В моём кабинете всегда спокойно и тихо. Здесь всё подчинено порядку: ровные стопки бумаг, строгий свет лампы, запах чернил и сухой полировки на столе. Время незаметно ускользает вместе с мыслями. Сижу за столом, бумаги скользят под пальцами: рапорты, распоряжения, чьи-то донесения с южных застав. Подписываю автоматически: почерк ровный, движения быстрые. Всё как обычно, и всё не так. Взгляд раз за разом уходит к окну. Стёкла мутные после дождя, за ними полоса двора, дальше — охотничий дом.

На столе рядом стоит кружка, от неё поднимается едва уловимый пар с ароматом трав. Делаю глоток — тёплый, горьковатый вкус цепляется за горло. Не помогает.

Мысли упрямо возвращают меня к картине, которую не могу выбросить из головы: эрида, медленно вдыхающая чужой страх, рука на шее, взгляд, который меняется прямо на глазах. Думал, будет противно, будто наблюдаешь, как из человека тянут жизнь, высасывают душу. Но всё оказалось иначе. В этот момент я видел не монстра, не чудовище, а существо, которому для жизни нужна не вода и не хлеб — нужен отчаянный страх другого. Она впитывала этот страх, делала его своим. Взгляд у неё становился ярким, тёмным, почти красивым — слишком привлекательным, если задуматься.

Капля чернил срывается с кончика пера и падает на стол, растекается тёмным пятном на краю бумаги. Я раздраженно ставлю перо в чернильницу, подношу руку к виску — привычное движение, когда мысли уходят слишком далеко.

Привлекательным? Каин, ты в своем уме? С каких пор эрида для тебя не враг, а женщина? Мне нужно думать о другом. О том, как заставить её действовать на моей стороне, как убедить, вынудить, склонить к сотрудничеству. Я обязан сосредоточиться на настоящем и будущем Веларрона, на войне с Терионом, на угрозах изнутри. Сегодня ночью на границе снова вспыхнул пожар. Не просто стычка, а спланированная диверсия. Подожгли поля на западной стороне Кайора, где только начали собирать пшеницу. Едва не потеряли весь урожай, если бы ветер не развернулся к рассвету, сгорели бы и дальние поселения. Это уже не предупреждение, а открытый вызов. Конечно, Майриса потом пришлёт письмо, будет клясться, что её люди не причём, что это случайность, обычная провокация.

Сейчас все ждут, как я отреагирую. Совет молчит, прислушивается к каждой моей фразе. Люди в Кайоре ждут защиты, пишут доносы, носят воду, чтобы тушить траву. Осень только началась, а у меня уже ощущение, что воюю сразу на трёх фронтах — с врагом, с Советом и с собой.

Откидываюсь на спинку кресла, сжимаю переносицу. Голова гудит от усталости и напряжения. И ведь до сих пор никто не выяснил, кто поджёг корабль принцессы. Отчаянный ход Майрисы, чтобы не дать нам заключить союз? Или это кто-то из своих, тот кому выгодно столкнуть меня ещё и с Элмором?

Я перебираю бумаги, не находя в них ни одной зацепки, как в дверь стучат два раза, тут же даю разрешение войти. Дверь открывается плавно, почти по-королевски. Наэль заходит в кабинет, явно довольная собой, глаза у неё блестят — то ли от радости, то ли от предвкушения чего-то важного. К груди она прижимает папку, движения её нетерпеливы, будто она спешила как можно скорее оказаться здесь.

— Поздравляю, Каин, — бросает с порога. Она подходит ближе, ставит папку на край стола, вытаскивает бумаги, листы шелестят между пальцами, один за другим она раскладывает их передо мной. — Теперь союз между Элмором и Веларроном официально закреплён. Подписи стоят, все печати на месте.

Внутри что-то сжимается. Мне бы сейчас сказать обычное «отлично», сделать деловой жест и вернуться к планам, но я только смотрю на эти бумаги, будто это не документы, а карта, по которой уже нельзя свернуть обратно. Этот момент должен был принести облегчение, но вместо него — тревога, растущая где-то под рёбрами.

— Обычно такие события отмечают. Ты как? Готов впустить праздник хотя бы на один день? Можно начать с вина, но я не против, если ты предложишь что-то менее формальное…

— Я не очень люблю отмечать то, что ещё не закреплено делом, Наэль.

Слышу, как она коротко выдыхает, не с раздражением, нет, скорее с признанием того, что ожидала этого.

