— Понимаешь, что я не доверяю ни тебе, ни твоим условиям, — произношу, смотря на принца. — Но если ты дашь слово, что не причинишь вреда Ривену, и позволишь ему вернуться в Луциор — я согласна.

— Я выполню свою часть сделки, — отвечает Каин твёрдо. — Но если ты хоть раз попытаешься сбежать, если попробуешь меня обмануть, то я не только запру тебя в цепях, эрида. Я выведу твоего друга во двор и прикажу повторить то, что ты уже видела. На этот раз — до конца.

Каин смотрит на меня ещё пару секунд, будто проверяет, нет ли во мне скрытого вызова. Киваю, чтобы не было ни намёка на сомнение: да, услышала, поняла, приняла.

Он подходит ближе, тянется к замку, стальные скобы щелкают, и холод постепенно уходит из запястий. Я медленно разжимаю пальцы, двигаю плечами, сгибаю локти — каждое движение отзывается ломотой, но с каждой новой волной имфирион бежит по венам всё увереннее. Пространство, в котором я существовала столько дней, сжимается, но вместе с ним возвращается и сила. Я встаю, медленно, не торопясь, ощущая, как тело восстанавливает забытую прямоту.

Делаю шаг к Ривену, но Каин резко перехватывает моё движение.

— Он останется здесь, — обрубает он, не повышая голоса. — Пока ты не выполнишь своё условие. Сначала — сделка. Потом свобода.

— Ты же понимаешь, что он ослаблен. Если с ним что-то случится до моего возвращения…

— За его состояние отвечаю я, эрида. Твой соплеменник получит всё, что нужно для того, чтобы выжить. А ты идешь со мной.

Он снимает с себя плащ и протягивает мне.

— Надень, — бросает коротко. — Спрячь лицо и волосы.

Я принимаю плащ из его рук, материал тяжёлый, податливый и от него пахнет мятой и чем-то хвойным. Странно, раньше не замечала этих ароматов на нём.

Плащ ложится на плечи тяжело, капюшон падает почти до переносицы. Его тепло все ещё держится на подкладке, и это сбивает с толку больше, чем хочется себе признать. Вот так, ещё днем он держал меня в пыточном кресле, теперь накрывает плащом, будто метит своим выбором.

Я задерживаюсь у двери, позволяю себе коротко посмотреть на Ривена.

— Сиди тихо и не пытайся геройствовать. Я сделаю то, что нужно и вытащу тебя от сюда.

Ривен бросает на меня последний взгляд — в нём сразу все и желание удержать: видно, как губы почти шевелятся, готовые сорваться на «проклятие, Селина, не надо, не иди за этим человеком, не доверяй, мы сами справимся, выберемся, придумаем что-нибудь». И одновременно другое: понимание, что спорить со мной бесполезно, что если я уже решила — переубедить невозможно. Да и смысл спорить, если появился реальный шанс выбраться из этого дома.

Разворачиваюсь к двери. На секунду ловлю взгляд Каина, его присутствие рядом будто отбрасывает тень, но тень, в которой не так холодно, как прежде.

На улице глубокая ночь, от земли тянет осенней сыростью. Месяц светит низко, только самый край двора залит тусклым серебром.

Мы идём по двору почти бесшумно, стража занята своими постами, никто не смотрит в нашу сторону. Принц уводит меня к боковой стене замка, ведёт через неприметную, низкую дверь, которая открывается тихим скрипом.

Вот уж не подумала бы, что однажды окажусь внутри замка Эрданов. Никогда не мечтала об этих стенах, слишком много в них истории, слишком много следов власти и крови. Всё, о чем знали мои сородичи, так это как обходить этот замок стороной. А я вот иду за спиной принца, не зная толком, кто я ему теперь: всё ещё пленница или уже союзник? Внутри поднимается ощущение, будто я иду по льду: в любой момент всё может треснуть, провалиться. Быть в сердце вражеской крепости — не самый умный ход для эриды, даже если на кону свобода для другого.

