У конюшни пахнет влажной соломой, металлом и кожей. Воздух здесь плотный, насквозь пропитан рутиной военного двора. Сапоги вязнут в опилках, их местами насыпали так щедро, что каждый шаг чуть пружинит.

Я едва успеваю привыкнуть к тяжести новой брони, когда со двора начинают доноситься шаги. Теоден появляется из-за угла, тянет двух лошадей за длинные, вышитые тёмной тесьмой поводья. Оба коня — мощные, холёные, копыта с остриженной шерстью, а на кожаных налобниках вырезаны символы дома Эрдан. Одна — гнедая, с белой отметиной в форме неровной звезды, постоянно мотает головой и лязгает удилами; вторая, почти чёрная, держится тише, её длинный хвост льётся по бедру, тёмный как вороново перо.

Я провожу взглядом по обеим, сдвигаю капюшон, чтобы видеть лучше. Капли росы слипаются на плаще, ткань чуть тяжелеет.

— Две лошади? Значит, мой источник имфириона всё-таки отправляется пешком? Или у тебя есть тайный третий скакун, командир?

Теоден коротко фыркает, подтягивает гнедую чуть ближе, встряхивает поводья, будто проверяет их на прочность.

— Гнедая — моя. Тебя ждёт вон та, чёрная.

Каин появляется у меня за спиной раньше, чем я успеваю сделать шаг. Его рука уверенно ложится мне на локоть, не позволяя дёрнуться в сторону.

— Быстрее, — бросает он тихо, но без намёка на терпение. Следующим движением сам ставит мою ногу в стремя, придерживает за поясницу, помогая забраться в седло. Почти сразу ощущаю, как он садится за моей спиной. Его рука уверенно обхватывает меня за талию, вторая берёт поводья.

— Ты серьёзно? — Я дёргаюсь, пытаюсь отстраниться, но в этой броне и с его хваткой уйти невозможно. — Дай мне лошадь, принц. Или ты боишься, что я сбегу от тебя?

— Именно поэтому ты не получишь свою лошадь, эрида. До острова далеко, а я не намерен ловить тебя по лесу, если тебе вдруг захочется изменить решение, бросив своего соплеменника.

Я напряжённо держусь за седло, глядя на чёрную гриву под собой.

— Я не меняю условий соглашения.

— Слово — это хорошо. Но когда речь идёт о таких, как ты, я предпочитаю видеть результат, а не верить на слово, — он подаётся чуть ближе, чтобы укрепить хватку, и на мгновение его тёплая ладонь почти полностью обхватывает мою талию. — Не спорь. В пути будет проще, если не станешь дёргаться.

Пока я пытаюсь привыкнуть к его руке и непривычной близости, Теоден с ухмылкой набрасывает поводья на шею своей лошади и делает пару шагов в сторону, будто нарочно освобождая нам пространство.

— Вот это будет зрелище, — кидает он, легко вскидываясь в седло гнедой. — Ты уж держись, эрида. Не каждый день принц лично провожает свою… как бы это назвать, ценную спутницу? Секретное оружие?

Он бросает мне взгляд через плечо, ирония играет в уголках губ.

— Если надоест кататься на руках принца, свистни — я подменю. Но только если тебе не страшно ездить с тем, кто умеет отпускать поводья. Эрида… А имя у тебя, прости, вообще есть? Или тебя так и называть — по породе?

Внутри коротко свербит раздражение, как будто моё имя что-то изменит для них.

— Оно вам не к чему. Для ваших дел я всё равно остаюсь только эридой.

Теоден чуть качает головой, будто не удивлён такому ответу.

— Вот уж дружелюбия я от тебя и не ждал.

— Хватит разговоров. Пора выдвигаться, — бросает принц. Он ударяет пяткой по боку лошади, и та резко рвется вперёд, взметая облачко влажных опилок.

Теоден трогается следом, рысью, чуть в стороне.

