Что-то странное происходит с восприятием времени, когда тебя держат взаперти. Те дни, что я провела в охотничьем доме, пусть и были наполнены напряжением, всё же там было хоть какое-то движение: Рогнар приходил пытать меня своими ядами и иглами. Принц заглядывал редко, но каждый его визит становился маленьким штормом. В том тесном доме в конце двора, прикованная к креслу, я всё же чувствовала себя частью чьей-то игры. Там я считала часы по смене света за окном, по скрипу пола, по шагам за дверью. Даже боль и унижение — всё это было движением, признаком того, что мир не остановился.

Но теперь… Уже больше недели я сижу в этой комнате — в тепле, без цепей, но без выхода наружу. Я изучила её вдоль и поперёк, касалась каждого шва на покрывале, знала каждый изгиб оконной рамы, выучила, как тени ложатся по ковру в разное время дня. Иногда кажется, что стены сдвигаются ближе, а потолок становится ниже, если долго не отводить взгляд.

Редкие появления Каина приносили хоть какой-то гул жизни. Иногда он просто бросал пару фраз, чаще приводил жертву — того самого молодого мужчину, который приходил в охотничий дом в первый раз. Он работал придворным садовником и я часто видела его из окна. Я наблюдала, как он бережно обрезал побеги, сметал опавшие лепестки с гравия, убирал мох со стен фонтана. С каждым его визитом в эту комнату в нём было меньше тревоги, и я вдыхала лишь лёгкое волнение. На третий раз он почти не вздрогнул, даже когда я коснулась его кожи. Только плечи чуть напряглись, а потом смирились, будто всё это часть его работы, как полоть кусты у пруда или собирать гнилые яблоки в саду. И после каждого такого визита он получал мешочек монет.

Я обхожу комнату, осторожно подхожу к шкафу. Всё это время я не решалась посмотреть, а сейчас вдруг стало любопытно. Открываю дверцу чуть шире: платья, аккуратно сложенные, будто ждущие своих прежних хозяев, пахнут лавандой. Провожу пальцами по полке, ощущаю гладкую ткань и шорох времени. Я никогда не носила платья. Эриды вообще не носят такую одежду, она неудобная и не практичная. Сейчас на мне — рубашка и брюки, которые выдал мне принц. Не знаю, откуда он их достал и кому они принадлежали раньше, и, если честно, даже не хочу об этом думать. Просто рада, что это не платье, не эти выцветшие наряды с полок шкафа. Они выглядят такими… неправильными для меня, как будто сама мысль облачиться в них — дурная попытка быть кем-то другим.

Слышу щелчок замка и быстро закрываю дверцу, отступая в сторону, будто меня застигли за чем-то запретным. Рука машинально скользит по ткани на бедре — привычная проверка ремня, брюк, всё ли на месте.

В комнату входит Каин. Сквозняк вздымает полог изумрудных штор, и зеленоватый свет полосой ложится на пол. Он входит быстро, чуть наклонив голову, будто не желая встречаться взглядом, а вместе с ним комнату наполняет свежий уже привычный мне аромат сосновой хвои. В одной руке он держит кожаную сумку Ривена — потёртая застёжка лязгает о металл стола, когда он аккуратно ставит её на самый край. Второй рукой принц сжимает чёрный свёрток, плотная ткань мнётся в его пальцах, и в следующий миг из него вываливается ремень с блестящей заклёпкой.

Я не обращаю на это внимания и тянусь к сумке, кончики пальцев нервно цепляются за пряжку, застёжка с трудом поддаётся. Я выгребаю из неё содержимое прямо на постель: флаконы, пузырьки, склянки с выцветшими надписями Лаэра, некоторые ещё прохладные на ощупь. Два из них чуть катятся по простыни и останавливаются у изголовья. Перебираю их, вдыхая острые, странные запахи — ни один не кажется мне знакомым.

Каин разворачивает свёрток, аккуратно освобождая из него броню. Глубокий матовый черный цвет, новая гладкая кожа, по краям тянутся ремни, металлические застёжки поблёскивают в утреннем свете. Он вешает кирасу на спинку стула, аккуратно расправляет наплечники.

Скосив взгляд на него, невольно морщусь.

— Опять человеческое тряпье? Я только привыкала к этой рубашке и штанам. Теперь снова маскарад?

Каин отвечает не сразу, медленно подтягивает наплечники, выправляет ремни, проверяет, чтобы застёжки не перекрутились.

