Дверь скрипит, пропуская в комнату густой воздух с привкусом старого дерева и сырого камня. Солнечные лучи проникают сквозь зелёные шторы полосами. Всё выдержано просто, без намёка на роскошь, но каждая вещь на своем месте — строго, как и положено временной спальне для гостей, которым не обещают комфорта. Две кровати. Одна ближе к окну, вторая у стены, между ними стол, покрытый суконной дорожкой, кувшин с водой, два кубка.

Не раздумывая выбираю место у стены, бросаю плащ на спинку стула, ботинки соскальзывают на пол с глухим стуком. Устало опускаюсь на край кровати, облокачиваюсь на изголовье. Смотрю как Теоден расправляет плащ, садится на свой матрас, что-то шепчет себе под нос.

В комнате тихо, только стук воды где-то за стеной — наверное, ванная в соседних покоях. Слышу, как вода плещется. Мелкий звук, но именно он врезается в мысли. Не просто чужая ванная: за стеной — эрида.

Закрываю глаза, представляю, как она скользит в каменную чашу, медленно вытягивает ноги, опускается по плечи, волосы прячутся в воде, и даже в этом не даёт себе расслабиться до конца.

Пытаюсь вытеснить это, приказываю себе сосредоточиться на завтрашнем конклаве, на обязанностях, на том в конце концов кто напал на нас во время перехода через реку. Но каждый раз, слышу этот ровный, неторопливый плеск и невольно рисую её в своем воображении

Она завладела моими мыслями так, как никто до неё. Я готов оправдываться перед самим собой, что нуждаюсь в её даре, в её способности различать ложь. Но знаю — это не только про сделки и конклав. Это про то, как её взгляд зацепился за меня на той реке, как она позволила вести себя за руку. Про то, что я всё ещё чувствую её ладонь, даже когда между нами стена.

Сжимаю кулаки, будто только это мешает голове развернуться не туда, куда привык идти вечно — к войне, к переговорам, к опасениям за завтра. Хочется выключить всё: голоса советников, сводку потерь, разговоры о союзе с Элмором, Наэль… Мне предписано смотреть на неё, как на невесту, союзницу, путь к миру и выживанию государства. Но всякий раз, когда пытаюсь представить её рядом — между нами встаёт другое лицо. Светлое, с фиолетовыми глазами, с такими волосами, что ни один художник не передаст этого холодного, почти бриллиантового оттенка.

Эрида.

Как так получилось? Как вышло, что всё, что было во мне железным и ровным, вдруг оказалось слабее одного взгляда, одного холодного прикосновения? Моё сердце, которое я столько лет прятал за приказами, схемами, долгом, впервые дрогнуло — не перед врагом, не перед королём, а перед той, кто по всем законам этого мира не способна откликаться ни на чью близость.

В моей жизни было не мало женщин: были тела, были короткие ночи, когда кто-то исчезал, едва начинался рассвет. Были отношения на неделю, были на месяц, были такие, кого я даже не помню по имени. Но ни одна из них не была женственнее того, что я вижу сейчас у себя в голове. Это странное, ни на что не похожее ощущение. Не про улыбки, не про тонкие запястья, не про мягкость или слова. Совсем не про то, как ведут себя на балах или в моей постели.

Женственность, которой не научить и не придумать — она не в жестах и не в одежде, не в волосах, и не голосе. Она в том, как эрида закрывает глаза, позволяя себе быть уязвимой только наедине с собой. В том, как сжимает зубы, когда ей страшно, но не даёт себе дрогнуть. В том, как с вызовом поднимает взгляд аметистовых глаз.

И, конечно… это её ледяное сердце. Чёрт, как же хочется — до дрожи, до бешенства — растопить его. Услышать хоть раз, как оно бьётся, хоть для одного, хоть для меня, хоть на миг. Пусть ради этого придётся идти в любую её тьму. Всё равно не отпущу. Всё равно буду ждать, что однажды этот лёд дрогнет, и я узнаю, что она может быть не только чужой, но и… моей.

Теоден уже дышит ровно, комната погружается в тишину. Я закрываю глаза, позволяю себе ускользнуть в сон с этим глупым, безнадежным желанием — быть рядом с той, кто никогда не сможет любить меня в ответ.

И всё равно — никого другого мне не нужно.