Резко вздрагиваю, открывая глаза. Вода уже холодная, кожа покрылась мурашками — я все ещё лежу, полу оглушённая, будто провалилась в забытьё. Темно, за окном давно ночь. Сквозь стекло видно лишь размытые отблески фонарей, тускло отражающиеся в тяжёлом камне стен и на медных ручках дверей.

Медленно поднимаюсь, обматываю себя полотенцем — грубая махра хрустит на груди, возвращает к реальности. Из зеркала смотрит иная, вымытая, но не отдохнувшая — с глазами, которые давно не знают нормального сна. Провожу пальцами по щеке, только сейчас вспоминая о порезе. Он не болит, кожа стянулась, но полоса чуть темнее остальной кожи, будто напоминание, когда всё едва не кончилось не так. Направляю слабый поток имфириона, рубец бледнеет, но скулы тут же покрываются серебристым налётом.

Прохожу в комнату на цыпочках, будто боюсь разбудить эту башню. Стены отдают сыростью, пол каменный, под ногами шероховатый ковёр. Зажигаю первый фонарь на столе, затем второй, у изголовья кровати. В шкафу нахожу одежду, от которой пахнет свежестью: длинная торийса из гладкой, приятной на ощупь ткани: глубокий чёрный с золотой вышивкой по вороту. Рядом — варнек, чуть скромнее, бордовый, с серебряными ветвями по рукавам. Я беру его, прохладный шёлк ложится на голое тело почти невесомо. Рукава широкие, свободно свисают до запястий, подол едва касается ступней. Кушак туго обвязываю во круг талии, чтобы ткань не мешалась при движении.

Подхожу к окну, отодвигаю тяжёлую штору. За стеклом — чернота. Луна почти не пробивается сквозь облака, в окне отражается только моё лицо — острое, с инеем на скулах и уже с фиолетовым отблеском в глазах. Завтра я надену тойрису, выйду к этим людям, выполню то, чего принц требует: отличу правду от лжи, выдержу их взгляды. А потом… Каин обещал отпустить Ривена. Обещал дать ему свободу. Но что останется после этого для меня? Освобождение? Новая клетка? Я вырвалась из одного круга, чтобы попасть в следующий.

Опираюсь лбом о холодное стекло, закрываю глаза, позволяю себе короткую, почти опасную роскошь — думать не о деле, не о завтрашнем дне, а о нём.

Каин.

Внутри сразу поднимается тот самый холодный отклик, который трудно спутать с чем-то ещё — тревога и любопытство, желание и злость вперемешку. Я не хочу думать о нём дольше, чем нужно, но мысли сами собираются в короткую, плотную боль: его рука, тянущая меня из воды, его ладонь на моём запястье, взгляд, который не отводит даже когда всё во мне сопротивляется. И это его желание «прочитать» меня. Он говорил, что хочет понять, но я вижу в его внимании ещё что-то. Слишком личное. Это не просто интерес, скорее, упрямое, почти болезненное стремление дотянуться туда, куда не должен. Проверить, а вдруг есть хоть что-то, кроме холода? Вдруг осталась искра того, что заставит моё сердце забиться?

Ловлю себя на этом и злюсь так, что едва сдерживаюсь. Позволить кому-то проникнуть глубже — глупость, опасная и для меня, и для него. Он хочет добраться до сути, а я… я не должна даже думать об этом.

Резко разворачиваюсь, чтобы уйти от окна, и краем ладони задеваю стеклянную вазу на столике — она падает, разбивается о пол с сухим, хрустящим звуком. По комнате разлетаются осколки.

— Прекрасно, — вырывается сквозь зубы.

Приседаю, начинаю всё это собирать в медный поднос на столе, проклиная себя за неуклюжесть.

В этот момент в дверь кто-то коротко стучит. Я вздрагиваю, пальцы замирают над осколками.

