Закрываю за собой дверь и на мгновение опираюсь о стену, будто мне нужно время, чтобы вернуть себе прежнее дыхание. В груди тяжело, будто задел нечто, что не должен был трогать — сердце, которое не согревает, а убивает…

Стискиваю кулак, пытаюсь стереть из памяти этот жест: её пальцы, холодно, почти равнодушно сжимающие ткань рубашки. Пора бы признаться самому себе, что эта эрида задела меня сильнее, чем я себе позволял.

Любопытство?

Да, оно здесь есть, острое и не дающее покоя. Я хочу понять, что внутри неё, увидеть, как она меняется, если вообще способна меняться. Смешно, но во мне шевелится та самая тяга к неизведанному, с которой когда-то смотрел на затмение: хочется подойти ближе, даже если знаешь, что можешь ослепнуть.

Зачем мне все это? Не должен ведь… Я принц, и не имею права на слабость, тем более на слабость к тому, кто должен быть для меня только силой, которую я использую ради будущего государства. Но всё это — ложь. Себе врать не выйдет. Она держит моё внимание, захватывает мысли даже тогда, когда я пытаюсь думать только о делах.

Отталкиваюсь от стены, заставляю шагнуть в сторону коридора. Нужно проверить, что стража на месте, что эрид жив, что никто из слуг не сунется в охотничий дом. Но ноги сами ведут меня к дверям, где давно не жду ничего нового. Поворот, коридор, лестница. Я спускаюсь, не задерживаясь, внизу ещё один коридор, длиннее и темнее. Прохожу его до конца, останавливаюсь, касаюсь ладонью потертой бронзовой ручки — металл холодный, как и всё в этом коридоре. Странно: сколько раз зарекался сюда не заходить без необходимости, но каждый раз оказываюсь здесь, когда внутри что-то не укладывается.

Толкаю дверь плечом. Внутри полумрак, свечи не горят, только отблеск месяца ложится полосой на край кровати. В комнате пахнет лекарствами, которые месяцами приносят сюда по расписанию. Отец полулежит, опёршись на изголовье кровати. Глаза открыты, взгляд упирается в стену напротив. Руки спокойно лежат поверх покрывала, будто и не болен вовсе, а просто задумался.

Вот уже полгода он живет между жизнью и смертью, но по-настоящему не принадлежит ни одной из сторон. Иногда он встаёт, медленно проходит по комнате, смотрит в окно. Слуги говорят, что он ест, пьёт, сам укладывается спать, но никого не узнает и не отвечает ни на один вопрос.

Стою несколько секунд, в груди всё тяжелее. Подхожу ближе, опускаюсь на знакомый скрипящий стул у изножья. Молчу. Прислушиваюсь к его дыханию, к редким движениям век. Вижу, как свет месяца ползёт по его щеке, задевает уголок рта. Словно бы вот-вот дрогнут губы, но нет.

— Только ты знаешь, — выдыхаю почти шёпотом, — только ты знаешь, что это был не я.

Отец не моргает, не двигает рукой, но мне кажется, что он слышит. Или я просто хочу в это верить.

— Все думают, что это я сделал ради трона. Валден, Лисария, смотрят так, будто ждут подтверждения. Они все уверены, что я, твой сын, покончил с тобой, чтобы получить корону. А ты знаешь, что это не так. Только ты можешь знать, кто я есть на самом деле.

Смотрю на его осунувшееся лицо и вспоминаю, сколько раз ловил его взгляд за столом. Всегда прямой, тяжёлый, будто не отец, а сторож.

— Мне не жалко потерять тебя, — выдыхаю едва слышно, всматриваясь в его пустые глаза. — Потому, что как отец ты ушёл из моей жизни в тот день, когда заболела мать. Твоя любимая Иссель.

Она всегда пахла жасмином, любила держать меня за руку на прогулках, умела смеяться даже тогда, когда отец был хмур. А когда начались её головные боли, всё в доме стало другим. Мне тогда едва исполнилось десять лет. Помню, как отец дни и ночи проводил рядом с ней, сам приносил отвары, держал за руку, гладил тёмные волосы, уговаривал пить то, от чего не становилось легче. Он искал лучших лекарей во всех пяти государствах. Потом в отчаянии стал изучать легенды о чудесах, о слезах эридов, которые способны облегчить любую боль, излечить болезнь, делал всё, только бы не слышать, как любимая королева стонет от боли.

Отец перестал проявлять ко мне внимание и с тех пор меня фактически воспитывал Нейвард. Он брал меня на тренировки, учил держать меч, читать карты, ориентироваться в поле, тренировал до изнеможения. Я привык держаться ближе к воинам, подолгу оставался во дворе после тренировок, часами слушал, как солдаты рассказывают истории о старых битвах, победах, неудачах. Мне нравилось слушать, как спорят командиры. Иногда меня брали с собой в казармы, знакомили с сержантами, показывали карту, утыканную булавками. Я запоминал всё: каждую отметку на карте, где чья земля, какие порядки у нас и у соседей.