— Не обещаю не смеяться, если оба свалитесь с седла, — шутит он, и тут же его лошадь резво рвёт в галоп, будто подтверждая: здесь все делают, что хотят, кроме меня.

Плотную хватку на талии я ощущаю так же остро, как когда я сидела прикованная к креслу, только теперь вместо холода цепей — живое тепло руки принца. Непривычно. Так близко я ещё не была ни к одному из людей. Даже под броней чувствую его дыхание — чуть быстрее на скачке, чуть глубже на спусках, с короткой задержкой каждый раз, когда я ловлю его взгляд через плечо.

* * *

Мы выезжаем за ворота, и замок остаётся позади, теряется за первой стеной старых сосен. Воздух тут плотнее, пахнет прелой хвоей и мокрым мхом. Осень уже вступила в силу: влажная земля проминается под копытами, по краям дороги набухают от сырости грибы, прячутся среди опавших еловых иголок. Я машинально пригибаюсь, уворачиваясь от колючих веток, и чувствую, как задирается капюшон. Иногда лошадь скользит на подмёрзшем мху — приходится вцепляться в седло, чтобы не потерять равновесие.

Плотная хватка Каина на моей талии ощущается почти как ещё одна часть брони: крепкая, неотступная. Его дыхание горячей полосой тянется к уху, временами смешивается с запахом кожи и металла. Впереди идёт Теоден — его широкая спина в плаще чуть покачивается в такт шагам лошади. Он время от времени оглядывается через плечо, будто проверяет, не сорвусь ли я, не метнусь ли внезапно между деревьев, не исчезну ли в этом мокром, диком лесу.

— А что если в лесу нападут мои? — Я наконец нарушаю тишину, слова звучат глухо в сыром воздухе. — Если на тропу выйдет патруль Луциора? Или кто-то из охотников?

— Если кто-то выйдет на дорогу, — его рука чуть напрягается, — мне придётся их убить. Я не позволю никому узнать, что эрида едет со мной на конклав. И не позволю им забрать тебя с собой.

Я медленно поворачиваю голову, через плечо ловлю его взгляд.

— Ты серьёзно думаешь, что после этого я останусь на твоей стороне? Думаешь, если я увижу, как ты убиваешь моих, буду продолжать тебе помогать?

Каин не двигается, только наклоняет голову чуть ближе, чтобы его слова услышала только я.

— Тебе стоит напомнить, ради кого ты согласилась на эту сделку? Один мой приказ и твоего друга выведут на площадь. Ты думаешь, у тебя есть выбор? Пока твой эрид у меня — ты на моей стороне.

— Значит, только так? Шантаж и расчёт? Ты веришь, что страх удержит меня дольше, чем сделка?

— Я верю только в то, что работает, — бросает он коротко. — И сейчас твоя преданность мне не нужна. Мне нужна твоя точность, твой дар. Всё остальное — неважно.

— Может, уже хватит мериться упрямством? — Теоден оборачивается к нам, глаза прищурены. — Я, конечно, понимаю, что у каждого свой долг и свои счёты, но дорога одна, и она не становится легче от ваших слов.

— Сколько нам ехать?

— Пять дней, если не будет задержек, — отвечает Каин ровно. — Конклав начнется на шестой. Мы выезжаем раньше других — хочу, чтобы у нас было время осмотреться, понять, кто ещё прибудет, и подготовиться. Мне нужно, чтобы ты запомнила каждого, кто появится на Своде, кто на чьей стороне, какие интересы пересекаются и кто за кем стоит. Я не поведу тебя на конклав, если не буду уверен, что ты знаешь каждого, кого встретишь там. Знаешь ли ты вообще, кто сейчас где правит? В Антарисе, в Ксарии, в Терионе? Или для тебя все они одинаковые враги?

Я молчу. На самом деле имена и титулы не так уж много для меня значили, пока я жила в Луциоре. Эриды редко интересовались чужой политикой — знали только то, что приносили наблюдатели, и то, что касалось нашей безопасности. Чужие правители для нас были не больше чем фамилии в отчетах.