Должно быть шум привлёк внимание прислуги… Если кто-то сейчас увидит меня такой, без капюшона, с серебром на скулах, с фиолетовыми глазами — слухи разнесутся по башне быстрее, чем я успею прикрыться. Принцу это не понравится. Каин говорил, что пока я здесь, никто не должен узнать, кто я такая.

Стук в дверь повторяется, уже настойчивее.

— Минуту!

Оглядываюсь по комнате — где сумка с отваром Лаэра? Я точно помню, что оставила её на столике у кровати. Бросаюсь к ней, выхватываю сумку, пальцами пытаюсь нащупать пузырёк с отваром, но он куда-то завалился между складками ткани. За спиной слышу, как дверная ручка медленно поворачивается. Я резко разворачиваюсь, бросаюсь через комнату, чтобы скрыться в ванной. Но ковёр цепляется за ногу, и я, не удержавшись, с глухим стуком падаю на колени прямо перед кроватью. Из руки выскальзывает пузырёк, катится по полу и замирает где-то под столом. В этот самый момент дверь распахивается, впуская внутрь полоску света.

Всё застывает.

Я резко поднимаю голову и вижу Каина. Волосы у него влажные — отдельные пряди прилипли ко лбу, на висках переливается капля воды. На нём варнек глубокого, почти чёрного изумруда, подол ложится тяжело, но ткань подчёркивает плечи.

Он скользит взглядом по осколкам вазы, по моей фигуре, застывшей на полу. Вся сцена выглядит нелепо: я в одной торийсе, волосы разбросаны по плечам, под столом — блестит ускользнувший пузырёк, по ковру рассыпаны осколки.

— Ты в порядке?

— Всё нормально, — отвечаю слишком резко, скорее машинально, чем обдуманно. — Просто устала… и видимо, немного неуклюжа сегодня.

— Я услышал шум. Решил, что лучше проверить самому, чем дожидаться пока сюда поднимется кто-то из стражей или слуг.

— Ну вот, пришёл. Проверил? — Я подползаю поближе к столу, собирая в ладонь разбросанные по ковру осколки. — Всё нормально. Но надеюсь, с меня не потребуют компенсацию за разбитую вазу. Не уверена, что у меня есть столько монет.

Я продолжаю собирать осколки складываю их на поднос. Бессмысленно прятать раздражение — оно все равно проступает в каждом движении.

— За вазы с гостей обычно не взимают денег, — отвечает прикрывая дверь, — но если что, я готов взять вину на себя. У меня, кажется, больше шансов договориться с Кассаром.

Я выпрямляюсь, позволяю себе чуть выдохнуть.

— В таком случае, спасибо за спасение, — добавляю, чуть склоняя голову, — буду знать, к кому обращаться, если случайно разнесу здесь что-нибудь ещё.

Я думаю, что он сейчас развернётся и уйдёт, но Каин неожиданно делает шаг внутрь, тихо закрывает за собой дверь. И не говоря ни слова, просто подходит ближе, опускается на колени рядом со мной и не раздумывая начинает собирать осколки. Он делает это с таким видом, будто для него нет ничего странного в том, чтобы возиться с разбитой вазой среди ночи.

— Не слишком по-королевски, — бросаю, наблюдая за ним. — Тебе не положено убирать за пленницами.

— Я ещё не король, эрида, так что могу позволить себе такую роскошь. Если всё, чего от меня ждут этой ночью, — собрать куски стекла в твоей комнате, считай, мне повезло.

Отмечаю, что он даже не пытается скрыть усмешку, чуть приподнимает уголок губ, собирая последний кусок в ладонь.

— Заботливый принц… Снова рискуешь выйти за границы своих должностных обязанностей.

Он поднимает взгляд, задерживает его на мне, и в этот момент выражение его лица меняется — осторожность уступает место чему-то упрямому, почти дерзкому.

— А что если мне плевать на свои обязанности? Что если я хочу хотя бы раз сделать то, что хочу сам, а не то, что должен?

