— Ну что там, капитан, — бросаю через плечо, не поднимая головы. — Много кроликов нашёл?

Теоден возвращается по мокрой траве. Лук за спиной, шаг тяжёлый, на ремне болтаются пустые петли. Лицо хмурое, взгляд косится в сторону дымящегося котелка на огне.

— Только следы, — отвечает угрюмо, вытирая ладонь о штанины. — Ни одного зверя за полуверсты. Словно их отсюда ветром сдуло.

Я едва улыбаюсь. Поднимаюсь с корточек, расправляю плечи. Это движение почти бездумное — как перед тем, как объяснить человеку то, что для нас с рождения очевидно.

— Это бесполезно. Животные чувствуют эрид. Мелкая живность всегда уходит, если слышит наш след.

— То есть, ты хочешь сказать… все животные в лесу обходят вас стороной?

— Все, — киваю коротко. — Кроме волков.

Он на мгновение задерживает взгляд, будто пытается решить, шутка это или нет. Каин замирает на секунду, рука крепче сжимает кольцо.

— Волки? Они вас не боятся?

— Нет, они нас не любят, — добавляю, глядя мимо костра. — Иногда выслеживают и нападают, думают, что мы мешаем их охоте.

Теоден шумно выдыхает, оглядывается по сторонам, будто дикие звери должны выскочить из-за дерева в этот же миг.

— Не люблю такие истории, — бормочет он. — Я думал, хуже ночи с эридой только утро с эридой и волками.

Перевожу взгляд на Каина, слышу, как меняется его дыхание, когда он ловит мою последнюю фразу. Видимо, я должна была предупредить их заранее, что эрида в лесу — приманка, которую волки чувствуют за версту. Но вот уже четвёртый день мы бредём по этому лесу, и ни одна волчья стая не пересекла нам путь.

— Все это прекрасно, — бурчит Теоден, вытирая ладонь о штанины, — но волки не отменяют того, что жрать нам все равно нечего. Запасы кончились, а до острова ещё сутки пути, а мне бы кролика на завтрак, эрида. Или хотя бы кусок хлеба, а не твои рассказы про зверей.

Я коротко киваю и протягиваю руку:

— Дай мне лук.

Теоден замирает на полшага, взгляд его становится острым, чуть напряжённым. Он тянет лук на себя, пальцы привычно ложатся на натёртое древко, в глазах блеск сомнения.

— Лук? — он уточняет, не спеша передавать мне оружие. — А если я дам, ты мне потом его вернешь? Или решишь, что кролик — это я?

— Я не собираюсь целиться в тебя, командир, а лук твой мне не нужен дольше, чем на один выстрел. Просто дай — я покажу.

— Дай ей лук, Теоден, — твёрдо вмешивается Каин.

Теоден на секунду зависает с лягушачьей осторожностью, но всё же подчиняется: медленно снимает лук с плеча, прежде чем протянуть мне, изучающе смотрит в упор.

— А ты вообще стрелять умеешь? — с сомнением спрашивает он, перехватывая лук за рукоять, словно всё ещё не до конца решился расставаться с оружием.

Я чуть улыбаюсь, принимая лук, ощущая знакомый вес в ладони — немного неуклюже, потому что слишком давно не держала оружие в руках.

— Не очень, если честно, — отвечаю, скользя взглядом по гладкому дереву, — но для того, что я задумала, хватит и этого.

Я отхожу чуть в сторону, чтобы не задеть никого из них, запрокидываю голову, прицеливаюсь вверх. Среди густых ветвей замечаю гнездо: сороки или ворона. Я тяну тетиву, делаю вдох, держу паузу — выстрел уходит почти без звука, стрела взмывает и с коротким треском сбивает гнездо. Две птицы вспархивают в разные стороны, а гнездо с глухим стуком падает в траву между нами. Я опускаюсь к нему, быстро вытаскиваю три целых яйца — белых, тёплых. Каин ловко подхватывает ещё одно, прежде чем оно докатилось до лошадиного копыта. Пятое, скользнув из гнезда, разбивается прямо у ног Теодена, оставляя на сапоге бледное, липкое пятно.

