В первые секунды я не ощущаю ничего, кроме того, как мир сжимается в одну точку, где руки стражников удерживают Ривена, а костяные крюки рвут его кожу между рёбрами. Этого эрида нельзя было назвать другом, в том смысле, как понимают люди. Он не был тем с кем я могла бы делишь последний глоток имфириона в голодную зиму. Скорее соперником. Тем, кто всегда шёл рядом и всегда — наперекор, кто знал, как меня вывести из себя, заставить не сдаваться, даже когда пальцы ломило от усталости.

Я смотрю на кровь, на то, как Ривен дёргается от боли и не знаю, что должна чувствовать. Это должно быть больно, наверное. Или страшно. Может быть, жалко или тошно. Эриды не плачут по павшим. Их имена останутся на страницах Книги Памяти. А всё, что здесь происходит — игра, в которой наши жизни, только цена за чью-то власть.

Рогнар приближается, даёт знак палачам, и те, словно по команде, натягивают крюки. Всё вокруг будто тонет в глухом, белом шуме. Я слышу только то, как кости трещат от натяжения. Алхимик держит меня крепко, будто издевается над самой идеей, что я могу вырваться.

В этот момент дверь распахивается и с грохотом ударяется о стену. Каин появляется в проёме — так резко, что даже воздух в комнате меняет вес. Вместо привычных доспехов на нём чёрная рубашка, расстегнутая у горла. Губы сжаты, взгляд такой, что даже палачи застывают, не дыша.

— Прекратить. Немедленно. Крюки убрать.

Палачи отводят взгляд, медленно, но послушно ослабляют хватку. Крюки выходят из тела с мерзким хрустом, а за ним стекает на пол свежая кровь. Ривен шатаясь, опускается на пол, поддерживая себя одной рукой.

Я с трудом вдыхаю, перевожу взгляд на Каина, но он не смотрит на меня, вся его ярость сосредоточена на людях в комнате.

— Что это за представление? Кто дал право проводить казнь? — Каин не кричит, но в каждом слове — вес, который не сдвинуть даже стражникам. Он шагает вперёд, его шаги звучат слишком громко в этой тесной, пропахшей кровью комнате. Вижу, как палачи переглядываются, не знают, куда деть руки.

Рогнар, собравшись, медленно выпрямляется.

— Все было сделано по протоколу, ваше высочество. Пленник опасен. Я исполнял вашу волю, вам же нужна слеза этой эриды.

— Я не отдавал приказ убивать. Следующий раз, когда решишь действовать по протоколу, убедись, что я подписал этот протокол сам.

Рогнар едва заметно прикусывает губу, не отводит взгляда, но плечи его чуть опускаются.

— Ваше Высочество. Ваши требования были ясны. Я должен был проверить границы. Всё происходящее, ради вашей цели…

— Убирайтесь. Сейчас же!

Палачи не ждут второго приказа, быстро забирают свои крюки, двигаются к двери, стараясь не встречаться с Каином взглядом.

Рогнар остаётся на месте, сжимает кулаки. В его лице холодная досада, словно он видит не провал, а сорванный опыт.

— Слушай внимательно, — говорит Каин, глядя Рогнару прямо в глаза. — С этого момента ты здесь больше не служишь. Убирайся из замка сейчас же. Ты нужен был мне как алхимик, а не как безумный палач, которому нечем заняться. Следующий раз, когда тебе захочется проверить чьи-то границы — проверь свои. Если не найдешь — я помогу.

Рогнар замирает. Лицо чуть меняется, словно он не ожидал такого поворота. Брови чуть приподнимаются, во взгляде удивление. Он наклоняет голову на миллиметр, будто оценивает, не шутит ли принц.

— Прежде вы не вмешивались и всегда знали, что я делаю. С самого начала. Мы оба понимали, ради чего всё это. Ради цели, которую вы сами назвали, Ваше Высочество.

— Убирайся, Мар.

В комнате становится неестественно тихо. Даже Ривен, сидящий на полу, кажется, задержал дыхание. Рогнар смотрит на Каина несколько долгих секунд, пальцы дрожат от сдерживаемой ярости, но он не пытается спорить. Острота поражения слишком очевидна.

— Я… понял, — наконец бросает, и голос его звучит уже совсем неуверенно, как у человека, привыкшего диктовать, а не подчиняться. Он выпрямляется, собирает по столу свои склянки, быстро, нервно, будто каждая вещь обжигает ему руки. Потом поворачивается, и ни на кого не глядя выходить из дома.