Всматриваюсь в дорогу и в собственные воспоминания, пытаясь выстроить в голове этот пестрый мир, в который меня сейчас бросают.

Элмор стоит у края моря. Земли там тёплые, холмы усыпаны виноградниками, а осенью улицы городов пропитаны запахом свежего вина. Я слышала, что их рынки заполнены бочками, гроздьями на солнце, что купцы из Элмора везут вино во все стороны света, и даже во дворце Веларрона не обходится без их бокалов. Там много золота, люди нарядные, а праздники затягиваются до утра.

Ксария… Это государство, где по слухам сама земля блестит после дождя. Там добывают драгоценные камни, обменяют их на все, что угодно — и меч, и слово. Государство раскинулось у подножия старого вулкана, почва чёрная, плодородная, на ней все растёт быстрее, чем где-либо. Сады там густые, урожаи богаты, каменные города утыканные башнями, купцы хитрые, каждый житель словно умеет считать выгоду с рождения.

Терион — государство, которое когда-то считалось самым богатым на юге. Его столицу называли городом золотых куполов: крыши храмов и башен сияли так ярко, что слепили глаза на рассвете. Но много лет назад там случилась беда: сначала огромный пожар, потом неурожаи и засуха. Земля высохла, реки ушли в низины, урожаи стали скудными. Из того, что слышала, пока сидела в охотничьем доме: Терион с недавних пор враждует с Веларроном из-за каких-то земель.

Антарис. Это вообще другой мир. Государство, что стоит на острове посреди моря. О нём мы только слышали из рассказов, о том что в на этом острове вечные туманы, острые скалы, а дома стоят прямо у соленой воды. Наблюдатели говори, что море огромное, холодное, в нём столько воды, что нельзя разглядеть ни дна, ни берега, поэтому никто не смел его пересекать.

Веларрон — самое близкое к Запредельному лесу государство. Поэтому чаще всего люди, что попадались эридам были веларронцами.

Именно в этом государстве проходили те страшные события, о которых у нас говорят только шёпотом. Чуть больше ста лет назад, одна из эрид, что служила королю проронила слезу. Она упала на умирающего правителя, и тот буквально на глазах встал из смертного одра. Это стало началом охоты: сначала — за чудом, потом — за нашей болью. Из подданых королевских дворов мы превратились в добычу. И когда эриды бежали, люди объявили нас хладоносцами и бессердечными.

Но потребность в людских эмоциях не исчезла. С того времени эридам пришлось самим учиться быть хищниками: выслеживать, охотиться, впитывать страх и боль, чтобы выжить. Со временем та история стала для людей легендой о хладных существах, а для нас — напоминанием, что доверять человеку нельзя.

Наконец возвращаюсь к реальности, к скрипу седла, ритму лошадей и тяжелому взгляду Каина сбоку.

— Я знаю только имена и связи, которые приносили наблюдатели. Кто сидит на троне, кто недавно потерял власть. Но все это со слухов, с чужих рассказов. И то, что — почти все стараются держаться подальше от Запредельного леса, чтобы не пересекаться с эридами. Так, что могу сказать, что я почти ничего не знаю.

— Не ожидал от тебя другого. Потому мы и едем заранее. Будет время ознакомить тебя с остальными. Придётся слушать и учиться — мне не нужна слепая сила, мне нужен кто-то, кто понимает, что происходит вокруг.

Теоден чуть приподнимает руку и оборачивается:

— Впереди река. Надо напоить лошадей и дать им немного передохнуть.

Он слегка натягивает поводья, гнедая переступает на месте, фыркает, чувствуя свежий запах воды.

Мы выезжаем из-под плотных еловых ветвей, и лес внезапно расступается. Впереди — берег: вода неспешно блестит в широком русле, отражая редкие солнечные пятна. По обе стороны, у самой кромки, корни деревьев прорезают мягкую почву, некоторые свисают в воду, другие цепляются за влажный мох.