Командир морщится, смотрит на свой сапог с такой физиономией, будто я испортила ему новую пару, а не спасла завтрак. Он наклоняется, вытирает ботинок о траву.

— Вот уж не думал, что доживу до того дня, когда буду радоваться птичьему яйцу вместо тушёного кролика.

Каин принимает яйца с моих ладоней и бросает их в котелок, где вода уже едва держит слабое кипение.

— Откуда у тебя такие познания? — он поднимает на меня взгляд, бросает вопрос коротко, будто проверяя. — Птицы, яйца…

— Видела однажды, как это делал один из людей. Он сбил гнездо, прежде чем… Прежде чем я поймала его. Не гнездо.

Я опускаюсь рядом, подтягиваю колени к подбородку. Теоден присаживается ближе к костру, разминая затёкшие плечи, опускает ладони к огню. Он смотрит на яйца, что уже белеют в кипятке, и качает головой, будто не верит до сих пор в такую находчивость.

— Вот так и живем, — бурчит с лёгкой усмешкой, проводя ладонью по отросшей щетине. — Кто бы подумал, что в самой нужной ситуации эрида окажется полезнее моей удачи. Ладно, яйца — так яйца. Лишь бы этот завтрак не был последним.

Он шумно выдыхает, откидывается назад, раскинув руки на мох, греется в первых лучах рассвета. Костёр потрескивает, горячий пар срывается с края котелка, смешивается с сыростью утреннего леса. Теоден вдруг вспоминает что-то, шарит в походной сумке, вытаскивает свёрток — плотный лист, свёрнутый пополам и перехваченный грубой верёвкой.

— Кстати, — обрывает паузу, раскручивая узел, — я же всё-таки кое-что для тебя достал, принц.

Он аккуратно разворачивает лист — изнутри пахнет терпкой зеленью, а потом сладостью.

Внутри, между сложенными пластинами, тёмно-золотые соты, липкие, тянутся за пальцами.

— Вот, — он поднимает свёрток, показывает Каину, вытирает ладонь о штанину. — За этим пришлось лезть, знаешь, не в самое удобное место. Но я-то помню, как ты любишь мёд, ради него готов последнюю шкуру сдать.

Он протягивает сверток Каину, осторожно, чтобы не пролить ни капли. Глаза светлеют — доволен находкой, будто это его маленькая победа за сегодняшний день.

Они едят быстро: Теоден ловко разбивает скорлупу, хлебает горячий белок прямо с ложки, фыркает, когда язык обжигает. Мёд не ест, сказал, что не переносит его.

Каин разламывает хлеб, выдавливает каплю мёда прямо на корку, медленно облизывает пальцы, втягивает в себя эту сладость, и в этот момент все остальное — дым, лес, даже дорога впереди, будто отступает. Его лицо чуть смягчается, напряженные линии у глаз становятся не такими острыми.

Принц ест мёд, как человек, который слишком давно не позволял себе ни мёда, ни других лишних удовольствий. Остатки сот бережно прячет в лист, чтобы не растерять ни капли, потом кивает Теодену без слов. Понимают друг друга без благодарностей.

Внутри поднимается странное спокойствие. Пока они едят, я отмечаю, как между ними движется нечто невидимое: короткие фразы, взгляды через плечо. В их мире — всегда кто-то рядом. В моём — всегда кто-то напротив.

— Предлагаю не тянуть до моста, — предлагает Теоден, вставая и привычно встряхивая плечами, будто сбрасывает остатки утренней тяжести. — Если перейдем реку ниже по течению, срежем путь на пару часов.

— Вброд? — спрашиваю тише, чем хотела бы. Внутри тут же поднимается тот самый холод, что всегда тянет к горлу, когда речь идёт о воде. — Насколько там глубоко?

— Что, эрида, боишься водички? — Теоден вытягивает слово нарочито громко, будто проверяет, где именно в моей броне тоньше металл. — Сразу говори, не хватало ещё тебя из реки вылавливать.

— Нет, — отвечаю без заминки. — Просто не люблю мокрые сапоги.