— Ты наденешь это в дорогу. Мне не нужно, чтобы кто-то, встретив нас по пути, увидел рядом со мной дикую эриду. Пусть думают, что со мной едет один из воинов Веларрона. Так будет безопаснее и для тебя, и для меня.

— В дорогу? — Я чуть приподнимаю брови, пальцами всё ещё перебираю стеклянные пузырьки. — Я думала, что твой конклав пройдет прямо здесь, в замке.

— Нет, эрида. Конклав собирается на острове Свода. Это нейтральная земля. Туда прибудут все делегации, и твоё появление должно остаться незамеченным до самой встречи.

Остров Свода. Внутри коротко вспыхивает память о том, что я читала об этом Своде. Не так много, как хотелось бы, но достаточно, чтобы помнить: остров посреди чёрного озера, древняя башня, каменный круг для собраний на самой её вершине. В архивах наблюдателей Луциора были упоминания: ни один дом не может объявить Свод своей территорией. Там действуют только старые клятвы и законы крови. Остров сторожат хранители — люди, не принадлежащие ни одному дому. Они подчиняются только своим древним законам, не принимают приказы ни от принцев, ни от королей. Говорили, что ни одна кровь не должна быть пролита внутри границ острова. За это карают не только самого нарушителя, но и весь его род. Собрания на этой башне устраивают из-за безопасности, ведь никто не рискнёт нарушить запрет хранителей, зная, что за кровопролитие последует месть всему дому. Но не всегда решения, принятые на этой башне, приносили мир.

Мысли прерываются резким щелчком засовов — дверь открывается, вновь впуская внутрь сквозняк. В проёме появляется мужчина. Узнаю его сразу, едва его кожаные сапоги переступают порог. Теоден. Ростом — чуть ниже принца, плечистый, слегка волнистые волосы заправлены за уши, подбородок чуть выдвинут вперёд.

Всё моё тело напрягается, будто внутри сжимается невидимая пружина. Пальцы машинально крепче сжимаются на горлышке пузырька, прежде чем я, не отводя взгляда от вошедшего, начинаю быстро, почти беззвучно складывать снадобья обратно в сумку. Стекло тихо звякает, когда бутылёк сталкивается с другим. Память тут же поднимает резкое, хлёсткое воспоминание: как именно этот человек, не дрогнув, выстрелил в меня из лука, когда мы с Эссой охотились в лесу.

— Помнишь меня, эрида? В прошлый раз было не до знакомств. На твоём месте я бы затаил обиду или уже что-то придумал в отместку.

— Я не умею обижаться, — говорю равнодушно, бросая последний флакон вглубь сумки. — Но хорошо запоминаю тех, кто целится в меня. Что он здесь делает, принц?

Каин, стоя чуть в стороне, бросает взгляд на Теодена, потом вновь смотрит на меня. Его поза почти расслаблена, но пальцы всё ещё слегка напряжены на краю стола.

— Это Теоден. Командир моей стражи. Он пришёл по моей просьбе, Теоден… согласился дать тебе имфирион. Ты сможешь насытиться ровно настолько, чтобы иней не сковал тебя по дороге.

Теоден неторопливо подходит к столу, снимает перчатки — кожа негромко шуршит, когда он прячет их в карман. Его взгляд цепко останавливается на мне, в зрачках вспыхивает короткая искра, будто он пытается рассчитать, к чему готовиться.

— Если тебе нужен кто-то, чтобы испытать свои способности, эрида, начинай. Я пришёл добровольно. Хочешь поглотить мои эмоции? Я не стану упираться.

— Странная у вас подготовка, — произношу ровно. — Обычно охотники не предлагают себя на завтрак.

— Всё когда-то бывает в первый раз. — Теоден легко усмехается одним уголком рта, плечи чуть поднимаются, руки скрещиваются на груди. Он откидывается бедром к столу, будто бросая вызов и мне, и собственному страху. — Давай уже, если надо, бери, что требуется. Но если начнешь изображать чудовище, то предупреждай заранее, я, может, и не самый воспитанный в этом замке, но могу и укусить.

Бросаю взгляд на Каина и понимаю: этот эпизод — не жест милосердия, а точный расчёт. Им нужно, чтобы я была сильна, собрана, чтобы не случилось очередного провала на их людском празднике власти. Я могла бы сейчас изобразить гордость и бросить ему в лицо, что не нуждаюсь ни в подачках, ни в их заботе, что охотник, предлагающий себя на корм эриде, выглядит нелепо. Но понимаю, что мне нужно оставаться сытой. Здесь нет места гордости, если речь идёт о силе, без которой я не смогу выдержать даже пару дней в их мире. В этом и мой точный расчет: выжить и сохранить ясность.