Теоден первым спрыгивает с лошади, он буквально соскальзывает на землю, сразу берёт гнедую под уздцы и ведёт её к воде. Лошадь хрипит, вытягивает шею к реке.

Каин сбрасывает стремя, прыгает на землю и тут же протягивает мне руку.

— Не стоит. Я не принцесса и сама могу слезть с лошади, — отрезаю коротко, ловлю его движение ещё до того, как он успевает дотронуться. Я легко перекидываю ногу через круп, опускаюсь на землю.

Каин не отходит, на секунду задерживает руку у ремня, как будто проверяет, не пошатнусь ли я под грузом брони и дороги.

— А ты сама попросила бы о помощи, если бы понадобилось?

— Нет, — отвечаю коротко, встречая его взгляд, позволяя в голосе звучать только упрямству.

Теоден, уже стоя по щиколотку в воде у берега, фыркает и разводит руками, брызги летят с его плаща.

— Вот всегда так, — отзывается он через плечо, громко, чтобы было слышно сквозь журчание реки. — Все эти разговоры про эрид, что вы бессердечные, но на самом деле ещё и такие гордые. Вам проще в грязи утонуть, чем чужую руку принять.

Я на секунду замираю, провожу рукой по ремню, будто проверяю его прочность. Мне бы промолчать, но от чего-то слова сами рвутся наружу:

— У меня есть сердце. Просто оно… не такое, как у вас.

Теоден оборачивается, упирается обеими руками в спину своей лошади, его брови взлетают вверх, в глазах вспыхивает озорство.

— Сердце? У людей оно вот, — ритмично ударяет по груди, по военному, с уверенностью. — Бьётся, живое, горячее. Если ранить — кровью пойдёт. А у тебя?

— Теоден, не начинай, — пресекает его Каин. Он стоит рядом, по-прежнему не отходя, чуть наклонившись вперёд, но Теоден даже бровью не ведёт, только хмыкает.

— Да что ты, принц, — фыркает он. — Неужели нельзя рассказать этой эриде, чем нас с детства стращали?

Он опирается о седло, лицо у него становится чуть серьёзнее.

— Знаешь, что нам в детстве говорили, когда мы без разрешения лезли в лес? «В лес не ходи, в сумерках не шатайся, там эрида твой след унюхает и душу заберёт. Если услышишь, как в темноте бьётся её сердце, знай — не выберешься и умрёшь». Вот так нас пугали, — он на мгновение задерживается, встряхивает каплями руки, будто смывает с себя детские страхи, и бросает быстрый взгляд на Каина. — Только вот взрослые не договаривали главного: у эриды, сердца нет. Слышал я россказни… как люди на площадях проверяли: не бьётся оно у вас, значит, и нет вовсе.

Я прищуриваюсь, глаза вспыхивают вызовом, губы чуть трогает насмешка.

— Ну что, командир, — бросаю, расправляя плечи, — давай, покажи свою смелость. Послушай сам. Или страшно?

Теоден чуть напрягается, опускает руки, будто не ожидал такого предложения. Мгновение он по-настоящему насторожён, медлит, но потом усмехается в ответ, шаг за шагом подходя ближе.

— Сама предлагаешь? — уточняет он.

— Ты же сам говорил, что не бьётся, — отзываюсь легко, позволяя себе короткий смех. — Так чего тебе бояться, командир? Проверь, раз уж уверен.

Я разворачиваюсь чуть боком. Теоден на секунду колеблется, бросает взгляд на Каина, словно спрашивает разрешения. Тот стоит неподвижно, только сдвигает брови, взгляд становится острее, но ничего не говорит, просто наблюдает, как я выпрямляюсь.

Теоден осторожно приближается, и на мгновение замирает совсем рядом, потом прикладывает ладонь к моей груди, медлит, ощущая под перчаткой плотную кожу доспеха. Этого мало — он чуть склоняет голову, прижимает ухо, ловя каждое движение.

В этот момент я встречаю глаза Каина. Он не двигается, но смотрит на меня почти испытующе, словно сейчас в этой сцене есть что-то куда более важное, чем просто старая страшилка.