Спустя три года после начала болезни — мать умерла. Отец, похоронив её, с головой ушёл в государственные дела. Встречался с народом, созывал Советы чуть ли не каждый день, уходил на рассвете, возвращался за полночь. Но меня всё ещё избегал, почти не разговаривал. И я не понимал почему, до того момента пока мне не исполнилось шестнадцать. Когда Совет утвердил меня официальным наследником, что-то изменилось не только во дворце, но и в отце. В тот день, когда я получил знак престолонаследия, Роден смотрел сквозь меня — не как на сына, а как на врага, чью тень боится заметить в своем тронном зале. Я наблюдал, как он начинал тянуться к власти с ещё большей жадностью. Каждое мое движение становилось поводом для новых подозрений. Появились проверки: где я был, с кем говорил, что обсуждал с командирами.

Роден даже был готов отдать регентство Валдену, лишь бы не оставлять меня одного в столице, рядом с троном. И когда ездил в Элмор на охоту или отправлялся разведывать гарнизоны, брал меня с собой. Иногда молча, иногда под предлогом, что «сыну нужно учиться». Я понимал, что это не забота и не обучение. А страх. Страх, что если хоть на день оставит меня одного в замке, я устрою смуту, объявлю себя королем в его отсутствие и захвачу власть.

— Неудивительно, что теперь Совет считает меня виновным. Ты сам подталкивал их к мысли, что однажды я сделаю шаг против тебя. Ты выстроил вокруг себя стены, в которых для меня давно не было места.

Замираю, прислушиваюсь к его дыханию. Хочется верить, что он слышит. Хотя бы сейчас.

— Много лет ты видел во мне соперника, Роден. Не наследника, не продолжение себя — угрозу. Каждый наш разговор превращался в проверку, каждое слово, как попытка выяснить, не собираюсь ли я предать, не строю ли заговор за твоей спиной. Ты вырастил в себе стража, не отца. Смотрел на меня так, будто я уже держу в руках меч, который однажды воткну тебе в спину. Твои страхи тебя же и погубили, король, — тихо выдыхаю, наклоняясь чуть ближе, чтобы видеть его потускневшие глаза в лунном свете. — Только ты ошибся в одном: не я стал той рукой, что сделала из тебя это. Не я отобрал у тебя голос, силу, память. Но кто бы это ни был, я выясню. Был ли это несчастный случай, или чья-то воля… Я всё равно узнаю.

Сгибаю пальцы, ногти почти впиваются в ладонь. Слова давятся в горле, но я все равно их выталкиваю.

— Я заставлю тебя заговорить. Добьюсь, чтобы ты сказал им всем, что я не узурпатор и не предатель. Ты сам говорил: эриды могут исцелять.

Отец часто рассказывал мне одну историю о нашем предке, который жил и правил Веларроном во времена Золотого века. Говорят, он был убит или умер своей смертью, теперь уже никто не скажет, да это и не важно. Важно другое: все решили, что династии Эрданов пришёл конец. И вот, когда уже все готовились опустить гробницу, появилась эрида, служившая при дворе хладницей. Говорили, что она не знала горя, не испытывала страха, была пуста внутри, как все её сёстры. Но в ту ночь, когда смерть коснулась правителя, она заплакала. Слеза, упавшая на его лоб, не была похожа на человеческую — серебристая, почти неосязаемая. А утром король задышал и с того дня он уже не был прежним, но жил. И его династия продолжилась.

— Если слеза эриды сумела воскресить мёртвого, значит, сможет и тебя вернуть к жизни. Мне нужна эта слеза, как единственный шанс вернуть себе имя, вернуть себе право быть этим домом. Если есть хоть малейший шанс, я использую его. Сделаю всё, чтобы ты встал с этого ложа, посмотрел всем в глаза и сказал, кто это сделал с тобой. Кто подставил меня.

Поднимаюсь со стула, стою над ним, всматриваясь в лицо, которое когда-то знал почти наизусть. Сейчас оно застывшее, будто вылепленное из воска. Ни гнева, ни понимания, только серые глаза, смотрящие куда-то сквозь меня.

— Я не прощу ни тебе, ни себе, если этот дом рухнет. Но если ты ещё что-то можешь — держись.

Стою так ещё несколько мгновений, потом разворачиваюсь к двери. Рука сама тянется к ручке, но я останавливаюсь, бросаю последний взгляд через плечо. Роден медленно, с трудом поворачивает голову в мою сторону. Глаза по-прежнему затуманены. Он приоткрывает губы, будто хочет что-то сказать. Но нет. Ни звука. Только лёгкое дрожание в уголках рта.

Я отвожу взгляд. Тихо выдыхаю и наконец, выхожу из комнаты. Всё, что мог сказать, уже сказано. Всё, что важно было услышать — не прозвучало.