— Не думал, что дамся в руки эриде по своей воле, — выговаривает Теоден, когда я подхожу к нему ближе, протягиваю руку и пальцы уверенно ложатся на его шею.

Чувствую, как под кожей этого мужчины всё меняется буквально за мгновение. Его бравада, эта нарочитая ирония — растворяется, уступая место настоящему напряжению. Сердце у него начинает биться чаще, дыхание срывается чуть заметно. Это всегда так: ни один человек не может сохранить храбрость, когда на его шее чья-то рука, особенно когда осознаёшь, что сейчас из тебя заберут то, что не видно глазу. Я вбираю в себя этот выброс эмоций, позволяю имфириону пройти по венам, наполняя каждую клетку теплом. Обычно после Аль-риена у людей начинается самовнушение: каждый человек убеждён, что эрида забирает у них часть души. И когда я отпускаю их, они еще долго не могут прийти в себя, будто пытаются понять, что изменилось внутри них.

Я беру у Теодена ровно столько, чтобы холод сошёл с кожи, затем убираю руку, отступаю на шаг, давая ему время прийти в себя. Он трёт шею, морщится, но не отводит взгляда, в нём появляется упрямое уважение, будто мы прошли какой-то молчаливый обряд.

— Всё?

— Да. Этого хватит, — бросаю коротко, вытираю ладонь о край рубашки, не позволяя себе задержаться на этом ощущении ни на миг дольше. — Ты свободен, смелый командир. Можешь считать, что мы в расчёте.

Теоден чуть усмехается, но улыбка выходит сдержанной, на грани нервного смеха. Он трёт шею, отводит плечи назад — будто проверяет, вся ли сила осталась при нём.

— Ну, это… занятно, — произносит, выдыхая через нос. — Не то чтобы я теперь стал поклонником подобных действий, но жить вроде всё ещё хочется. И да, это странно, но не ужасно. Может, зря мы про вас столько страшилок рассказывали.

Каин сдвигается с места, тень от его фигуры ложится на пол, будто отрезая всё лишнее.

— Раз ты… сыта, а мой командир не свалился с ног, — произносит без улыбки, взгляд цепко скользит по мне, — пора проверить твои способности, эрида. Сможешь ли ты отличить правду от лжи.

Проверка. Ну конечно. Каин не стал бы так рисковать, если бы не убедился, что я действительно способна распознать ложь. Всё у него по порядку: сначала — убедиться, что я сыта, что могу контролировать способность, а теперь — испытание.

— Сейчас я буду задавать ему вопросы, — поясняет Каин, бросая взгляд в сторону командира. — Ты просто слушай и сразу отвечай: правда или ложь. Теоден, готов?

Тот кивает коротко и легко опускается на край стола. Ноги свободно свешиваются вниз, пятки чуть постукивают по деревянной ножке, а руки он складывает на груди, точно, как на допросе, будто интуитивно защищается.

Каин занимает место между нами, складывает руки на груди.

— Начнём с простого. Теоден, расскажи коротко о себе.

— Теоден Остран. Командир личной стражи принца, — проговаривает чётко. — Мне двадцать семь лет, родился здесь же, в Веларроне. Отец мой — Нейвард Остран, советник короны. По крови — двоюродный брат принца. С детства в армии, меч держу с двенадцати. К власти не лезу, о доспехах знаю больше, чем о придворных интригах. Женат не был, детей нет, — он чуть улыбается, — по крайней мере, насколько знаю.

Я внимательно наблюдаю за ним, ловлю каждое движение мышц на лице, слушаю ритм дыхания. Его эмоции идут ровно, без скачков и внутренней суеты.

— Всё так.

Каин отмечает это про себя, не меняя выражения лица, лишь коротко кивает и переходит ко второму вопросу:

— Был ли у тебя мотив для поджога корабля Наэль?

На этот раз Теоден встречает его взгляд с кривоватой усмешкой, но в этом движении нет былой лёгкости.

— Ты, серьёзно? Так и думал, что ты воспользуешься случаем, принц. Захочешь проверить, не твой ли командир тебе нож в спину метит.

Внутри него поднимается короткая, жгучая волна раздражения, которую он даже не пытается скрыть, а будто специально даёт почувствовать всем в комнате, что вопрос попал в больное место.

— Если хочешь честно, — продолжает он глухо, упрямо отводя взгляд к стене, будто ищет там выход. — Был мотив. Я не хочу союза с Элмором. Не верю, что он принесет Веларрону что-то, кроме новых проблем и чужих людей в каждом углу замка. Да и Наэль… Слишком много её здесь стало за последнее время.