Поднимаемся по лестнице и через несколько поворотов мы оказываемся в крыле, которое сразу бросается в глаза своей заброшенностью: стены в пыли, окна прикрыты, всё пахнет застоявшимся воздухом. Ни одного звука, кроме наших шагов. Мы проходим мимо полураскрытой двери, заглядываю внутрь и взгляд цепляется за свет месяца, который ложится полосой на пыльную крышку чёрного рояля. Он стоит в центре комнаты, весь в слое пыли, клавиши прикрыты крышкой, но месяц выхватывает контуры, будто специально подчёркивает: когда-то тут звучала музыка.

Я невольно замедляюсь, замираю у порога, не сразу осознаю, что задержалась. Каин останавливается впереди, оборачивается через плечо:

— Не задерживайся. Идём.

Я делаю короткий вдох, заставляю себя отвести взгляд от рояля. Музыка в этом доме — последнее, что может быть сейчас важно, но почему-то именно эта деталь остаётся в памяти, как напоминание о чем-то недоступном.

Каин открывает соседнюю дверь и я готовлюсь к худшему, но внутри оказывается не камера и не ловушка, а вполне обустроенная спальня: кровать с аккуратно натянутым покрывалом, напротив неё зеркало, стол у стены, а на нём — прозрачный графин и стакан. По полу тянется толстый ковёр с выцветшим, но когда-то роскошным орнаментом. В углу стоит массивный шкаф с резными дверцами, слегка приоткрытый — внутри виднеются сложенные на полках простыни и какие-то платья. Пахнет свежим воздухом с цветочной примесью, будто сюда недавно заходили слуги, чтобы навести порядок, сделать всё приемлемым.

Я не вхожу сразу, только замираю у порога, смотрю на Каина. Он не спешит закрывать дверь, держит её полуоткрытой, будто проверяет, не посмею ли я бросить вызов прямо на пороге.

— Ты собираешься меня здесь запереть?

— Это не тюрьма. Здесь ты будешь ждать, пока не придёт время отправиться на конклав. Пока ты спокойна и не дёргаешься — тебе ничего не угрожает.

— Мог бы оставить меня в том кресле до самого конклава. Зачем решил сыграть в великодушие?

— Если бы я играл в великодушие, ты бы уже была за пределами Веларрона. Я не великодушен, эрида, просто прагматичен. В цепях ты бесполезна, а мне нужно, чтобы ты была в состоянии выполнять свою часть договора. Здесь ты не в плену, но и не на свободе. Это единственное, что я могу гарантировать. Всё остальное зависит от тебя.

Он подходит к столу, наливает воду из графина в стакан, ставит его обратно на стол. Опять эта череда действий: вытащить из цепей, перевести в новую комнату, налить воды, показать, что всё под контролем. Не забота, а дисциплина. Контроль над каждым шагом.

— Всё, что тебе нужно, — здесь.

Он не смотрит на меня, взгляд скользит по комнате, будто отмечает каждый предмет, проверяет, нет ли чего-то лишнего.

— Выйти не получится. Замок тяжёлый, ключ будет у меня. До конклава ты останешься здесь. Это не просьба, эрида. Это условие. Ты нужна мне ясная и собранная. Не пытайся сбежать, стража внизу умеет делать своё дело.

Я задерживаю взгляд на нём, прислоняюсь плечом к стене, скрещиваю руки на груди, каждое движение подчёркивает ту прямоту, с которой я привыкла встречать ультиматумы.

— Когда этот твой конклав? Сколько времени мне здесь сидеть?

— Через две недели.

— Две недели? — повторяю я. — И всё это время Ривен будет сидеть в охотничьем доме, прикованный к стене и ждать? Просто потому что так проще для тебя?

— Ты сама просидела в том доме гораздо дольше, — говорит спокойно, будто это оправдание. — Он крепкий, выдержит. Я дам приказ кормить его и перевязывать раны. Я не собираюсь терять свой залог.