Как только за Рогнаром закрывается дверь, Каин поворачивается к Ривену. Тот стоит на коленях, опирается одной рукой о доски, а другую крепко прижимает к животу. Кровь всё ещё капает сквозь пальцы, рубашка промокла и потемнела.

— Сядь, на стул эрид. Нужно осмотреть твою рану.

Ривен смотрит на меня, будто спрашивает, стоит ли доверять ему. Я перевожу взгляд на Каина. Он уже у стола, быстро выкладывает на деревянную поверхность полоски льняной ткани, ножницы, бутылку со спиртом и пузырёк с какой-то мутной настойкой.

Я киваю.

— Пусти, — говорю тихо, — дай ему осмотреть тебя.

Ривен нехотя встаёт, шумной выдыхает, потом тяжело опускается на стул, за которым еще недавно сидел алхимик. Каин быстро подходит ближе, осматривает рану.

Я наблюдаю знакомую картину, только теперь на стуле перед принцем не я, а Ривен. Те же глубокие разрывы под рёбрами, те же уверенные руки, ловко разрывающие ткань рубахи.

Помню, как пальцы принца касались моей кожи с осторожностью, которую я тогда восприняла как контроль. Сейчас все по-другому. Те же движения, но в них нет ни тени прежнего напряжения. Все механично. Отмерено. Безразлично.

Может, память врёт и подмешивает лишнего. Может, я просто не знала, как он выглядит со стороны. Но тогда… тогда это было иначе. Слишком иначе, чтобы не заметить.

И все же удивляет не это.

Проклятие, зачем он вообще его спас?

Точно не из жалости. Каин не стал бы делать это из сочувствия. Все, что он делает, имеет вес, цель и цену. Он не из тех, кто спасает просто так.

Каин уже обработал рану и берёт иглу, протягивает нить через плоть, словно чинит доспех, а не тело. Ривен сжимает зубы, но не стонет, только крепче хватается за подлокотники.

— Я бы могла…

— Нет, Селина. — Ривен, качает головой. — Не надо. Не сейчас.

Сжимаю пальцы. Знаю, что если бы поделилась с ним остатками своего имфириона, смогла бы не только снять боль, но и затянуть рану.

Но Ривен прав. Не сейчас.

Если принц узнает, что эриды могут останавливать кровь и затягивать дыры он найдёт, как это использовать.

Смотрю, как его пальцы быстро затягивают узлы, будто за каждой петлёй прячет свою раздраженность. У меня не появляется ни капли благодарности. Я знаю цену этим поступкам: человек редко делает что-то бескорыстно, особенно принц. Но все равно не могу избавиться от ощущения, что сейчас, в этой комнате, порядок нарушен, правила сдвинуты. Каин должен был быть палачом, а стал, пусть на мгновение, спасителем.

Он заканчивает зашивать рану, ловким движением затягивает последний узел, обрезает нить.

— Рана глубокая. Если повезет — выживешь.

Он аккуратно укладывает иглу, лоскуты ткани и ножницы обратно в кожаный саквояж, застёгивает ремешок, потом двигается к стене, где на кольце висит старая тяжёлая цепь, проверяет замок.

— Садись сюда, — бросает он, указывая на угол. — Здесь, держали когда-то волков. Для тебя подойдёт.

— Волки, значит, — негромко усмехается Ривен, с трудом поднимаясь и прислоняя спину к стене. — Вот и отлично. Всегда предпочитал общество зверей людям. У них хотя бы все честно: если рвут, так сразу, без этих ваших игр и разговоров.

Он скатывается по стене, почти бесшумно, вытягивает ноги. Каин проверяет цепь и пристёгивает Ривена за ногу. Потом отходит к столу, берёт кувшин с водой, наливает в глиняную чашку, ставит перед ним. Не произносит ни слова, только коротко кивает — пей, если хочешь остаться жив. В каждом движении Каина сухая, почти раздражённая забота. Он действует так, будто восполняет пробелы в каком-то протоколе: рану обработал, цепь пристегнул, воду подал. Всё по инструкции.

— И что дальше, принц? — спрашиваю, не отводя взгляда. — Уже дважды ты вытаскиваешь эрида из-под крюков. Милосердие тебе ни к чему. Скажи прямо: что ты хочешь взамен?

Он чуть улыбается, уголком рта, почти по-настоящему, и на мгновение его лицо становится мягче, чем обычно.

— Догадливая. Мне это нравится в тебе, эрида.