Слова звучат почти лениво, но внутри всё сжимается. Чувствую, как кожа под броней чуть покрывается инеем, будто тело заранее пытается сдержать панику. По колено там воды или по пояс — всё равно. Достаточно, чтобы дно исчезло из-под ног, чтобы холод подобрался к сердцу.

Мы собираемся быстро: остатки костра разбрасываем по земле, чтобы не осталось следа. Теоден хмурится, перебирает сбрую, привычными движениями затягивает ремни на лошади. Я застёгиваю плащ, поправляю ремни, ощущая каждую царапину от новой брони: ткань ещё не приняла мою форму, швы грубы, тянут плечи. Всё это детали, но именно в них сейчас ищу опору.

В голове пульсирует одна короткая мысль: посмею ли я попросить помощи? Или пойду через реку, которая только и ждёт, чтобы утянуть меня на дно? Эриды не умеют плавать, вода всегда тянет наше тело вниз и неважно, как силён ты на суше.

Оглядываюсь на Каина. Он деловито поправляет седло, даже не смотрит в мою сторону, будто даёт мне время собраться или, наоборот, не считает нужным тратить лишний взгляд на мои сомнения.

Может, стоило бы сказать прямо: «Я не справлюсь», но губы не размыкаются.

На мосту, где дерево под ногами, я бы шла первой. Там, где под сапогами — только скользкий камень и глубина, каждый шаг может стать последним.

* * *

К берегу реки мы выходим, когда солнце уже уходит за верхушки сосен. Воздух становится ощутимо прохладнее — сырой ветер гуляет между стволами, норовит пробраться под броню, приносит с собой терпкий запах тины и металлической свежести. Мутная, широкая река разлилась по низким берегам, трава здесь примята, словно кто-то часто переходит в этом месте.

Теоден ловко спрыгивает с гнедой, сапоги с шлепком уходят в мягкую глину у воды. Не теряя времени, он берёт лошадь под уздцы и оборачиваясь через плечо, машет в нашу сторону:

— Только не отставайте, — кидает, скалясь для храбрости. — Лошадь сама почувствует дно, главное не рваться вперёд и не прыгать с камней.

Он первым ступает в воду: по щиколотку, потом по колено. Лёгкая рябь тут же расходится от сапог, срывает с травы ржаво-золотые листья, гнедая осторожно переступает вслед. Когда вода доходит до бёдер, Теоден чуть сбавляет темп — течение ощутимо тянет. Он подбадривает лошадь негромким свистом и осторожно переходит на противоположный берег — там, где уже засыпанный галечником мысок уходит в лес.

Я задерживаюсь у самой кромки, вглядываюсь в поток. Вода мутная, её быстрая гладь уносит по течению прошлогодние листья, пряди мха, тонкие ветки. Поток здесь куда сильнее: на поверхности клубятся тёмные вихри, у самого края вода вымыла землю, оголила корни, валуны, и там, где только что стоял Теоден, уже едва заметны свежие следы.

В груди сжимается тревога. Мысли бегут одна за другой — дно наверняка скользкое, шаг неверный, и меня унесёт; волна хлынет под броню, холод пронзит, не успею вздохнуть, как затянет вниз. Я отвожу взгляд, делаю вид, что поправляю ремень на ноге, проверяю пряжку, будто ищу лишний повод задержаться хоть на секунду на сухой земле.

Лошадь Каина стоит совсем близко, хрипит в сторону реки, топчется на месте. Нервно мотает головой, чует моё напряжение — уши дёргаются в разные стороны, вздрагивают бока.

Принц обходит коня с другой стороны, подходит ко мне.

— Ты говорила, что не попросишь помощи, но я вижу, что она тебе сейчас нужна. — произносит он, протягивая руку. — Поэтому пойдем вместе. Если сорвешься — удержу.

Встречаюсь с ним взглядом. В его глазах — ни иронии, ни раздражения, только решимость. Он протягивает мне ладонь, словно приглашает пересечь не только реку, но и ту грань, где я привыкла быть одна. В груди поднимается знакомое: сказать «уйди», выставить стену, послать его куда подальше, показать, что справлюсь сама. Гордость шепчет — не принимай помощь, ты же эрида, ты не для того выживала в одиночестве, чтобы сейчас хвататься за чужую ладонь.