Теоден задерживает дыхание, на лице его — настоящая сосредоточенность, смешанная с тенью неловкости.

— Ну? — тихо спрашиваю, приподнимая бровь.

Теоден медлит ещё пару секунд, будто стараясь выловить хоть малейший звук или вибрацию. В его глазах мелькает растерянность — он поднимает голову, смотрит на меня, потом переводит взгляд на Каина и снова на меня.

— Не знаю, чему больше удивляться, — медленно произносит он, — тому, что оно и правда не бьётся, или тому, что если бы оно вдруг забилось, я бы, наверное, реально помер прямо тут, на берегу. Но нет, проклятие! Оно… как ты… не бьётся оно! — Теоден отступает на шаг, трёт ладонью ухо, будто не верит себе. — Как ты вообще живёшь с этим, эрида?

Он бросает озадаченный взгляд на Каина, словно теперь тому предстоит ответить за это невозможное открытие.

— Принц, ты вообще знал об этом? Я понимаю, что она не человек, но…. Не могу поверить, что ты вот так спокойно держишь её возле себя. Я бы на твоём месте десять раз задумался.

Каин никак не реагирует на него, просто чуть задерживает взгляд на моём лице, будто что-то взвешивает внутри себя. Затем, не проронив ни слова, направляется к реке. Остановившись у самой воды, он опускается на колено и зачерпывает горсть воды, умываясь широким резким движением. Капли стекают по его щекам, вода темнеет в ямках между пальцами. Я тоже иду к воде, держусь чуть в стороне. Склоняюсь над гладкой поверхностью, вглядываюсь в собственное отражение. В мутной воле дрожит не только мой силуэт, но и тёмные кроны сосен, сливающиеся с серым небом, будто всё это может вот-вот исчезнуть, стоит мне только моргнуть.

Когда-то я сама ходила по этим лесам, охотилась на людей — помню это ощущение свежести после дождя, когда каждый звук резче, когда запах людских эмоций улавливается в воздухе даже сквозь пряный дух мха и листвы. Сейчас всё по-другому. Я уже не помню, когда в последний раз сама выслеживала жертву и не ждала, когда принесут кого-то, кто добровольно отдаст свои эмоции. Странно… С тех пор, как я оказалась среди людей, с тех пор как принц стал для меня не только врагом, но и тем, кто решает, когда и чем я насыщусь, всё изменилось.

Сердце. Осторожно прикасаюсь к груди — под бронёй ни малейшего движения, только ровное, холодное спокойствие. Я даже не представляю, каково это, когда внутри постоянно что-то шевелится, бьётся и напоминает о каждой минуте жизни. Может, я и правда больше похожа на легенду, чем на кого-то живого? Или просто слишком долго жила среди хищников, чтобы верить в свою человечность.

Я смотрю в мутную воду — волосы, растрёпанные после дороги, свисают по щекам, пряди сбились, сбежали из-под капюшона, местами спутались и теперь кажутся ещё белее на фоне осенней сырости. Лицо бледное, острое, фиолетовые глаза отражаются двойным бликом в спокойной воде. Чужая тень в чужом доспехе.

Бросаю взгляд на Каина, смотрю как он моет руки, потом проводит ладонью по лбу, откидывает волосы с лица. Он делает это медленно, вода скользит по пальцам, капли остаются на скулах, исчезают в тёмной щетине. Движения точные, почти ритуальные, но за этим спокойствием — неослабевающее напряжение. На какое-то мгновение он задерживает руку у виска, линия рта сжимается, лицо становится резче, как будто боль накатывает волной и приходится перехватывать дыхание, но когда наши взгляды пересекаются, он ненадолго замирает.

Теоден, следивший за этим молча, внезапно делает шаг ближе, ловко выуживает флягу из перемётной сумки и протягивает её Каину.

— Взял с собой, думал, в дороге пригодится.