Так. Он только что это сказал. Что-то во мне ему нравится. Раньше он называл меня опасной, холодной, бесчувственной. А теперь «нравится». Впрочем, догадка уже подступает к горлу — мне не понравится то, что он предложит взамен за это спасение. Принцы не делают подарков просто так, особенно если эти подарки стоят им власти или риска.

— Говори, принц. Тебе ведь явно что-то нужно.

— Нужно, — подтверждает. — И ты возможно единственная, кто может это дать.

Он делает полшага ближе. Не угроза. Давление. Тонкое.

— Ты умеешь чувствовать чужие эмоции. Можешь ли ты… определить лжёт ли человек или говорит правду?

Я смотрю на Каина, стараюсь не выдать удивления. Пытаюсь понять, зачем ему это. Вчера он держал меня на цепи и не хотел ничего, кроме того, как сломать и заставить проронить слезу. Сейчас вдруг проявляет интерес к моим способностям. Он что-то задумал. Каким бы ни был мой ответ — он опасен. Если скажу, что могу, то начнёт использовать. Будет водить меня по залам, вытаскивать ложь из каждого, кого посчитает врагом. Я стану для него не пленницей, а инструментом. Но если скажу, что не могу, что тогда? Он сочтёт, что я больше не представляю ценности. Может, убьёт Ривена. Избавится от меня, как от бесполезного балласта, наконец признает ошибку и отдаст приказ?

Я стараюсь не показывать ни одной из этих мыслей на лице, но внутри вспыхивает знакомое напряжение, как перед прыжком. Я всегда выбирала риск, если альтернатива хуже.

— Иногда могу, — произношу медленно, следя за его реакцией. — Но это не то, что ты называешь предсказанием. Враньё — это не эмоция. Я не слышу ложь напрямую. Я улавливаю эмоции, которые её сопровождают: напряжение, страх, желание спрятаться. Эти вещи могут выдавать человека. Но их можно исказить, можно спрятать, можно… научиться лгать самому себе так, что даже я не почувствую разницы. Чаще — да. Я могу услышать, если человек врёт, если его слова расходятся с тем, что он ощущает.

Каин не двигается, только чуть приподнимает подбородок, взгляд становится ещё пристальнее.

— Хорошо. Мне нужна твоя помощь.

Он произносит эти слова почти вымученно, будто сам не верит, что их говорит. На секунду плечи его опускаются, будто тяжесть этой просьбы сдавливает спину.

Помощь. От меня… Смешно, если подумать — принц Веларрона просит помощи у эриды, которую сам превратил в свою пленницу.

— Мне нужен тот, кто сможет отличить правду от лжи, предателя от союзника. Если согласишься помочь мне, я отпущу твоего соплеменника. Он будет свободен, пойдёт, куда захочет и его никто не будет преследовать.

— Не соглашайся, — Ривен хрипит из угла. — Не ведись. Это не сделка, а ловушка. Ты же знаешь, чем заканчиваются их обещания.

— Я сама решу, — перебиваю резко. — Здесь мой выбор и твой шанс уйти отсюда живым, не наоборот.

Ривен хочет что-то добавить, но глотает воздух, опускает голову. Он не привык просить — особенно у меня. Я замечаю, как дрожит его рука, как резко выступили скулы.

Каин не реагирует на перебранку, только коротко смотрит на меня.

— Впереди — собрание правителей. Конклав. Там будут те, кто играет против Веларрона. Я не могу доверять никому из них на слово. Ты должна быть там рядом. Пока остальные будут спорить и торговаться, мне важно знать: кто из них врёт, кто готов предать. Если ты поможешь мне, я выполню своё обещание: твой соплеменник уйдет на свободу. Это не жест милости, а часть сделки. Выбор за тобой, эрида. Я не предлагаю доверие, не жду ответной благодарности. Только сделку. Ты делаешь то, что умеешь лучше всех. Я делаю то, что должен. Больше между нами ничего не будет.

Внутри всё это отзывается привычным хрустом: вот тебе и выбор, которого у меня не было с первой минуты этого плена. Слово «свобода» для Ривена звучит, как приманка. Как очередной обруч, только другой формы. Выбрать отказ, значит обречь его на смерть или на то, что его будут держать здесь ради ещё одной неудавшейся пытки. Согласиться — стать орудием, причем добровольно.

Перевожу взгляд на принца. В его глазах только решимость, ничего лишнего. Если я соглашусь, его обещание будет выполнено ровно настолько, насколько это выгодно ему. Но другого способа вытащить Ривена нет. Значит, и сомневаться нечего. Это не вопрос доверия, просто расчёт. Он использует меня, я — его условия. Больше ничего.