Но пальцы дрожат, спина ноет от напряжения, а перед глазами только вода, быстрая, живая, опасная. Я могу врать о чем угодно, кроме этого: да, мне страшно. Да, я не справлюсь одна. Да, я боюсь этой реки сильнее, чем когда-либо боялась ядов, стрел, оружия, крюков, темных подвалов — потому что смерть от воды самая безнадежная.

Поднимаю руку, медленно, будто преодолеваю невидимую стену между собой и принцем, и, не встречаясь с ним взглядом, крепко хватаюсь за его ладонь. Кожа у него тёплая, большая ладонь почти полностью закрывает мою. Пусть он видит — да, мне нужна опора, да, я боюсь утонуть, да, я не хочу быть одна в этой ледяной реке. Его рука сразу же сжимает мою, не слишком сильно, но с такой уверенностью, будто через пальцы способен удержать не только меня, но и весь мой страх.

Другой рукой он берёт повод своего коня, осторожно гладит его по шее, шепчет успокаивающие слова, чтобы тот не шарахался от волн.

— Готова?

Я киваю, почти резко, будто любое слово сейчас предаст мою слабость.

Вода жадно подступает сначала к сапогам, потом выше, ледяные потоки тут же хватают за икры, тянут вниз. Я чувствую, как течение сбивает ногу, слизкие камни ускользают из-под подошвы. Хватаюсь за Каина ещё крепче, прячу дрожащие пальцы между его. Он идёт впереди, немного в стороне, так, чтобы основной поток бил по его бедру, прикрывая меня.

— Не смотри на воду, — бросает он через плечо, голос твёрдый и спокойный, будто командует не мне, а стихии. — Иди за мной, шаг в шаг.

Я подчиняюсь, вцепляюсь в его ладонь, голову отворачиваю, чтобы не видеть, как быстра вода, как её вихри кружат листья и сорванные ветки. Где-то впереди на другом берегу Теоден уже хлопает лошадь по шее:

— Осторожней там! Если утонете — мне за вас двоих отвечать! И не задерживайтесь, вода ледяная, ноги потом неделю не разогреете!

Я делаю шаг, потом второй. Вдруг дно резко уходит вниз, камень скользит, сапог срывается, поток резко усиливается. Я падаю вперёд, вода мгновенно заливает пояс. Хватаюсь за Каина, его рука тут же перехватывает меня за запястье — крепко, решительно, почти до боли.

В груди всё сжимается, холод впивается под кожу, и вдруг из меня вырывается короткое, почти сдавленное:

— Я… боюсь воды…

— Я уже понял это.

Я стискиваю его руку ещё сильнее, голос срывается на шёпот:

— Нет… ты не понял, — в этот момент я не могу остановиться, всё вырывается наружу, слишком честно, слишком страшно. — Я не просто не умею плавать. Вода не держит эридов. Наш холод… он сразу тянет вниз, на дно.

Эти слова звучат чуть громче, чем хотелось бы. Он останавливается на полшага, внимательно смотрит мне в глаза, а потом сжимает мою руку ещё крепче.

— Просто смотри на меня. Ты не уйдёшь ко дну, пока я рядом. Обещаю, что вытащу тебя на берег. Слышишь?

Я киваю, даже не пытаясь подобрать слова. Стараюсь смотреть только на его плечи, на движение его тела — шаг за шагом, уцепившись за эту спасительную нить. Лошадь рядом, шум воды вокруг, голос Теодена уже где-то в отдалении, смешивается с ветром и всплесками.

Шаг. Нога едва держится на скользком дне.

Еще один — камень уходит из под ног, но принц успевает подхватить меня, сдвигая вперёд.

Третий шаг — и резкий свист. В тот же миг Каин дергается всем телом, его рука на моей ладони сжимается до боли. Я только успеваю заметить, как на его плаще вмиг проступает алое пятно, расползающееся по ткани, стрела глубоко вонзилась ему в плечо. Кровь тут же разбавляется водой, струится по руке, по плащу, капает на воду багряными кольцами.

— Держись, —бросает сквозь сжатые зубы, дергая меня к себе.