Я улавливаю поток его эмоций: отвращение пронзает всё существо, поверх ложится усталость.

— Это правда. Он действительно не хочет союза, — подтверждаю, наблюдая за реакцией Каина.

Он напрягается — даже не нужно смотреть прямо: это чувствуется по тому, как его спина распрямляется, плечи будто шире становятся. Его взгляд цепко скользит по Теодену, а рука невольно ложится на рукоять меча. Его брат, по сути, сейчас признался, что идёт наперекор воле принца, что не просто не поддерживает союз, а готов подрывать его изнутри.

— Значит, ты не хочешь союза и мог бы попытаться помешать ему. Но это ведь не значит, что ты поджёг корабль. Или значит?

Внутри на секунду вспыхивает острое ощущение опасности. В комнате становится плотнее, как будто воздух тяжелеет между нами. Теоден чуть подаётся вперёд, прищуривается, будто решает: соврать или выложить всю правду.

— Так, значит, до этого дошло, — тихо, почти без интонации. — Ладно. Да. Это я всё спланировал. Корабль сожгли по моему приказу. Сам я, конечно, не светился и отправил своих людей. Хотел, чтобы всё выглядело как провокация Териона. Лучше потерять чужой корабль, чем всё государство…

Каин не двигается, только сжимает рукоять меча еще сильнее, так, что костяшки почти теряют цвет. Он смотрит на брата в упор, глаза чернеют. Я перевожу взгляд на Теодена. Его лицо — всё та же бравада, привычная маска иронии, но под ней пустота: нет ни вины, ни раскаяния.

— Можешь расслабиться, принц. Твой командир лжёт.

Теоден выдерживает взгляд Каина, уголки губ чуть дрожат, но всё же он позволяет себе усмешку. Потом опускает подбородок, коротко кивает, словно отдаёт честь:

— Ну вот, убедились, — выдыхает и чуть склоняет голову. — Прости, принц. Надо было проверить, как она это делает.

Чувствую, как холод внутри отступает, не столько от удовлетворения, сколько от того, что сейчас для меня каждая такая проверка — вопрос выживания. Ловлю взгляд Каина: в нём интерес, цепкий, почти азартный.

— Хорошо, — произносит он, расслабляя пальцы на мече, рука медленно опускается вдоль бедра, — значит, определять ложь ты умеешь.

— Неприятное ощущение, если честно, — выдыхает Теоден. — Когда кто-то может вот так вывернуть тебя наизнанку, без допроса и угроз. Честно скажу, я бы не хотел оказаться перед тобой, если бы собирался врать по-настоящему.

Каин выжидает, взгляд уходит в сторону, будто он размышляет, какой ещё вопрос задать, чтобы не упустить ни одной детали. Пальцы задумчиво касаются подбородка, но потом что-то в нём меняется: плечи чуть расслабляются, губы складываются в незаметную улыбку. Я отмечаю, что впервые вижу, как он так искренне улыбается.

— Скажи-ка, Теоден, — спрашивает он, чуть склоняя голову, голос становится мягче — а тот случай… когда нам было по десять лет… Это ведь ты тогда не закрыл загон? В тот вечер, когда убежали лошади.

Теоден поднимает взгляд, в глазах мелькает былое озорство, но он нарочито втягивает шею, будто заранее готовясь к обвинению.

— Вот только не начинай, — ворчит он. — Это ещё вопрос, кто там первый вышел. Я-то точно помню, что загон за собой закрывал, а вот кто потом обратно в сено полез — не уверен. Может, это как раз ты не досмотрел, принц.

Каин скрещивает руки на груди, чуть поднимает подбородок, в лице — гримаса преувеличенной обиды.

— Конечно, конечно. Я отлично помню, как это было. Ты остался искать перчатку в сене и вышел последним, Теоден. А потом лошади с шумом вырвались наружу, устроили переполох во дворе и распугали всю прислугу. Когда Нейвард спросил, кто не закрыл ворота, ты только пожал плечами. Все решили, что это я виноват.

Теоден встречает его взгляд с лукавой полуулыбкой, явно стараясь сгладить ситуацию:

— Вот уж не думал, что ты до сих пор это помнишь, — бросает он, по-юношески вскидывая брови. — Но, по-моему, это ты тогда задержался в загоне, а я ушёл первым, а ты еще с лошадью возился. Может, и ворота тогда за собой не закрыл, принц.

