Я никогда не смотрела на звезды. Не потому, что не было случая, а потому что ночью я обычно двигалась: если не спала, то уходила в лес, искала тропы людей. Ночью нельзя было стоять, смотреть вверх — это всегда казалось пустой тратой времени, слабостью, за которую потом обязательно заплатишь. А сейчас — просто лежу на прохладном мху, руки опущены вдоль тела, смотрю сквозь низкие ветки на редкие, тусклые звёзды. Огонь давно погашен, чтобы не выдать нас, остались только тлеющие угли.

Сегодня четвёртая ночь в этом лесу и я не пристёгнута. То ли наконец выслужила доверие, то ли Каину просто было не до меня. Он потерял слишком много крови и у него осталось слишком мало сил на контроль.

Медленно переворачиваю ладонь, пальцы проваливаются в мягкий мох, в сырой запах хвои и земли. Я не сплю — не получается. Может быть, дело в том, что Теоден ушёл, не сказав ни слова, только махнул рукой в сторону чащи, то ли пошёл искать пищу, то ли проверять, нет ли новых «гостей» на нашем следу. А может не сплю, потому, что рядом спит он — раненый, усталый, упрямо живой. Каин. Принц без короны, но с тяжёлым дыханием и лихорадочным румянцем, который заметно даже в темноте.

Поворачиваюсь к нему. Костёр бросает длинную, кривую тень от дерева. В этом свете Каин кажется старше: подбородок чуть опущен, плечи напряжённые, губы сжаты. На лбу блестит испарина, между бровей залегли тонкие морщины боли, и когда он двигается, по бинту на плече проступает свежая кровь. Рана хуже, чем думал Теоден, но принц не признает этого. Гордость — его шкура, привычка терпеть — стержень.

Я могла бы убить его прямо сейчас. Каин беспомощен — он даже не проснётся, если я решу уйти или, наоборот, если осмелюсь достать у него из-за пояса нож и вонзить ему в горло. Никто не помешает. А потом я могла бы исчезнуть в лесу, уйти в Луциор или просто раствориться среди деревьев, пока не рассвело.

Что-то заставляет меня подняться. Не разум — тело само подтягивается, как на охоте, когда улавливаешь перемену в воздухе. Встаю, иду ближе, опускаюсь на колени рядом с ним, не торопясь, чтобы не разбудить.

Нет, Селина, не смей. Не думай даже — после всего, что он сделал? Ты обязательно пожалеешь. Внутри все сжимается: я могла бы… Просто уйти. Просто забыть.

Наклоняюсь ниже, ловлю его дыхание — горячее, неровное. Губы едва приоткрыты. Я замираю, а потом… просто выдыхаю. Лёгкая дымка имфириона срывается с моих губ и проходит в него тонкой, прозрачной струёй. Он вздрагивает, но глаза не открывает, будто тело само борется за жизнь, не спрашивая его согласия.

Я отстраняюсь от его лица, задерживаю дыхание. Выжидаю секунду, две — словно опасаюсь, что сам воздух может выдать меня. Провожу рукой от его шеи к плечу, направляю поток имфириона в рану под повязкой. Импульс проходит сквозь бинт, скользит по крови, стягивает края разорванной плоти. Чувствую, как его дыхание становится ровнее. Под повязкой становится прохладнее, так и должно быть. Имфирион слегка заживил рану, а иней ослабил боль и снял отёк.

В этот момент из темноты раздаётся резкий треск — шаг, ещё шаг, дыхание, глухое ругательство. Я едва успеваю поднять голову, как в следующую секунду лезвие ножа со свистом прорезает воздух и остро, хлёстко, проходится по моей щеке оставляя царапину. Инстинктивно отшатываюсь, по лицу тут же скользит влажная капля.

— Прочь! — выкрикивает Теоден, быстро приближаясь, — Отойди от него! Не смей!

Каин приходит в себя, рывком садится, тяжело дышит, взгляд мечется между мной и его командиром, потом цепляется за кровавую полосу у меня на щеке. Глаза сужаются, дыхание всё ещё рваное, пальцы ищут опору в траве.

— Что здесь происходит? Теоден, ты с ума сошел?

— Она… она хотела тебя убить, — шипит Теоден, приближается к костру, держит второй нож наготове.

Каин хмурится, пальцы машинально тянутся к плечу, проверяет рану, где ещё недавно была кровь и боль. Пальцы скользят по бинту, замирают. В глазах на миг — неверие, удивление, за ним пробегает тень осознания.

— Теоден. Убери нож.

Тот не двигается, смотрит на меня, будто я все ещё могу кинуться на принца.

— Ты уверен, Каин? Она наклонилась над тобой пока ты спал!

— Я… — Принц почти не слышит его, он медленно разматывает остатки повязки, смотрит на плечо. На свету видно: рана затянулась, только тонкая полоска инея перемешанная с запёкшейся кровью проступает поверх неё.