Принц принимает её, неспешно отвинчивает крышку, и в воздух тут же выплёскивается резкий запах свежих трав. Он делает короткий глоток, морщится, будто вкус слишком крепкий, затем задерживает флягу в руке, не спеша закручивать крышку. Только после этого, наконец, выдыхает и возвращает её Теодену.

— Спасибо, — коротко бросает он, и только в этом слове вдруг слышится настоящая усталость.

Я наблюдая за ним. Не могу ощутить его эмоции, но достаточно одного этого взгляда, чтобы понять, сейчас он не принц, не стратег, не контролёр, а просто человек, который, возможно, уже слишком давно не отдыхал. Мне остаётся только хмыкнуть про себя: знать, что у принца трещины пошли не только в словах, но и в теле — полезно.

* * *

— Серьёзно? Ты тащил с собой эту цепь, чтобы приковать меня к дереву?

Я сжимаю пальцы на ремне, бросаю взгляд через плечо, будто ищу подтверждение на его лице, что это всё, просто ещё один элемент контроля, а не старая паранойя.

Каин не отвечает сразу. Он спокойно осматривает замок, защёлкивает кольцо на цепи. Его рука уверенно скользит по металлу, проверяя каждое звено, будто в этом нет ничего личного.

— Это не обсуждается. Достаточно одной мысли, чтобы ты решила, что ночной лес — лучшее время расправиться со мной или с Теоденом.

Он бросает короткий взгляд, как холодный факт: между нами все ещё пропасть, и ни один поход не сблизит нас настолько, чтобы можно было доверять без страховки. Я сглатываю раздражение, провожу ладонью по руке, ощущаю, как цепь тянет плечо к земле.

— Боишься до сих пор? — бросаю с насмешкой, пытаясь пробить его броню. — Неужели принц Веларрона не спит без цепей даже среди тех с кем заключил сделку?

— Принц Веларрона спит с открытыми глазами. И никогда не забывает, с кем делит ночь.

Я коротко усмехаюсь, позволяю себе повернуться к костру. Жар не греет, броня сковывает, но цепь напоминает: я по-прежнему не часть их мира.

Теоден подходит ближе, в руках жестяная кружка.

— Все честно, эрида. Он ведь мог и кандалы принести, если бы хотел сделать хуже.

— Я привыкла к худшему, — отзываюсь спокойно, выпрямляясь и вытягивая ноги, чтобы хоть немного избавиться от ощущения оков на лодыжке. Цепь дребезжит, будто подтверждая: свободы здесь не больше, чем в том кресле, к которому меня приковывали.

Мы шли весь день, и теперь тишина вокруг кажется тяжелее, чем сама дорога. Сумерки уже сгустились, костёр потрескивает, освещая только круг земли у наших ног. Лошади стоят чуть поодаль, морды опущены, сбруя поблескивает в свете огня.

Все ещё не верится, что я здесь — среди людей, у костра. Раньше могла только наблюдать за ними издали, выслеживая, как они идут к реке или разбивают лагерь. Я пряталась в тени, считала шаги, выбирала момент, чтобы наброситься, насытиться и уйти, не оставив даже намёка на присутствие.

Теперь же… даже не знаю, как это назвать. Не хочется давать этим ощущениям имя, но что-то изменилось. Я чужая, но вынуждена сидеть с ними у костра, слушать их голоса, видеть их лица близко, замечать усталость, потертости на ладонях, быстрые взгляды друг на друга. Иногда мне хочется отгородиться, закрыть глаза и представить, что я снова одна в лесу, где нет ни этого костра, ни цепи, ни их запаха. Но тело помнит дорогу, помнит руку на поясе, ощущение тёплого мужского дыхания у щеки.

— Оставайтесь здесь. — Каин поднимается, тень ложится через плечо, лицо на мгновение пропадает в полумраке костра. — Я соберу ещё веток, чтобы костер не затух до утра. Теоден, смотри, чтобы эрида не решила испытать прочность цепи на твоей шее.

