем рядом, сзади. Не могу даже обернуться, всё размыто. Надо уйти, надо исчезнуть, пока не увидели. Собираю остатки сил, отталкиваюсь от камня, еле-еле двигаюсь. Ноги не слушаются, каждый шаг — как через ледяную воду. Всё внутри стягивается в жгут, пальцы цепляются за корни, но я упрямо ползу дальше, прочь от берега, от тела, от этого приказа, который теперь навсегда впечатался в мои глаза.
Морозит так сильно, что зубы стучат. Лицо немеет, в ушах шумит, в груди всё сжимается до боли. Сознание уходит. Нет… только не сейчас, нет… Держись, Селина. Только не дай себе упасть — ещё немного, ещё шаг, только бы не потерять себя здесь, на этом пустом берегу.
— Я сделала всё, как приказал Эзар, — говорю, глядя на костер, не решаясь смотреть Каину в лицо.
Он сидит чуть поодаль, у самого огня. Сейчас на нём только плащ, который почти сливается с тенью деревьев, капюшон откинут назад, волосы спутались, на щеках сажа от дыма. Он не двигается, только смотрит на огонь — глаза усталые, под ними тени. Костер потрескивает, угли едва заметно светятся в темноте, от пламени расходится слабое тепло, но всё равно холодно.
— И тебя не волнует, что всё это… — он делает короткую паузу, будто пытается подобрать слово, но в голосе слышенся надлом, — что то, что ты сделала, открыло Териону дорогу к войне с Веларроном? Ты не могла не понимать: безмолвный король — это приглашение для врага. Ты дала Майрисе всё, что ей было нужно. А я стал для своих людей узурпатором, не имеющим права взойти на престол. Ты ведь не могла не понимать, что это не останется без последствий.
— Я знала, что последствия будут. Но не знала — какими. Я не могла просчитать всего. Эзар не посвящал меня в свои игры. Для меня это было не больше чем приказ: устранить короля, убрать его волю. Я понимала, что меня используют, но когда ты живешь с девяти лет только приказами — разница между своей волей и чужой начинает стираться. Я не жалею о том, что сделала, если ты об этом. И если бы умела — пожалела бы только о том, что позволила им сделать меня шахматной фигурой для своей войны.
Каин хрустит веткой, бросает её в костёр — пламя поднимается чуть выше, отбрасывает на его лицо тень. Он поднимает взгляд на меня, смотрит на меня пристально.
— Ты знала, — повторяет он с нажимом, и я чувствую, как каждое слово будто кладет новый слой холода между нами, — но всё равно сделала. Значит, всё — долг, долг, долг, и никакой возможности остановиться, даже если понимаешь, что идешь не туда?
Он делает короткую паузу, опускает голову, руки сжимает в кулаки.
— Ты называешь это долгом. Но твой долг не оправдание для того, что ты сделала. Долг, приказ, — как будто это даёт право уничтожить чужую жизнь, судьбу, государство? Как будто ты говоришь: «Я просто делала, что велели», — и на этом все? Нет, Селина. Это не оправдание. Не для того, что случилось с моим отцом. Не для того, что случилось со мной.
Каин откидывается на кору поваленного дерева, резко выдыхает и у водит взгляд на языки пламени.
— За то, что ты сделала… — голос его срывается, становится чуть тише, — за то, что ты сейчас сказала, я должен убить тебя прямо сейчас. Здесь, у этого костра, на этой дороге, без лишних слов и объяснений. За моего отца. За мой народ. За всё, что ты забрала. И сейчас — единственная причина, по которой ты ещё жива, Селина, только потому, что я обязан довести тебя до Веларрона. Ты поедешь со мной. Ты выйдешь перед Советом, расскажешь им всё, что рассказала мне. Они должны услышать всю правду. Кто отдал приказ, как ты его исполнила. Всё — до последнего слова. Не потому что я хочу этого для себя. Не потому что я хочу усадить себя на этот чёртов трон или вернуть себе честь. Майриса выиграет, если ты промолчишь. Она получит всё — государство, моих людей. Твой Верховный сожрёт Луциор, продаст всех эридов, и никто кроме меня даже не узнает, за что умер мой отец. А я, Селина, я не собираюсь стоять и смотреть, как всё, что осталось от королевства, уходит к ним в руки. Я не позволю им выиграть из-за твоего молчания.