Он поднимает взгляд на меня — в глазах и осторожность, и вопрос, и едва заметное облегчение.

— Эрида не нападала, — произносит он наконец, уже твёрже, — если бы хотела, то я был бы уже мёртв. Она… Она залечила мне рану.

Теоден сжимает зубы, взгляд его остаётся подозрительным.

— То есть… ты могла вылечить его раньше и сделала это только сейчас? Молодец, эрида… — он с силой выдыхает, кидает на меня взгляд, полный злости и разочарования. — Если его вылечила, значит, и себя вылечишь. Только предупреждай в следующий раз, если решишь кого-нибудь спасти. Мы тут все на нервах, вдруг ты ещё кому жизнь подаришь, а мы опять не поймём, что происходит.

— Спокойно, командир, — шепчу сквозь зубы. — Я больше никого спасать не собираюсь. Это была ошибка, и больше такого не повторится.

Не хочу смотреть на них обоих — не на Теодена, не на Каина. Разворачиваюсь, отхожу на пару шагов, чтобы унять гул в голове. Опускаюсь у дерева, спиной к шершавому стволу, колени подтягиваю к груди. Пальцы дрожат, но я прижимаю ладонь к щеке, медленно провожу по свежей ране. Чувствую, как имфирион, тонкой волной поднимающийся изнутри, вплетается в ткань кожи, затягивает порез ледяной коркой. Боль уходит — вместо неё остаётся стянутость, как после обморожения.

Вот так помогай этим людям и обязательно кто-нибудь швырнет нож. Смешно даже: спасла принца, стянула рану, а в ответ — лезвие, как пощёчина.

Каин всё ещё ощупывает плечо, осторожно сгибает и разгибает руку, словно проверяет, не приснилось ли ему всё это облегчение. Теоден шумно, нарочито громко возится у костра. Его движения нервные, отрывистые: подкидывает ветки, раздувает угли, потом рывком высыпает из своей походной сумки пригоршню каштанов и орехов, не глядя ни на меня, ни на принца.

Я ещё не решила для себя, хотел ли он действительно убить меня, или просто припугнуть. Днём он не дрогнул, когда выстрелил в наёмника. Либо из лука он стреляет намного лучше, чем бросается ножом, либо сейчас просто специально промахнулся. В любом случае, мне повезло. Иначе сейчас лежала бы на сырой земле, с проткнутым черепом, и они бы даже не поняли, сдохла я или притворяюсь.

Слышу шаги — медленные, осторожные, словно не хотят потревожить ни тишину, ни моё одиночество. Каин приближается, опускается на корточки рядом, всматривается в моё лицо.

— В этом лесу можно найти артерру, — произносит он, чуть хрипло, — её сок поможет… не оставить шрама. Если нужно — найду.

Молчу. Имя этой травы вспыхивает в памяти — серебристая, с острыми листьями. Артерра сгорает под первыми лучами солнца, её дым ядовит для эридов, он сжигает имфирион. Осталось меньше часа до восхода солнца. Нельзя, чтобы принц сейчас тащил мне эту артерру. Я уже затянула рану, холод сделал своё, а будет ли шрам… какая разница?

— Мне плевать на шрам, — бросаю коротко, не поднимая взгляда. — Не думаю, что от этого что-то изменится.

— Твоя эрида не женщина, Каин, — лениво бросает он, щелкая орех по ладони — Её, похоже, меньше всего заботит вид собственной внешности.

— Для тебя всё, что не человеческое, лишено пола?

Теоден пожимает плечами, неторопливо обжёвывает орех, щёлкает скорлупку зубами.

— А ты вела себя когда-нибудь как женщина? Тебя трудно представить в роли… ну, обычной. Не обижайся — проще считать, что рядом не женщина, а та самая эрида, которой с детства пугали в страшилках. Ты — не про чувства и не про женское. Понимаешь?

Позволяю себе чуть заметно усмехнуться, просто уголком губ, как рефлекс.

— Я и не привыкала к другому отношению, командир. Тут проще не ждать, что кто-то увидит во мне что-то ещё.

Бросаю взгляд на Каина. Его тёмные глаза цепляют меня с тем же интересом, с каким он смотрел на меня с того самого момента, как мы оказались в реке.

— Проще, — произносит он коротко, — но это не значит, что правильно.

Теоден ухмыляется, делает вид, что не заметил смысла в словах принца, поднимается с земли, отряхивая скорлупу на мох.

— Пойду наберу воды во фляги, тут родник неподалёку. До рассвета около часа, успею вернуться. Только без фокусов, ясно? — он машет рукой, разворачивается и уходит вглубь леса. Под его шагами пружинит мох, кусты шуршат, когда он раздвигает ветви, быстро растворяется в полумраке между стволами.

На привале только мы вдвоем, я и он — принц, который уже почти перестал быть для меня чужим. Почти.