— Всё равно советую попробовать. Хотя бы раз. У тебя есть на это право, Каин. Если позволишь себе хотя бы один вечер не считать риски — мир не рухнет. Никто не говорит про танцы и пир, просто попробуй быть не только принцем, но и человеком. Хоть сегодня.

— Не уверен, что у меня получится, Наэль. Слишком много всего, что не даёт выдохнуть.

Я пытаюсь улыбнуться, но чувствую, как тянет висок, будто мысли так и не хотят уходить из головы. Наэль внимательно смотрит на меня, взгляд скользит по столу и останавливается на кружке. На её стенках ещё держится остаток пара, свежий запах мяты и мелиссы впитался в воздух, смешался с чуть горьким незнакомым ароматом. Теоден уверял меня, что это лучшее средство от головной боли, но я пью его скорее по привычке, чем из надежды, что станет легче. После отвара во рту остаётся терпкий вкус, а боль, кажется, только плотнее садится за глазами.

— Опять головные боли? — Наэль чуть склоняется, голос прямой, требовательный. — Только не говори, что снова не ходил к лекарю. Ты упрямее любого старого солдата, Каин.

Я чуть сжимаю губы, откидываюсь на стуле и не даю себе сразу ответить. Легко бы сейчас уйти в раздражение, отмахнуться, сказать: «Всё в порядке», но знаю, что это только раззадорит её ещё сильнее.

— Просто устал, Наэль. Дела. Очередные диверсии, война, ты же видишь, сколько всего навалилось. Это бывает. Не впервой.

Смотрю, как она обходит стол, попутно доставая из кармашка флакон. Знакомый жест: капает пару капель масла на ладонь, быстро растирает между пальцами, чтобы согреть. Запах хвои сразу наполняет воздух, он густой, свежий, неразрывно связанный с её прикосновениями. Ей ладони ложатся на мои виски, и начинают аккуратно массировать — мягко, плавно, с тем же ритмом, что и всегда. Мышцы отзываются сначала болью, потом напряжение медленно уходит, дыхание становится глубже.

— У моего отца тоже постоянно болела голова. Я делала ему массаж, натирала маслом сосновой хвои. Знаешь, помогает лучше всяких снадобий.

Чувствую, как напряжение чуть отступает под её пальцами. Неловко — с одной стороны благодарен, с другой раздражает: не люблю, когда кто-то заботится, особенно так навязчиво.

— Еще немного, и я поверю, что твоя любознательность и страсть к травам сделали бы из тебя отличного лекаря, Наэль, — бросаю вполголоса, чуть откидывая голову назад, чтобы её пальцы лучше достали до висков. — Может, тебе стоило сменить род занятий, пока не поздно?

Наэль тихо фыркает:

— Заманчиво. Но боюсь, мне быстро наскучат больные, которые ворчат и сопротивляются каждому совету. А ты бы стал моим первым трудным случаем.

— Значит, я у тебя трудный случай?

— Еще какой, — отвечает, чуть сильнее надавливая на виски. — Чего мне только стоило уговорить тебя согласиться на этот союз, Каин. Мне кажется, убедить горного медведя сменить берлогу было бы проще.

— Медведь хотя бы знает, что делать зимой.

— Медведь хотя бы спит, когда устал, — её пальцы мягко опускаются к шее. — А ты даже на минуту себе не позволяешь выдохнуть.

— Выдохну, когда разберусь с Майрисой, — отвечаю слишком серьёзно, чем хотелось бы, но не убираю её руки. Шеи и плечи всё ещё напряжены, даже под её ладонями. — До тех пор, прости, но расслабляться рано.

— Не буду спорить с горным зверем. Но давай я всё-таки попробую отвлечь тебя хотя бы на минутку. Открой мою папку. Достань второй лист снизу.

В её голосе появляется азарт, будто у неё в папке, спрятан не очередной доклад, а какой-то секрет который она берегла до этого момента.

Я тянусь к папке, вытаскиваю нужный лист, ощущаю её пальцы у себя на затылке. Бумага гладкая, чуть плотнее обычной, на ней — тонкий, детальный рисунок. Несколько секунд вглядываюсь, прежде чем понимаю, что передо мной эскиз двух колец. Первое — массивное, с чёткими гранями, в центре прямоугольный плотный камень, вокруг тонкая линия заостренных завитков. Контуры тёмные: всё внушает силу и неподвижность. Второе кольцо — тоньше, круглее, мягче в линиях. Вдоль обода — орнамент, похожий на морскую волну. Камень круглый, будто бы полупрозрачный. Всё кажется невесомым, хрупким, но в то же время продуманным до мелочей.