Он произносит это спокойно, но я вижу, как пальцы чуть сильнее сжимаются на осколке, как будто ему самому неуютно от этой искренности.

— И чего же ты… хочешь? — голос выходит спокойный, но внутри всё сжимается от напряжения.

Каин отбрасывает осколок на поднос, поднимает глаза, смотрит так, что я почти ощущаю его взгляд кожей. Он тянет руку, осторожно касается моей щеки кончиками пальцев, едва прикасаясь к серебристому следу инея на коже.

— Не должно быть так ни у кого…

Ловлю его взгляд, и в тот момент, когда дыхание между нами становится единым, он наклоняется и целует меня. Поцелуй резкий, смелый, почти жадный. Я замираю, чувствуя, как другая его рука мягко, но настойчиво ложится мне на шею, большой палец касается скулы. Всё внутри сопротивляется, привычка держать дистанцию вопит: нельзя, не должно, опасно. Но тело не слушается. Губы Каина — горячие, по-настоящему живые, с первой же секунды их тепло почти обжигает. Позволяю себе дышать этим жаром, отвечаю на поцелуй — осторожно, не думая о последствиях.

Но в какой-то момент всё меняется. Тепло уходит, губы становятся ледяными, и Каин чуть вздрагивает. Он медленно отстраняется, касается пальцами своих губ, скользит ими по коже — на подушечках остаётся капля инея, она тут же тает прямо у него на пальцах. Пару секунд принц просто смотрит на свои пальцы. Потом снова переводит взгляд на меня — в глазах удивление и что-то упрямое, почти нежное.

— Если бы я мог… Я бы сжёг весь этот лёд. Хоть раз… хоть один раз хочу, чтобы ты почувствовала, каково это, когда тебя греет не только чужой страх, а что-то настоящее, простое. Я бы отдал многое за этот один миг.

— Думаешь, это возможно?

Его взгляд скользит по моему лицу, замирает на губах, затем опускается на собственную руку, где на безымянном пальце сверкает кольцо с чёрным камнем.

— Я не знаю, — наконец отвечает он, тише, чем прежде. — Но если бы был хоть шанс… Я бы попробовал.

Каин решительно снимает кольцо, сжимает его в ладони, потом отпускает, позволяя упасть на ковёр между нами. Воздух в комнате будто сжимается, и я впервые ощущаю в нём только одно — настоящие, не защищённые ничем эмоции: растерянность, злость на самого себя, боль, сжатую в груди, ту самую нежность, которую он скрывал под холодной бронёй дисциплины и что-то ещё, странное, едва различимое, как будто в воздухе взметнулась тонкая нить, наподобие слабого электрического тока.

Я задерживаю дыхание, пробую разобраться в этом ощущении, от которого по телу пробегает дрожь. Смотрю на Каина — его брови едва заметно сведены, уголок губ дёргается, словно он борется с собой. Руки опущены, пальцы сжаты до побелевших костяшек. Это чувство становится чуть отчётливее, как тонкая, упрямая пульсация где-то в глубине его эмоций. Замечаю: рядом с его силой прячется усталость и отголосок физической боли. Боль настолько привычная, что он научился скрывать её даже от себя. Но сейчас, без кольца, без защиты — его сдержанность не может укрыть этого от меня.

— Вот и всё, эрида.

Он медленно тянется ко мне, ладони ложатся на мои щёки, его поцелуй теперь не сдержанный, а голодный. Чувства Каина проникают в меня — боль, вина, желание, горечь, а главное — невыносимое притяжение. Всё это — не волной, а водопадом, проникает под мою кожу, будто его эмоции нашли во мне не врага, а точку притяжения.

— Останься здесь, — выдыхает он между поцелуями, — хотя бы на эту ночь, не уходи в свой холод…

Что?