Он медленно садится ближе, опирается локтями о колени. Внутри меня растёт напряжение: не хочется ни оправдываться, ни объяснять, зачем я коснулась его. Потому, что сама не знаю ответа на этот вопрос.

— Вчера ты ошиблась эрида. — его взгляд скользит по моим рукам, по следу от пореза на щеке. — Сказала, что я не найду в тебе ничего нового, но ты опять меня удивила. Я думал, что знаю, чего ждать от тебя. Видел, как всё это время ты держалась за свою гордость, как за щит. Каждый раз, когда я пытался подойти ближе, ты показывала мне свою ледяную стену. И все же… — он качает головой, позволяет себе выдохнуть — Меньше всего я ожидал, что ты решишь спасти мне жизнь.

— Это не было… — останавливаюсь, не находя нужного слова. — Не жест. Не благодарность. Просто…

Я сама слышу, как это прозвучало: будто пытаюсь оправдаться, будто в этом что-то личное, но это не так.

Каин улыбается едва заметно, без насмешки, упрямо.

— Ты похожа на книгу, эрида, книгу которую слишком долго держали на полке. Корешок стерся, страницы затвердели и никто не помнит, о чем она. Все думают, что внутри только страшилки, старые сказки, а стоит открыть — а там жизнь, страх, злость, усталость, сила, которую никто не хотел видеть. И ещё что-то. Не знаю пока что, — он медленно качает головой, — но совсем не то, что мне внушали с детства.

Я смотрю на него долго, почти в упор, щурюсь, будто пытаюсь рассмотреть в его лице то, что всегда упускала раньше. Под пальцами чувствую прохладу ствола дерева. В груди скребёт раздражение, но в нём вдруг больше растерянности, чем злости.

— Любопытный принц. Может, зря ты эту книгу в руки взял. Есть истории, которые лучше вовсе не узнавать.

— А я не ищу легкого чтения, эрида. Мне всегда были интереснее те книги, которые другим казались слишком темными. Так что, не надейся, что я брошу. Иногда такие истории — единственные, в которых вообще есть смысл копаться. Остальные… либо слишком простые, либо быстро заканчиваются.

Он прикусывает губу, берёт в руки сухую ветку, сжимает её — хруст, будто что-то внутри тоже трещит.

— Всем нам рассказывали, — продолжает он, уже тише, но с неожиданной теплотой, — что эриды — злые духи, хладоносцы, рыщут по лесу, чтобы отобрать твою душу. Мол, если встретишь ночью, всё — прощайся с собой. Нас пугали этим с малолетства. А теперь… — он усмехается короче, будто пробует на вкус новое слово. — Теперь я вижу тебя. Знаю, для чего тебе это всё, этот твой голод, почему ты впитываешь страх, почему дрожишь, если не насытилась. Всё, из-за чего вас боялись… чёрт. Тебе это нужно только для того, чтобы не окоченеть. Этот лёд в тебе не про проклятие, не про злобу. Это просто твоя жизнь, он… как часы внутри тебя. Отчитывает каждый день.

Каин замолкает, будто сам удивляется, что вслух разносит по лесу такие слова. Слова, которых не жду — не от него, не от любого человека. Он читает меня, как умеет, и что-то в этом странном упорстве — вызов. Я не знаю, зачем ему разбирать мои механизмы.

— Ты забавный, Каин, — говорю я наконец, не улыбаясь, но голос чуть мягче, чем ожидала сама от себя. — Думаешь, если долго смотреть — обязательно увидишь то, что никто другой не заметил. Хочешь копаться, пожалуйста. Но не обещаю, что тебе понравится то, что найдешь, если дочитаешь до конца.

Я медленно перевожу взгляд на свои руки, переплетаю пальцы, как будто это защитит меня от его внимания. Снова поднимаю глаза — встречаю его взгляд, в нём — упрямство и какая-то сдержанная мягкость.

— Не напугаешь, эрида. Какой бы конец ты ни прятала на последних страницах, уже поздно отступать. А если вдруг решишь захлопнуть книгу — не беспокойся, — добавляет он, чуть насмешливо. — Я всё равно вспомню каждую страницу, которую успел прочесть.

Секунды тянутся, ночь медленно отступает. Смотрю на него долго, не отводя взгляда. Принц, который не боится ни моих историй, ни страшилок, ни холодных страниц, которых никто не читал до него. Он сидит рядом, как будто не знает страха, как будто не понимает, что у любой книги есть развязка и у каждой — своя цена.

Если дочитаешь свою эриду, принц. Если дотянешься до самых чёрных её строк, — героем этой истории ты не станешь. Останется только роль судьи или палача. Тогда все твои обещания, твоя осторожная мягкость и попытки понять — всё обернётся одним движением: ты сам воткнёшь собственный меч в моё замёрзшее сердце. Потому что, как только узнаешь, кто превратил твоего отца в безвольную тень, другого выбора у тебя не останется.