Каин замолкает, будто удерживает себя, чтобы не сорваться на крик. В глазах у него не ярость — почти усталое отчаяние.
— Расскажешь это им — и, возможно… — он задерживает дыхание, хриплый вдох срывается, — возможно, останешься жива.
Я молчу — просто смотрю, как тени костра скользят по его лицу, а внутри всё медленно замерзает. Всё снова про долг, про ответственность, про то, что я кому-то что-то должна. Каждый раз — кому-то, только не себе. В голове гудит: когда? Когда можно просто исчезнуть в тени, вернуться в Луциор, сесть у края скалы и смотреть, как дрейфуют льдины в озере, слышать только хруст льда под ногами. Хочется выбираться на охоту, как раньше, уходить в ночь — никому ничего не объясняя. А теперь… теперь всё, что мне предлагают — снова долг, снова чужие законы, снова боль за чью-то справедливость. А Каин смотрит, не мигает, ждёт от меня правильного решения, как будто его «надо» должно перекрыть всё, что я уже пережила.
— Если для тебя хоть что-то значила та ночь, — говорит он вдруг, голос глухой, тяжёлый, — если во всем, что между нами было, осталась хоть секунда, хоть крупица того, что люди называют душой, ты пойдешь со мной. И если ты пойдешь и расскажешь Совету всё, как есть, расскажешь им правду о моём отце, назовешь имена и объяснишь, почему ты это сделала… Я отпущу тебя. Клянусь тебе, Селина. Ты вернёшься к своей жизни, куда захочешь, хоть в свой Луциор, хоть в лес, где тебя больше никто не найдёт. Я даю тебе слово. Что после этого ты больше никогда не увидишь меня.
— Смешно верить, что твой Совет отпустит меня, Каин, — отвечаю ровно, без горечи. Огонь потрескивает между нами, запах дыма тянет в глаза, но я всё равно не отвожу взгляда. — Ты даёшь слово, но после того, что я рассказала, твои люди сорвут с меня шкуру ради справедливости. Я фактически убила короля, за такое не отпускают. У тебя не хватит власти меня защитить. Ты ведь это знаешь.
Это обещание свободы звучит как детская сказка, рассказанная у костра, чтобы никто не боялся темноты. Я знаю цену их правде. Знаю, что если войду в этот город, пути обратно для меня уже не будет.
Каин сжимает челюсть, будто режет себя изнутри этим разговором.
— Все равно ты выйдешь перед ними. — Он отводит взгляд на секунду, потом снова смотрит прямо в меня, будто готовится встретить во мне врага. — Если не хочешь идти сама, пойдешь в цепях. Мне плевать, как ты это воспринимаешь. Здесь нет больше места для твоей свободы, Селина. Я сделаю всё, чтобы правда прозвучала. Даже если для этого тебе придётся снова стать пленницей.
Слышу, как рядом в темноте шуршит Теоден, он подходит ближе, его шаги тяжелеют на влажной траве. Я не отрываю взгляда от Каина, чувствую, как в груди медленно ползёт тошнотворный холод — не страх, а почти раздражение, потому что всё уже решено без меня.
Каин кивает Теодену коротко:
— Свяжи её. Не хочу, чтобы ночью у нас опять кто-то исчез.
Теоден кивает, взгляд его коротко встречает мой. Ни злости, ни жалости, только усталость и холодная готовность сделать свою работу. Он вынимает из сумки кожаный ремень, подходит сзади, хватает меня за плечи и ведёт к ближайшему дереву.
— Не двигайся, — бросает он.
Ремни ложатся на запястья. Я не сопротивляюсь, нет смысла — в глазах Каина теперь не осталось даже тени того, кем он был в ту ночь на острове Свода. В этот раз он выбрал быть не человеком, а принцем. Теперь все роли расставлены. Он — наследник, я — трофей войны. Всё остальное в эту ночь больше не имеет значения.