Селина, что ты творишь? Зачем ты отвечаешь на его поцелуй? Он делает это… из чувств, из какой-то своей упрямой нежности, а ты? Что ты ищешь в этом мгновении — спасение, тепло или простое забвение? Проклятие, Каин такой горячий… Его ладони, губы, словно дышат жаром, а я, вся пропитанная холодом. В голове вспыхивает тревожная мысль: остановись, ещё не поздно, соберись, оттолкни его, ты не должна… Но пальцы сами тянутся к его лицу, сейчас хочется утонуть в его прикосновениях, раствориться в этой хрупкой, безрассудной близости и согреться.

Ладони принца скользят по моей шее, по плечам, потом осторожно опускаются к поясу. Ткань легко поддаётся, соскальзывает с талии, падает на ковёр. Я ощущаю, как он раздвигает полы моего варнека, аккуратно стягивает его с плеч. Ткань плавно сползает по рукам, скользит по спине, затем волной ложится вокруг бёдер, полностью обнажая меня перед ним. Его губы всё это время не отрываются от моих, поцелуй становится глубже, требовательней, в нём нет осторожности, только жадное желание быть ближе.

Всё это похоже на какой-то сон. Может, я и правда всё ещё сплю в остывшей ванной, и мне просто снится Каин. Как иначе объяснить происходящее? Не может же быть такого — не может быть, чтобы он, принц Веларрона, сблизился со мной настолько сильно, чтобы вот так забыть про всё, что было между нами и целовать меня, эриду?

Если это и сон, значит, он слишком реалистичный. Потому что я не смогла бы себе вообразить такие ощущения — слишком острые, слишком живые. Я бы не смогла придумать тот жар, который он выдыхает мне в губы. Каждый его выдох — как вспышка, от которой внутри всё срывается с привычных мест. Сейчас его губы скользят по моей шее, чуть ниже, к ключице, дыхание горячее, чем я могла представить, и тело откликается так быстро, что становится страшно. Он прикусывает кожу, не больно, но достаточно, чтобы по всему телу разлились мурашки, чтобы я сама перестала дышать ровно.

Я не верю себе. Не верю в это тепло, не верю в себя такую — разрешающую быть уязвимой, перед человеком. Если это сон, пусть он не кончается. Если это реальность… тогда я впервые за много лет хочу остаться здесь, с ним до самого утра. Пусть я завтра проснусь одна, пусть он скажет, что это была ошибка, пусть снова наденет своё кольцо, вернёт себе холодную сдержанность. Но сейчас — сейчас это самое настоящее, что было у меня за всю жизнь.

Медленно тяну за край его варнека, стягиваю ткань с плеч, позволяю ей упасть рядом с моей, оголяя его грудь и свежую полоску затянувшейся раны. Каин притягивает меня к себе, ладони уверенно ложатся мне на спину. Я уже прекрасно понимаю, что будет между нами дальше. Главное — держать себя в руках и помнить, что если отпущу контроль хоть на секунду, если позволю себе забрать слишком много, увлекусь и отберу все его чувства, оставлю только пустоту. Нет. Нельзя — нельзя пить из него эмоции до последней капли, нельзя делать его просто сосудом для своего голода.

Каин прижимает меня к себе сильнее, опускает на мягкий ворс ковра, а потом целует ещё глубже — жадно, требовательно. Я отвечаю так же, кусаю его губу, впиваюсь ногтями в плечи, не могу остановиться — мне мало этого жара, мне нужно больше, ближе, сильнее.

Принц закидывает мою ногу себе за спину, плотно прижимая к себе. Я уже не могу думать ни о чем, кроме того, что будет дальше. Его ладонь крепко держит меня за бедро, тело выгибается навстречу, когда он поддаётся вперёд. Он прижимает меня к полу, бёдра двигаются уверенно и в каждом толчке — не только желание, но и стремление забрать мой лёд себе, выжечь в нём своё имя. Его грудь тёплая, влажная, ещё пахнет мылом — странное, почти невозможное для меня тепло, от которого хочется забыть о собственном холоде. Я отвечаю на его движения так, как будто учусь этому с самого начала: впитываю жар, разжимаю пальцы на его спине, чуть царапаю кожу.