— Это эскизы, наших колец. Художник рисовал их по моему заказу. Я настаивала, чтобы всё было с нашими знаками. Мастер говорил, что для твоего кольца привезут из Ксарии чёрный сапфир, — она касается контура, на лице появляется лёгкая тень гордости. — Для меня выбрали голубой лазурит. Он будет смотреться так, как будто в нём отражается всё небо Элмора. Я хотела, чтобы этот цвет был только моим. Ни у кого во дворце такого не будет.

Провожу пальцем по эскизу, задерживаю взгляд на кольцах, и понимаю, что думать о свадьбе с Наэль почему-то сложнее, чем о предстоящей войне. О сражениях я всегда думал хладнокровно: мятеж, угроза, план, победа. Мне проще допустить мысль, что снова придётся разгонять бунт, гасить пожар на границе, чем представить, как буду стоять перед людьми, брать этот символ на палец и давать клятвы.

— Если захочешь что-то изменить, скажи сейчас, пока ещё не отправили гонцов за камнями и не отдали заказ мастерам.

Я уже собираюсь выдохнуть, сказать, что менять ничего не нужно, но в этот момент что-то отвлекает. Резко, почти физически.

За окном ощущаю движение. Замечаю его краем глаза, машинально поворачиваю голову к мутному стеклу. Снаружи двое стражников активно ведут кого-то через двор, будто опасаются, что пленный вырвется. На поясе у них костяные крюки. Парень идёт с опущенной головой, под капюшоном выбиваются белые волосы. Сердце резко уходит вниз — не человек, эрид.

Что за чёрт? Кто привёл эрида во двор без доклада, без разрешения? Рогнар опять самовольничает?

Я на секунду забываю про эскизы, про голос Наэль, про всё, что только что казалось важным. Сжимаю кулак, ногти впиваются в ладонь. Резко встаю, стул с глухим звуком отъезжает назад, Наэль отшатывается, быстро отнимает руки, чуть удивлённо смотрит, привыкла видеть меня сдержанным, но не вот так, почти на грани.

— Мне нужно идти, — бросаю коротко, даже не глядя на неё. Стараюсь не показать, как бешено стучит кровь в висках. Бумаги, эскизы — всё остаётся на столе.

Гнев скребет изнутри. Если Рогнар решил действовать без приказа, ему придётся объясняться.

Выхожу в коридор быстрым шагом, почти бегом, миную дверной проем, пропуская вперёд свою тревогу и злость. Спускаюсь по лестнице, выхожу во двор. На крыльце сталкиваюсь с Теоденом, тот прищурено оглядывается и тут же замечает моё состояние.

— Что случилось?

Я не сбавляю шаг, прохожу мимо, бросаю ему через плечо:

— Рогнар опять решил действовать без приказа.

— Ты о том эриде, которого только что повели в охотничий дом?

Останавливаюсь, оборачиваюсь к нему так резко, что в висках снова начинает стучать.

— Так ты в курсе? Кто это такой? Кто его привёл?

Теоден чуть хмурится.

— Этого эрида поймали на территории замка в ту ночь, когда горел корабль принцессы. Пришёл за твоей эридой, он пытался пробраться в дом, искал её.

— И ты не думал мне об этом сообщить⁈ — голос выходит жёстким, чуть громче, чем надо. — Сколько он уже здесь? Почему я узнаю об этом только сейчас?

— Тогда на пристани был пожар, Каин. Считали, что самое главное — разобраться с кораблем Наэль, потом со стражей, с твоей эридой… Весь замок на ушах стоял.

Он качает головой, коротко, будто самому неприятно, что попался на этом.

— А потом… потом Рогнар сразу взял этого эрида под свой контроль. Сказал, что сам разберётся, приказал никого не подпускать. Держал его всё это время у себя в подвале. Видимо, ждал момента. Вот и дождался.

Внутри что-то резко сжимается. Крюки, пленник, Рогнар — всё сходится к одной точке. Этот ублюдок собирается выдавить из эриды слезу, убив парня у неё на глазах. Нет. Нет, этого не будет.

В груди поднимается волна ярости. Просто бегу вперёд — мимо Теодена, мимо стражи, прямо к двери охотничьего дома.