Я внимательно слежу за Теоденом, пытаюсь уловить фальшь, но его эмоции сложны и запутаны. Внутри нет явного раздражения, ни явной вины, ни удовлетворения от лжи.

— Сложно сказать, — тихо замечаю я. — Бывает, человек так часто убеждает других в своей лжи, что со временем сам в неё верит.

Теоден чуть усмехается, смотрит на меня и на Каина, словно рад, что наконец остался при своей правде или своей лжи.

Принц сдвигает брови, напряженная линия рта подчёркивает его недовольство.

— Значит, выходит, не всякую ложь ты можешь различить? — Он переводит взгляд с меня на Теодена, будто ищет подтверждение в каждом из нас. — Получается, если человек достаточно долго повторяет свою неправду, даже ты не узнаешь, где истина.

Ощущаю, как внутри сжимается всё, будто холод снова крадется к горлу. Он сейчас решит, что я бесполезна. Захочет оставить Ривена в клетке. Не отпустит. Я могу попробовать вытянуть правду из Теодена другим методом. Но это опасно. Если Каин поймет, что я могу не только слышать ложь, но и заставлять людей выкладывать всё — он не остановится. Он будет требовать это снова и снова. Сделает из меня палача для своих врагов. Но если не докажу свою полезность на конклаве — Ривен останется в том охотничьем доме и я вместе с ним.

— Есть другой способ, — говорю спокойно, стараюсь не выдать внутреннего напряжения. — Я могу сделать так, чтобы человек не смог солгать. Он сам скажет правду, даже если не хотел бы этого.

— А как ты это сделаешь? — спрашивает Теоден с явным опасением. — Будешь вытягивать из меня этот… имфирион? Пока я не сознаюсь?

— Нет. Но тебе этот способ тоже не понравится. Сами решайте. Я могу показать. Это безопасно, если всё держать под контролем, только предупреждаю, что будет неприятно.

Каин резко поднимает голову, встречает мой взгляд. Его рука наконец отпускает рукоять меча и чуть разминает кисть, будто выгоняет остатки напряжения из суставов. В этот момент мне кажется, что он мог бы сейчас отказаться, но в нём уже играет азарт, который я вижу в людях, когда им показывают новую грань власти. Принц не боится риска, если этот риск даёт преимущество.

Он кивает Теодену — коротко, почти незаметно.

— Ну, что, капитан. Ты согласен? Если не хочешь, можешь отказаться — это не приказ.

Теоден трёт подбородок, проводит ладонью по щетине, будто выталкивает остатки прежнего страха наружу.

— Да какая теперь разница, — ворчит, ёрзая на столе. — Уже отдал себя на растерзание, чего уж мелочиться. Давай, показывай свой фокус, эрида.

Делаю шаг ближе, но не прикасаюсь — просто смотрю прямо в карие глаза. Фокусируюсь на внутреннем ритме его эмоций и медленно, очень осторожно усиливаю их.

Сначала стыд.

Вытаскиваю его наружу — этот знакомый людям страх быть пойманными, выставленными на свет. Вижу, как у Теодена напрягается шея, подбородок чуть уходит вниз, плечи становятся жёстче. Веки моргают слишком часто, губы плотно сжаты. Он будто не в силах выдержать мой взгляд, но всё равно возвращается ко мне, чуть дёргается, будто зажат в ловушке.

— Ты… что ты делаешь? — спрашивает, голос звучит тише, будто что-то сдавливает ему горло.

Я не отпускаю — усиливаю вину. Она прорывается наружу в его движениях: плечи опускаются, руки прижимаются к животу. Он неловко ёрзает на столе, будто не находит себе места, хрипло втягивает воздух, щёки ещё больше белеют.

— Перестань… — сипит, и глаза его становятся мутными от влаги, — хватит, эрида…

Каин стоит сбоку, его рука вновь опускается на рукоять меча, но он не вмешивается, только наблюдает, чуть поддавшись в мою сторону.

Я наращиваю силу — подтягиваю отчаяние. В этот момент тело Теодена напрягается так, что видно, как проступают вены на висках, зубы сжимаются до скрипа. Он дёргает ворот рубашки, будто ему не хватает воздуха. На глазах проступают слёзы, дыхание сбивается на судорожные вдохи.

— Не хочу… не могу… — бормочет он, голос срывается на всхлип, — это слишком… эрида…прекрати…

Я не отступаю — коротким импульсом подталкиваю раскаяние, позволяю ему прорваться наружу. В этот момент Теоден начинает стонать, весь дрожит, словно ломается изнутри, глаза красные, слёзы текут скатываются по щекам.