Второй свист — ещё одна стрела срывает капли воды у лошадиного бока.

Всё сжимается внутри, будто вода хлещет не по ногам, а прямо по позвоночнику. Кто-то целится в нас. По нему? Или уже по мне?

На берегу Теоден действует молниеносно — срывает лук с плеча, уже в движение вкладывает стрелу, взгляд стальной, сфокусирован на густых кустах за камнями. Секунда и его выстрел сливается с громким ударом. Я замечаю тёмную, неразличимую фигуру, мелькающую в тени деревьев. Стрела Теодена летит точно в цель, сквозь шум воды, слышится глухой, сдавленный вскрик, после чего чёрная тень оседает в траву, исчезая из поля зрения.

Каин тянет меня вперёд, даже раненой рукой не выпускает, кровь уже струится по плащу, но он только сильнее стискивает пальцы, будто бы боль даёт ему ещё больше упрямства.

— Не останавливайся, эрида — держись крепче.

Вцепляюсь в его ремень, почти повисаю на нём — вода бьёт в грудь, дно соскальзывает из-под сапог, но он упорно тянет меня к берегу.

Последние шаги — вода уже только по щиколотку, Каин вытаскивает меня на глину, вываливается сам, сразу обрушивается на колени.

— Принц, держись, — Теоден в пару прыжков оказывается рядом, лук летит в траву, он резко опускается на колено, взгляд выхватывает стрелу, торчащую из плеча Каина. Движения у него быстрые, без лишних слов, пальцами разрывает плащ, чтобы добраться до стрелы.

— Не дёргайся, сейчас, — Теоден ловко обламывает древко, коротко кивает мне, чтобы держала крепче.

Левой рукой он перехватывает Каина за запястье, чтобы тот не вырвался, правой — резко и уверенно вытаскивает стрелу из плеча. Слышу хруст, ткань рвется, кровь тут же струится по коже, горячая, липкая, мгновенно окрашивает всю ладонь.

Каин не издает ни звука, только коротко скрипит зубами, подбородок вздрагивает. Я крепче вжимаю ткань в рану, чтобы хоть немного остановить поток. Теоден уже достает из поясной сумки полоску ткани, рвёт его, одним движением сматывает в плотный жгут, прижимает к ране, обматывает вокруг плеча. Кровь все ещё проступает, но уже не так сильно.

— Дыши ровно. Сейчас немного стянет, но иначе не остановим кровь.

— Кто это был? — спрашивает Каин, глядя куда-то мимо Теодена, по направлению к кустам.

— По одежде не скажу. Наемник Мойрисы наверняка. Без знаков, все черное, плащ короткий, оружие простое, не из наших точно.

— И ты его убил? Ты хоть подумал, что можно было взять живым? Допросить?

— Не до этого было, принц, — Теоден оборачивает последний виток ткани, затягивает узел у самого плеча. Кровь сочится сквозь повязку, но уже не так стремительно. — У тебя стрела в плече, ты в воде, эрида на волосок от того, чтобы утянуть обоих на дно. Я стрелял, чтобы вы оба остались живы. Или надо было дождаться, пока он в вас третью пустит?

Он выпрямляется, коротко бросает в сторону берега:

— Если хочешь, могу ещё раз сходить и понадеяться, что он вдруг очнётся и расскажет всю правду. Но, по-моему, мы сейчас в минусе только потому, что кто-то на этом берегу знал наш маршрут.

Каин скрипит зубами, но больше не спорит. Смотрит в траву, дыхание все ещё рваное, плечи напряжены.

— Надо уходить отсюда. Быстро.

Мокрые и обессиленные, мы двигаемся дальше, вглубь леса: тропа уходит между деревьями, копыта лошадей приглушенно чавкают по рыхлой земле. В голове только гудит: кто знал о переправе?

Смотрю краем глаза на Теодена. Шагает уверенно, плечи прямые, на лице равнодушная сосредоточенность, будто никакой опасности не было, будто стрелы — обычное дело. Он первый, кто предложил идти вброд, сократить путь. Слишком решительно избавился от стрелка. Опытный командир, метко стреляет и не было ни шанса взять нападавшего живым?