Он не ждёт подтверждения, разворачивается к лесу, уходит в темноту — шаги глушатся еловой подстилкой, силуэт быстро растворяется среди стволов.

Теоден садится с другой стороны костра, подносит к себе миску на поваленный ствол, отрывает толстый кусок хлеба, вынимает из мешка полоску вяленого мяса. Жует медленно, с тем спокойствием, каким накладывают швы на рану — тщательно, не спеша. Запах мяса тяжёлый, кисловатый, тут же наполняет воздух, ложится на все: на плащ, на мои волосы, на сырой мох у дерева, к которому я прикована.

Теоден замечает взгляд, задерживается на мгновение, пальцы привычно разминают хлеб.

— Что, эрида, смущает человеческий ужин? — лениво бросает он, не поднимая глаз.

— Это воняет на весь лес, — отвечаю тихо, без смягчения. — Не представляю, как вы способны это есть.

Командир фыркает, бросает крошку в костер, наблюдает, как она шипит на угле.

— Есть хочется, эрида, а не нюхать. Когда неделями жрешь черствый паек, перестаешь различать ароматы. К тому же, — откусывает кусок, глотает не спеша, — если бы ты попробовала нашу кашу из овса и лука, вот тогда бы точно сбежала в лес, не дожидаясь, пока принц снимет цепь.

— Я никогда не ела того, что едите вы. — Хлеб, мясо, ваши травы — для меня это просто мусор.

Теоден чуть приподнимает брови, будто взвешивает мои слова — на этот раз без явной иронии.

— Вот как. Значит, всю жизнь на голодном пайке? Или у вас у эрид принято питаться только… — он делает жест рукой, как будто ловит в воздухе неуловимый смысл, — тем, что другие прячут? Эмоциями, страхами, болью?

Я не отвечаю сразу. В воздухе снова пахнет сыростью и мясным дымом, но под этим скользит что-то ещё: человеческое любопытство.

— Ну вот, — Теоден улыбается, кусает мясо, жмет плечами, — меньше конкуренции у костра, значит, больше достанется мне. Так и думал, что с тобой делиться — только зря паек переводить.

Он облокачивается на колено, внимательно следит, как я сдвигаюсь ближе к огню. Пламя отражается в его глазах.

— Скажи честно, — продолжает, — а если бы выбирать пришлось… вот прям на грани, между тем, чтобы голодать или грызть нашу человеческую корку, что бы выбрала? Только не ври про свой ледяной иней — мне любопытно, что там за пределом этого твоего «мне не нужно».

— Ты не понимаешь, — отвечаю без раздражения, скорее устало, — мой организм устроен иначе. Ваша еда для меня не просто невкусна — она бесполезна. Не насытит, не даст сил, не спасет от голода. Если выбирать между вашим хлебом и инейным голодом, я все равно выберу голод.

Теоден отклоняется назад, поворачивает в руке кружку, будто взвешивает мой ответ. В глазах — то ли уважение, то ли настороженность, но ирония никуда не уходит.

— Вот оно как. Значит, никакого хлеба, никакой браги, ни даже жгучей похлебки из корней? Только эмоции, — усмехается, разламывает хлеб пополам, крошки сыплются на колено. — Вот теперь я понимаю, почему вас так боятся. Мы зависимы от пищи, а вы — от страха. Немного нечестная игра, эрида.

Он бросает последний кусок в костер, жмет плечами, будто соглашается: правила твои, твоя биология, мне бы с этим не свихнуться до утра.

— Свое насыщение ты уже сегодня получила, так что, думаю, ночь переживешь.

— Поражаюсь твоей щедрости, — отвечаю сухо, позволяю себе короткую насмешку. — Не каждый день мне предлагают выжить на честном слове и чужих остатках. Спасибо за великодушие, командир.

Поджимаю под себя ноги, устраиваюсь у костра так, чтобы не чувствовать сырой земли. Теоден отхлебывает из своей кружки, морщится — судя по запаху, пьет что-то крепче воды.