— Не так… Не могу, ты… Каин, это… не просто… Я, черт…

Он тяжело выдыхает, почти рычит, будто борется с невидимой хваткой, и внезапно всё напряжение в нём обрывается.

— Это был я! — вырывается у него, голос захлёбывается на полуслове, грудь вздымается. — Я выходил последним и не закрыл. Лошади рванули, я услышал топот уже из двора, испугался, что сейчас все набегут… Я… — он едва справляется с дыханием, руки сжимаются на коленях так, — я тогда убежал к оружейному сараю, спрятался. А потом, когда всех собрали, не смог признаться… Все поверили, что виноват ты…

Он закрывает лицо руками, плечи мелко дрожат. Несколько секунд в комнате слышен только его неровный, сдавленный вдох.

— Я много раз хотел тебе сказать, но всё никак не мог собраться с духом, — хрипло добавляет Теоден, не поднимая глаз. — Прости… Прости, что не признался тогда. Я был трусом и сейчас чувствую себя… дрянью, что не признался.

Он опускает голову, руки трясутся, плечи подрагивают, в лице нет ни бравады, ни иронии — только иссеченное стыдом и облегчением человеческое измождение.

Каин стоит так, будто не знает, что делать с этим новым Теоденом. Лицо его жёсткое, губы сжаты, но в глазах сквозит что-то ещё — смесь разочарования и внезапной жалости. Он делает шаг, уже тянется к брату, но в последний момент сдерживается.

Теоден продолжает тихо всхлипывать, плечи вздрагивают всё реже, дыхание постепенно выравнивается. Я подхожу ближе и легко касаюсь ладонью его головы — движение осторожное, будто я приглаживаю спутанные волосы мальчишки. Сквозь кончики пальцев уходит остаток его напряжения, я аккуратно вытягиваю наружу всё застрявшее в нём: стыд, вину, тот самый многолетний страх быть разоблаченным.

С каждым вдохом Теодена тяжесть уходит — он тяжело дышит, но слёзы постепенно сходят на нет, мышцы расслабляются, а судорожная хватка на коленях понемногу ослабевает. Через пару мгновений он всхлипывает последний раз, осторожно вытирает лицо ладонями, пальцы дрожат, но взгляд становится осмысленным. Медленно поднимает голову, опускает руки, цепляется ими за край стола, выпрямляется и садится ровнее, будто выискивает в себе остатки привычной стойки.

— Чёрт возьми! — сипит он, и уголки губ чуть дрожат, словно от нервного смеха. — Что это было, а? Ты… ты что вообще сделала? Какого чёрта со мной сейчас произошло⁈

— Я усиливала твои эмоции. Сначала стыд, потом вину, потом раскаяние. Всё, что ты почувствовал — это твоё, я только вытянула наружу.

— Предупреждать надо было, эрида, — пытается пошутить он, — я думал, ты меня сейчас либо в обморок уронишь, либо с ума сведёшь. Не удивлюсь, если завтра проснусь седым, честное слово.

— Значит, вот так ты собираешься вытравливать правду на конклаве? — спрашивает Каин, смотря на меня из-под тяжелых бровей, будто оценивая не только мою силу, но и степень угрозы.

— Я не стану трогать никого без причины. Но если потребуется — да, могу сделать и это.

— Все эриды так умеют? — Теоден смотрит на меня с настороженным интересом, будто заново знакомится со мной, но уже без прежнего равнодушия. — Или это только у тебя такой талант?

Я смотрю на него, позволяя себе не сразу ответить. На самом деле — я не знаю. Такие способности могут проявиться только после осушения человека и в том случае, если выживаешь. И никто из эридов не признается в этом. Это табу. Спросишь любого и тот отвернётся, соврёт. Может, кто-то ещё умеет. Может, только я. Мне всё равно.

— Нет, не всё, — отвечаю спокойно, задерживаю взгляд на нём. — Обычно мы просто считываем эмоции. То, что я только, что сделала, результат редкий.

Внутри холодно и ровно: я не лгу, но и не открываю всю правду. Этого достаточно, чтобы держать их на нужном расстоянии. Пусть думают, что я всего лишь чуть лучше других.

— Слава Всевышнему, что не у каждого из вас такой дар, — Теоден протирает лицо ладонями. — Я бы тогда вообще на людей не ставил.

Каин смотрит на меня внимательно, взгляд становится жёстче, но теперь в нём есть и расчет, и что-то, чего я не могу распознать, то ли сомнение, то ли тихое уважение. Я отвожу глаза, делаю шаг к кровати, сейчас мне нужно просто молчать, иначе спросят ещё, а отвечать на лишние вопросы опаснее, чем показаться грубой. Всё, что они узнали сегодня, уже слишком много.