— А как же слеза? Ты больше не собираешься требовать её? Или все это только отсрочка до конклава?

— Слеза нужна. Но сейчас важнее твоя способность.

Конечно. Вот почему его сделка касается только свободы Ривена. Ни слова о моей. Все чётко: я помогаю — он отпускает соплеменника. На меня условий не ставит, не обещает ничего, даже не делает вид.

Я замечаю, как его взгляд уходит с моего лица чуть ниже, к шее. За воротником ощущаю знакомое покалывание — иней, серебристый след голода, уже проступил на коже. Каин замечает это, взгляд меняется, будто что-то внутри него сдвинулось.

— Это… больно?

Так. Суровый, но уже не безжалостный принц спрашивает, больно ли мне. Для чего ему это знать? Вижу по его глазам — он сам поражён тем, что этот вопрос вообще вырвался. Словно не верит, что способен спрашивать о чем-то, что выходит за пределы его привычной жизни. На секунду возникает почти животное желание отвернуться, оттолкнуть его взгляд, прогнать самого Каина — пусть уходит, не возвращается, не лезет в то, что ему никогда не понять. Хочется сказать ему резко: «Уходи. Я не хочу таких разговоров. Я не твоя, чтобы спрашивать о боли.» Но вместо этого рука сама тянется к воротнику рубашки, пальцы сжимают ткань.

— Пока не больно, — произношу ровно. — Просто холодно.

— И ты всегда… чувствуешь это? Или только когда долго не питаешься?

— Иней появляется только если долго не питаюсь. Но холод… он почти всегда внутри. Просто слабее, когда я сыта. Здесь, — касаюсь груди сквозь ткань, — холод идёт отсюда. У меня… ведь тоже есть сердце, принц. Просто… оно замёрзшее.

Вижу, как Каин задерживает взгляд на моей руке, чуть приподнятой у груди, будто пытается представить себе этот внутренний лёд. Не знает, чему удивляться больше — тому, что у меня вообще есть сердце, или тому, что оно не греет, а отнимает тепло.

— Если не питаться, холод начинает идти от сердца по всему телу. Медленно. Он сковывает движения, забирает ощущения. Ваши эмоции — имфирион, — делаю акцент, чтобы он уловил разницу, — помогают не замёрзнуть.

Каин сдвигает плечи, будто внутри у него нарастает новая волна вопросов, но он не позволяет им выйти наружу. Вижу, как пальцы сжимаются, взгляд его становится ещё пристальнее, он цепляется за каждое слово, как за карту неизвестной территории.

— Странно получается. У людей сердце, чтобы согревать, оно позволяет нам жить. А ваше… ваше вас же и убивает.

— Ты говоришь так, — произношу, чуть наклоняя голову, — словно тебе… жаль меня?

Он чуть напрягает подбородок, будто собирается возразить, но не торопится. Смотрит, не отводя глаз, молчит.

— Так это называется у вас? — уточняю тихо, не убирая руки с груди. — Жалость? Или это просто удивление?

— Я не жалею тебя, эрида. Жалость — это когда хочется облегчить чужую боль. А у тебя её нет. Я этого не понимаю и наверное, никогда не пойму.

Он говорит тихо, без резких интонаций, как будто уже не видит смысла скрывать собственную растерянность.

— Вот и хорошо. Мне не нужна жалость, принц. Я знаю, кто я есть.

Сбрасываю с плеч его плащ, отдаю ему — держу на вытянутой руке, не делая ни шага навстречу. Принц принимает его почти не глядя, коротко кивает, перекидывает через руку. Взглядом скользит по мне, будто проверяет, правда ли всё, что услышал только что. Он смотрит ещё мгновение, потом резко отступает, будто возвращая себе прежнюю собранность. Взгляд становится снова холодным.

— Отдыхай, эрида. До конклава ты остаешься здесь. После — посмотрим.

Дверь за ним захлопывается тихо, но в этой тишине остаётся что-то новое, как будто между нами, помимо холода, появилась ещё и простая, не названная вслух честность.