Этот человек близок к принцу, значит знает о нём больше, чем кто-либо из людей рядом. Внутри появляется мысль: можно бы осторожно узнать у него о самом Каине.

Словно невзначай, переводя взгляд с огня на Теодена, решаюсь:

— Скажи, всегда ли твой принц такой?

— Такой — это какой?

— У него в голове будто список дел. Всегда все под контролем, каждый шаг по порядку, ни одной ошибки, ни сдвига в сторону. Все по схеме отмечено. Не устает от этого? Или он такой только со мной?

— Каин? — Теоден чуть улыбается, опирается локтем о колено, поворачивает в руке кружку. — Он не умеет по-другому. Сколько себя помню, все у него идёт по плану. Даже в детстве — сначала спрашивал, кто с кем дерется, потом решал, за кого вступиться. Списки у него в голове давно, эрида, не из-за тебя. Просто теперь пунктов стало больше. Он не умеет иначе.

Командир вздыхает, взгляд становится на секунду отстраненным, будто вспоминает что-то своё.

— Знаешь, сколько раз я ему говорил: попробуй оставить хоть один пункт без галочки, поживи без плана? Бесполезно. Он держится за порядок так, будто это единственное, что не уйдет у него из-под ног. Так что, если хочешь сбить его с толку — сделай что-то, чего он не ждал. Только не удивляйся, если после этого порядок станет ещё строже.

Я чуть наклоняю голову, будто изучаю его, но внутри отмечаю новую деталь:

— Принц хорошо прячет эмоции. Слишком хорошо. Первый человек, которого я не могу прочитать. И если Каин смог спрятаться, значит, на конклаве может оказаться и другой, кто скроет свои эмоции не хуже. Кто-то, кого я не прочту. Тогда все, ради чего меня везут, — зря. Я не смогу отличить правду от лжи, не узнаю, кто на чьей стороне.

Теоден криво усмехается, но небрежность даёт сбой.

— Не волнуйся. На конклав со всякими оберегами не пускают. Проверяют — как на войне, досконально. Даже Наэль придётся снять свои побрякушки из… — он осекается, слишком резко, замолкает, поджимает губы.

Я поднимаю бровь. Не вопрос — просто фиксирую, что он сказал лишнее.

— … из чего? — уточняю ровно, не отпуская.

Он медлит. Взгляд уходит в темноту за костром, на мгновение плечи напрягаются, дыхание срывается, будто ищет, как свернуть разговор в шутку или просто уйти в молчание. Но пауза слишком длинная — для такого, как Теоден, это уже почти признание.

— Из камня безмолвия, — тихо отвечает он наконец, будто сдает ключ от чужого замка. — Я не должен был… Это обычный камень. Не более того.

— Обычные камни не делают людей для меня пустыми. Он всегда был с этим камнем? Или только со мной?

Теоден медленно сжимает пальцы в кулак, в лице появляется настоящая осторожность.

— С тобой — всегда. Он… не любит пускать кого-то в себя, особенно таких, как ты. Это кольцо — подарок Наэль. Черт… Ты не должна была знать. Принц мне голову оторвет, если узнает.

Теперь все сходится. Тишина, которую я ощущала с первой встречи, — не особый дар, не тайная техника, не характер. Все из-за кольца, черного камня, который Каин ни разу не снял. А на конклаве — если Теоден не врёт — кольцо придётся снять. Его эмоции станут открыты, и тогда я наконец увижу, что прячет человек, которого считала недоступным.

Теоден смотрит в огонь, бросает кость в костер:

— Ты ведь не скажешь ему, что я проговорился?

— Не скажу. Мне все равно, кто и что скрывает.

Теоден чуть выдыхает с облегчением. Я отвожу взгляд, позволяю ему остаться на своей стороне костра. Лес снова затихает вокруг, ночь вползает между ветвей.

Мысли возвращаются к кольцу, к этому камню безмолвия, к тому, что теперь может измениться на конклаве. Если захочу увидеть правду о принце, придётся ждать, пока этот камень ляжет отдельно от его пальцев.