— Если бы у нас была такая эрида в гарнизоне, — выдыхает Теоден, сползая со стола, — я бы половину допросов закрыл за пару минут. Ты представляешь, сколько грязи можно вытащить наружу, если просто посадить тебя напротив нужного человека? Может, нам оставить её после конклава, а, принц? Такая сила в хозяйстве — редкая удача.

— Не надейся, — отрезаю резко. — Я не буду работать на ваших пыточных. Я не ваша собственность и не собираюсь делать чужую грязную работу, даже если вы вдруг решите, что имеете на это право. Моя задача — вытащить Ривена, а не служить вашим доносчиком. И к тому же на это уходят силы. Имфирион не бесконечен. Каждое такое вмешательство — расход. Так что не рассчитывайте. Все, что вы получили сейчас, — часть сделки, не больше.

— Да понял я, эрида. Не собираюсь тебя кандалами в подвал тащить, если на то пошло, — бурчит он, нервно поправляя ремень на поясе. — Просто… если бы мы могли решать все споры так быстро, жизнь была бы проще.

Встречаю взгляд Каина, задерживаю его намеренно, чуть прищуриваюсь — хочу понять, о чем он сам сейчас думает. Мы оба знаем: в нашей сделке речь шла только о свободе для Ривена и если ему вдруг придёт в голову сделать меня вечной узницей или инструментом для его власти я буду сопротивляться сколько хватит возможностей.

— Тебе пора одеваться, эрида, — произносит он, сухо, даже чуть нетерпеливо. — Выдвигаемся через пятнадцать минут. Теоден, выйди и жди снаружи, приготовь все к отправлению.

Командир только коротко кивает и отворачивается. Проходит мимо тяжёлой кровати и не оборачиваясь, выходит за дверь.

Я жду пару секунд, потом перевожу взгляд на принца.

— А ты? Не собираешься выйти? Или будешь наблюдать, как я справляюсь с ремнями на людской броне?

Он качает головой:

— Тебе понадобится помощь. Эта броня не рассчитана на одиночное облачение. Если попытаешься сама, затянешь неравномерно и сдвинутся крепления.

Я чуть поднимаю брови, удивление вспыхивает и тут же гаснет. Сам принц Веларрона собирается натягивать на меня броню? Неожиданно.

Хватаю свёрток, отступаю за ширму, стягиваю рубашку. Натягиваю через голову поддёву, ощущая, как ткань плотно ложится по телу, повторяет линию плеч, обхватывает грудную клетку. Брюки из плотной ткани скользят по ногам, туго застёгиваются на бедрах, пряжки ложатся в нужные гнезда. Всё подогнано так, что не оставляет ни одной открытой полоски кожи. Поднимаю с пола тяжёлые сапоги, аккуратно натягиваю на ступни, заправляю штанины внутрь, затягиваю ремешки — пятка плотно встаёт на место, голеностоп фиксируется, можно идти часами и не сбить ноги в кровь.

Когда выхожу из-за ширмы, Каин уже стоит ближе и без лишних слов берёт кожаную кирасу, разворачивает, проверяет заклёпки.

— Убери волосы. Если зажмёшь их под кирасу, потом не вытащишь.

Я молча подбираю белоснежные локоны. Его пальцы касаются кожи у плеча, он аккуратно усаживает кирасу на грудь, выводит ремни вдоль спины.

— Придержи здесь, — он заводит мою руку на ремень под лопаткой. Его ладонь ложится на спину, пальцы скользят по линии позвоночника, тянут ремень, защёлкивают замок так плотно, что ткань натягивается на груди.

Он медленно затягивает ремни, проходит пальцами по швам, проверяет фиксаторы на наплечниках. На миг ладонь останавливается у шеи и в этот момент чувствую, как моё дыхание сбивается. Я не привыкла, чтобы кто-то так спокойно касался моего тела.

Он затягивает ремни, следит за каждым движением, словно я часть его собственного отряда.

Тянусь к поясу, собираюсь застегнуть пряжку, но сзади, почти вплотную становится Каин — его рука ложится поверх моей, обхватывает мои пальцы, находит застёжку, затягивает ремень одним уверенным движением.

— Слишком слабо, — говорит тихо.

Я смотрю в зеркало. В отражении вижу его лицо, оно чуть выше моей головы, взгляд спокойный, но в нём собирается что-то острое, сдержанное.

— Часто девушкам помогаешь надевать броню?