— Скажи… своё имя. Я хочу слышать. — Он склоняется ближе, почти полностью нависая надо мной. — Громче, эрида. Скажи, как тебя зовут.

Я ловлю его взгляд. Выдыхаю прямо ему в губы.

— Селина. Меня зовут Селина.

В ответ он двигается глубже, ещё сильнее прижимая меня к себе, будто моё имя — это пропуск к самому центру моего холода.

— Селина…

Он склоняется ко мне ближе, почти утыкается лбом в мои волосы, дышит мне в висок — тяжело, часто, как будто и сам не верит, что это происходит.

— Я хочу, чтобы ты осталась. Не только на эту ночь. Мне плевать, кто ты и какая ты. Только останься… Слышишь? — он почти срывается на полушёпот, чуть дрожит в голосе. Ладонь крепко держит меня за талию, вторая скользит по спине, по рёбрам, останавливается на шее.

Остаться…

Нет, принц, я не могу остаться. Не смогу, даже если бы очень захотела. Но сейчас… сейчас не хочется думать об этом. Не хочется думать ни о завтрашнем дне, ни о клетке, ни о цене, которую придётся заплатить за этот миг.

Его движения становятся чуть быстрее, чуть смелее, он будто ищет, нащупывает каждую самую уязвимую точку, и каждый раз, когда его бедро или ладонь задевает что-то особенно чувствительное, из моих губ вырывается звук, который я не могу в себе удержать. Я задыхаюсь под ним, хватаю ртом воздух, забываю, как правильно дышать, как правильно себя вести. Хочется только одного — чтобы он не останавливался, пока я сама не растворюсь в его жаре и в собственном странном желании.

В какой-то момент он меняет угол, чуть сильнее прижимает меня к себе и всё внутри меня взрывается.

— Каин…

Я выгибаюсь навстречу ему, уже не пытаясь сдерживать себя — вся дрожу, захлёбываюсь от чувства, и этот стон звучит так громко, что кажется, он заполняет всю комнату. В это же мгновение он срывается за мной, тело напрягается, дыхание становится рваным. Впитываю его эмоции — разом всю силу, всю сдержанную страсть, боль, жажду, напряжение. Всё это разгорается во мне, становится почти невыносимо ярким.

— Ты правда хочешь бросить себе вызов, Каин? — выдыхаю прямо у его уха. — Хочешь проверить, сможет ли твой жар растопить лёд моего сердца?

Я провожу пальцами по ране на его плече.

— Не боишься, что биение моего сердца станет для тебя последним?

Я замечаю, как в нём что-то меняется. На губах появляется лёгкая, почти дерзкая улыбка, как будто моя угроза только подстёгивает его.

— Пусть так, — отвечает он тихо, не отпуская меня, наоборот, прижимает ближе, чтобы я слышала его. — Если твоё сердце когда-нибудь забьётся, я хочу быть первым, кто его услышит. Если для этого нужно обжечься, я согласен сгореть, Селина.

Он говорит почти шёпотом, но каждое слово — как клятва. Для него это, наверное, просто легенда, миф, старая страшная сказка, которую он решил сделать своей. Пусть так.

Каин тянется ко мне снова, поцелуй становится мягче. Я отвечаю, позволяю себе короткую слабость — быть не оружием, не эридой, не пленницей, а просто женщиной рядом с мужчиной, который не боится ни моего холода, ни своей уязвимости.

В этой тишине ночи, среди осколков стекла и затухающего пламени фонаря, я впервые не хочу возвращаться в свой холод. Даже если знаю: рассвет всё равно приведёт нас к той границе, за которой лжи будет больше, чем этих ночных признаний. Но пусть хотя бы до утра останется только это — два тела на каменном полу, запах льда и огня, и надежда, что жар Каина был сегодня сильнее моего собственного инея.