Пробую на вкус его состояние — вдыхаю, сосредотачиваюсь, ищу в воздухе пульс эмоций, тот самый фон, что обычно слышу от людей без усилий. Чувствую короткий, плотный импульс раздражения, за ним — решимость и ещё доля скрытого беспокойства. Трудно сказать, что именно вызывает этот спрессованный ком раздражения и тревоги.

Раздражен, потому что допустил произошедшее, а беспокоится из-за состояния принца — всё-таки рана серьезная, Каин держится на своей упёртости, но уйди стрела не в плечо а ниже и всё кончилось бы иначе.

Не отпускает и другая мысль: а вдруг причина совсем не в заботе о Каине? Может, раздражён потому, что кто-то вмешался в его план? А беспокоится потому что я, эрида, выжила и теперь вижу слишком много?

Каин идёт рядом, бледный, губы плотно сжаты. Вижу, как он прикусывает щеку, чтобы не застонать, вижу, как сжимает пальцы на ремне, чтобы не дрожали руки. Меня не должно волновать, что станет с ним. Если принц умрёт — я не буду сидеть на конклаве. Не будет причины держать меня взаперти, не будет кому казнить Ривена. Я смогу вытянуть его, вернуться в Луциор — уйти. Всё просто.

Но вспоминаю, как пальцы Каина сжимали мою руку, когда река уже била в грудь, когда я теряла опору и не знала, хватит ли сил добраться до берега. Его крепкая ладонь не отпускала даже в тот момент, когда в него вонзилась стрела, когда его плечо заливала кровь, он всё равно держал меня. И я понимаю, что этот жест не был заботой, а просто необходимостью защитить важную пешку в своей игре, не дать потерять то, что может пригодиться. Но почему-то внутри остаётся нечто более назойливое: тёплая тяжесть в ладони, словно её нельзя просто вытряхнуть вместе с водой.

— Почему не сказала раньше… про воду? — неожиданно, чуть хрипло спрашивает Каин, делая шаг ближе.

Я едва не спотыкаюсь о выступающий корень. Принц с раной в плече, еле держится и его волнует, почему я не сказала, что боюсь воды? Отвожу взгляд, всматриваюсь в капли на сапогах.

— Не в моих привычках предупреждать о слабостях. Слишком много тех, кто хотел бы ими воспользоваться, принц, — отвечаю, не поднимая глаз. — Должно быть, ты сейчас думаешь: как это глупо. Столько шума вокруг твоей эриды, а сдвинь её в реку и никакой ужасающей силы не остаётся. Наверное, смешно: все ваши легенды о хладоносцах, а правда вот она — холод, который тянет на дно.

Я не отступаю, не ищу оправданий. Только тонкая усмешка проступает, как заноза в словах.

— Ты так долго выискивал во мне уязвимость, обматывал словами, угрозами, цепями, а всё оказалось до глупого просто. Чудовище эрида боится не меча, не казни, не голода, а обычной реки. Вот тебе и слабое место, принц, — бросаю, чуть тише. — Пользуйся. Или забудь о нём, если великодушия хватит. Всё равно ничего нового ты во мне не найдешь.

— Не все используют чужие слабости, эрида. Я не собирался…

— Только не жди, что я расплывусь в благодарности, — перебиваю его резко, не давая закончить. — Я понимаю, что это был не заботливый жест. Мы оба знаем, зачем ты держал меня за руку, для чего тащил меня через воду. Чтобы не утонула твоя эрида. Чтобы довести до берега то, что тебе нужно.

Каин чуть сжимает челюсть, едва заметно морщится, то ли от боли, то ли от моих слов.

— Не стану спорить. Но иногда… то, что мне нужно совпадает с тем, что я хочу сделать.

Я останавливаюсь, приподнимаю бровь — не сразу понимаю, что он имеет в виду. Его слова будто разбивают на секунду ту броню, которую я держу между собой и этим миром. Не только долг. Не только выгода. Совпадает с тем, что он хочет сделать. Вот как. Внутри появляется странный отклик, почти незнакомый — не доверие, нет, просто… удивление, что принц способен признать такую двойственность вслух.