— Те, кто идут в бой под моим знаменем, — воины. Девушек среди них нет.

Я на секунду замираю, задерживаюсь на этом «нет», потом, не отпуская тему, поворачиваюсь к нему:

— Тогда откуда эта броня? Или здесь у вас принято готовить амуницию для пленных?

Каин, не убирая руки с ремня, коротко смотрит мне в глаза:

— Эту броню изготовили специально для тебя.

Я едва заметно хмурюсь, вглядываюсь в отражение, разглядывая точную посадку доспеха.

— Интересно, как тебе так точно удалось угадать с размером? — спрашиваю с намёком, — Не припомню, чтобы ты когда-нибудь брал с меня мерки, принц.

— Это не твоя забота, эрида.

Я качаю головой, провожу ладонью по гладкой коже кирасы и скользну в отражении по заклёпкам — броня явно стоила дорого, слишком много для простой пленницы.

— Если вдруг порву или испорчу — заранее говорю, убытки возмещать не собираюсь.

Каин смотрит на меня в зеркало, не двигаясь с места, и на его лице впервые за всё время появляется по-настоящему мягкий, почти усталый взгляд.

— Я не собираюсь её у тебя забирать. Считай это моим подарком тебе.

Я резко разворачиваюсь, глядя ему в глаза — больше не через отражение, а прямо:

— Подарком? — в голосе слышится недоверие, почти злость. — Ты неделями держал меня прикованной к креслу, словно животное, а теперь надеешься, что всё это можно перекрыть одним дорогим подарком?

В комнате становится тише, сквозняк шевелит зелёные шторы у окна. На миг кажется, что тени на стенах сдвигаются ближе, и даже просторная спальня сжимается до размеров того самого кресла, к которому он приковывал меня цепью.

— Если бы не я, тебя бы разорвали тогда на площади, — говорит он ровно, не повышая голоса. — Или ты забыла, что те люди хотели сделать с тобой? Забыла, как они смотрели? Что кричали, когда палачи протыкали тебя крюками?

Он приближается вплотную, неожиданно для меня тянется рукой, почти бесшумно и заправляет белый локон за ухо. Кожа его пальцев горячая, движение короткое, уверенное, как будто он и не думает просить позволения.

— Ты жива только потому, что я решил не делить тебя с остальными. Только потому, что выбрал не делать тебя развлечением для тех, кто пришёл смотреть на чудовище.

Он смотрит внимательно, почти с вызовом, будто проверяет, поняла ли я эту границу, которую он провел между мной и всеми остальными.

— Не строй иллюзий, — добавляет строго. — В Веларроне никто не должен был выжить на твоём месте. Все, что у тебя есть, это результат моего выбора. Я не жду от тебя благодарности. Но не думай, что можешь предъявлять мне претензии за то, что я позволил тебе остаться живой.

Он медленно отступает, руки опускаются вдоль тела.

— Теперь ты готова. Одевай плащ и выходи. Не задерживайся.

— А оружие?

Каин на секунду замирает, будто заранее знал, что я задам этот вопрос.

— Оружия ты не получишь. И это не обсуждается. — Он берёт со спинки стула плащ и протягивает мне, взгляд становится внимательнее, будто ищет намёк на сопротивление. — В дороге буду я и Теоден — нам достаточно своих клинков. На острове Свода оружие у всех заберут на входе. Там это правило работает для всех, даже для охраны.

Принимаю плащ, чувствую под пальцами плотную шероховатую ткань. Он ждёт, не отводя взгляда, и я понимаю: даже если бы захотела оспорить его правила, сейчас не время.

— Значит, доверие ограничивается только этой комнатой? А за её стенами я всего лишь твой инструмент?

— Нет. За её стенами ты моя ответственность. И пока это так, никто не посмеет к тебе прикоснуться. Оружия у тебя не будет. Достаточно того, что ты идешь рядом со мной.

Внутри сразу обжигает короткое раздражение — глупо с моей стороны было спрашивать об оружии. Все очевидно: я его пленница, хоть и в новой броне, хоть и в плаще, пошитом под заказ. Оружие в руки мне никто не даст, доверие заканчивается ровно там, где начинается риск для него и его власти. Но попытаться стоило, хотя бы ради самой себя, чтобы не привыкать быть послушной.

Быстро набрасываю плащ, тяну на себя капюшон, прячу волосы, и на секунду задерживаюсь — ловлю отражение в зеркале: высокая фигура в чужой броне, глаза такие же холодные, как раньше. Всё остальное — его выбор. Мой — только идти за ним.