— Значит, всё так просто. Я сижу на конклаве, смотрю на людей и говорю, кто из них врёт? Ты доверишь это эриде?

— Доверю. Потому что знаю, что тебе все равно. Ты не на их стороне и не на моей. Тебя не интересует власть, не интересуют их секреты. Ты скажешь правду, потому что для тебя нет смысла в их лжи. Мне не нужна твоя преданность, мне нужна ясность.

Внутри все ещё не утихает осторожное недоверие: слишком просто, слишком прямолинейно звучит эта сделка. Просто сидеть среди людей, смотреть им в глаза и называть ложь — это не игра для эриды. Я не была рождена для того, чтобы служить чужим разоблачителем правды. Да и Каин не учел самого главного. Как только я появлюсь на собрании, любая из делегаций сразу узнает, кто я есть. Достаточно одного взгляда на радужку и вся эта затея превратится в ловушку не только для меня, но и для него.

— А как ты себе это представляешь? Я появляюсь на конклаве, сажусь рядом с тобой за стол, и все делают вид, будто не видят эриду? Ты в самом деле думаешь, что остальные проглотят это? Мои глаза, это приговор для любой маскировки.

— Не все так сложно, Селина, — снова вмешивается Ривен, поддаваясь вперёд. — У меня была в сумке одна штука…

Он бросает на меня взгляд, потом на Каина, прикидывает, стоит ли говорить дальше при нём. Молчит пару секунд, потом решается.

— В общем, Лаэр сделал для меня одну настойку. Её используют наблюдатели, чтобы оставаться незамеченными в людских городах. Она меняет цвет глаз. Несколько капель и радужка становится тёмной, почти как у людей.

Я смотрю на него пристально — не ожидала, что он может пользоваться такими вещами. Внутри поднимается слабое удивление, которое быстро сменяется настороженностью.

— Зачем тебе менять цвет глаз, Ривен?

Он хмыкает, чуть пожимает плечами, избегая смотреть на меня.

— Было пару раз, Эйдан брал меня с собой в Элмор. Без этого мы бы не прошли ни одну заставу, — он криво усмехается, вспоминая что-то своё. — В моей сумке есть этот отвар. Только она… осталась в подвале у того вашего алхимика.

Я качаю головой, позволяю усмешке появиться на губах — не столько от иронии, сколько от привычки спорить даже там, где спор бесполезен.

— И все же, Каин, надеяться на снадобья эридского лекаря — последнее дело для принца.

Он не реагирует на укол, только коротко кивает:

— Я не ищу лёгких решений, эрида. Мне нужен результат. Если есть хоть малейший шанс, то я им воспользуюсь. Сумка в лаборатории алхимика — я достану её.

На этом всё. В комнате становится ощутимо теснее. На этом всё. В комнате становится ощутимо теснее. Я медленно провожу языком по внутренней стороне щеки, сжимаю пальцы так сильно, что кожа на костяшках белеет. Помогать тому, кто держал меня в цепях, кто отдавал меня в руки палачам и алхимику, кто требовал слезу… Нет, внутри не просыпается ни доверия, ни согласия. Все это — игра, и у меня в ней только один выигрыш: свобода для Ривена.

— Жди, — говорит Каин, взгляд коротко скользит по мне, потом по Ривену. — Я приду позже. До тех пор сидите оба тихо. Никто больше сюда не войдет, никто вас не тронет и не будет пытать.

Он быстро осматривает комнату: взгляд скользит по каждому углу, по замку на двери, по кольцам в стене. Кажется, он взвешивает, стоит ли что-то добавить, но только хмурит брови и выходит из дома, закрывая за собой дверь.

В комнате становится тихо.

— Ну что, Селина, — Ривен пытается устроиться поудобнее, морщится от боли, но взгляд не отпускает. — Давай, рассказывай. Как так вышло, что тебя поймали охотники, а в итоге ты оказалась в этом кресле, да ещё и у самого принца Веларрона?

Я смотрю на него, прищуриваюсь, не спеша подбирать ответ. Он привычно улыбается сквозь стиснутые зубы, сквозь боль, но во взгляде все та же дерзость, с которой он мог сорваться в бой или лезть на рожон ради азарта. Меня не удивляет его вопрос. Но отвечать — не тороплюсь.

— Только после того, как ты скажешь, — спрашиваю, откидываясь на спинку кресла. — Ты ли поджег корабль принцессы?