Дома тихо, будто никого нет. И у Артема получается убедить себя, что сейчас он просто заберет нужные книги и уедет, сразу. Потому что поезд через полтора часа.

Пробыв столько времени в Питере (Артем всеми силами пытается не думать «у Леры») он насмотрелся на просторные квартиры с высокими потолками и лепниной, можно сказать, привык. Правда, там («у Леры») никогда не было ощущения бесконечной прогулки по музею. Наверное, поэтому он никогда и не пытался вести себя тише воды, словно призрак. А здесь, в собственном доме, старается ступать бесшумно. Но паркет, за которым мама следит, как за любимым питомцем – выдает Артема ворчливым скрипом на раз и два, хоть и выглядит новеньким, вчера уложенным. И так все в квартире. Застывшее, старо-новое. Как в музее. Как на кладбище. С тех пор как отец ушел, мама не дает даже обои другие поклеить. Все приходится находить те самые.

Цокнув, Артем напоминает себе, что пришел за книгами и мысленно поторапливает себя. Потому что со вчерашнего дня в Питер не осталось рейсов. На дорогах пробки – люди пытаются уехать, захватив с собой как можно больше вещей. А поезд… Ну вот один еще поедет в город, чтобы забрать «высокопоставленных лиц». И Артему надо на вокзал успеть. Поэтому торопливо идет по коридору. Поэтому беглым взглядом полки сканирует, тут же находя необходимые корешки, и в рюкзак запихивает редкие тома про проклятия и сглазы. Вдруг это он не знает, что искать. Вдруг Лера справится. Книга к книге жмется, а Артем не обращает внимания на то, как мнутся уголки страниц. Торопится. Только чтобы избежать бесконечных разговоров, бесполезных споров и ругани.

– Тёмочка, ты?

Цокнув, Артем улыбается через силу и все-таки поворачивается к маме. «Не фортануло», – мелькает в голове.

– Ну а кто же еще, – подходит и едва обнимает.

Мама тут же отмечает и спортивную сумку у ног, и рюкзак за плечами.

– Опять уезжаешь? – эти плачущие нотки в голосе. Откуда они, если глаза сухие, словно пустыня?

– Работа.

– И где эта работа?

– Мам.

– Значит, в самое пекло тебя кидают.

Артем фыркает:

– То, что в Питере творится прямая противоположность пеклу, знаешь?

– Ты понял, о чем я, – гордо вздернув нос, парирует мама. – И ты знаешь, что я не в восторге.

– Да все обо всем в курсе. Знаешь, я тороплюсь…

– Потому что там ведьма, да?

Долгорукий замирает на середине движения, не завершив разворота. Будто он домушник какой и полквартиры вынести собрался, с ювелиркой и всяким таким, а его врасплох застали.

– С чего ты взяла?

– Ты переписывался с кем-то, всю неделю, – Артем открывает рот, чтобы парировать, но мама останавливает: – Не говори, что по работе.

– Тогда скажу, что это твоя стандартная паранойя.

– Сказал параноик, – мама дергает кусочек черного агата, висящий на шее. – Как? Помогает? – от этого тона становится холоднее, чем за все время в замерзающем Питере.

– Я позвоню, когда приеду, – тяжело вздыхает Артем и, едва приобняв маму, выходит из квартиры.

***

В полуденной летней Москве каждый куст и дерево, каждый светофор и табличка с названием улицы, все буквально кричит о том, как любит жизнь. Разве что вечно спешащие курьеры и водители, застрявшие в пробках, выбиваются из этого праздника жизни своими недовольными лицами. Остальные явно без ума от прогулок на Патриарших, от летних террас, ресторанчиков и кафе. Влюблены в поцелуи на набережной. Не могут думать ни о чем, кроме эспрессо, обязательно с тоником. А еще лучше взять апероль-шприц и смотреть в витрину на проходящих туда-сюда людей. Которые тоже наверняка одержимы прогулками по ВДНХ. Впереди еще два месяца самого жаркого за последние годы лета и думать о чем-то серьезном просто грешно.

Так говорит Юра, болтливый не для этой профессии, сослуживец. Юра предлагает Долгорукому задержаться, сходить в бар, посмотреть финал Лиги чемпионов.

– Ну что, Тёмыч, как думаешь, можно перенести твою командировку на сутки?

Артему хочется схватить Юру за лацканы пиджака и приложить головой к стенке, чтоб не нес всякий бред. И пнуть, да посильнее. И крикнуть: «Ну какой футбол? Ты вообще в курсе, что завтра просто не будет возможности попасть в целый город? Огромный, мать твою, город, отрезанный от остальной страны! Ты это понимаешь?», но сдерживается. Потому что знает – не понимает и не поймет. Здесь июнь вовсю цветет, никакие фото и видео не донесут, что в Питере все реально плохо. Аттракцион еще в марте давно вытеснен с первых полос СМИ другими новостями. «Погорячее», – с горечью думает Артем. И плевать, что там вместо ночных походов по барам – комендантский час, вместо финала Лиги чемпионов – эвакуация, вместо еды навынос – продуктовые карточки. И преступность такая, повсеместная, что за Леру страшно становится с ее знакомствами. Такая преступность, что даже главарь улицы Разбитых фонарей закрыл вход, отгородился. Сказал, что непрошенные гости, спасающиеся от голода и холода, ему не нужны. Лера так ругалась, все рвалась пойти и заколдовать ублюдка, даже если сама взорвется, пытаясь.

Мысль на счет раз-два приходит к Лере, что бы он ни делал. Постоянно, но Артем отмахивается и кивает охраннику на вокзале, когда тот, только завидев корочку, пропускает без лишних вопросов и досмотров.

В поезде, мягко говоря, пусто, только он. Парочка журналистов, которые пытались пробраться в вагон, остались на перроне. «Нечего им там делать, – кивает самому себе Долгорукий, – только панику разведут. И так местных не вывезти». Местные. Раз-два. Лера. Это начинает напрягать, но Артем не привык обманывать себя. Поэтому ничего не остается, кроме как признать. Да, он по ней скучает. Хоть и переписывались каждый день.

«На это намекала мама?»

Артем хмурится, расстегивает манжет серой рубашки и закатывает рукав до локтя. Осматривает предплечье, обвитое браслетом линий. Обычных черных линий. И зная, сложно разглядеть в узоре руны. Но они там есть. Три барьера защиты от магического воздействия. Татуировщик обещал, что Артем почувствует тепло, если кто-то попытается колдовать против него. Эдакая сигнализация. Но ничего подобного Артем не почувствовал. А значит, ни заклятья, ни сглаза, ни…

– Значит, и без приворотов, – Долгорукий прикрывает глаза, глубоко вдыхает и выдыхает в попытке успокоиться. И решившись, находит в телефоне лишь один возможный номер. «Отец».

Всего через пару гудков в трубке раздается строгое «слушаю», такое, что Артему тут же хочется вытянуться по стойке смирно и отсалютовать от несуществующего козырька.

– Это никогда не был приворот, да? – Артем привык срывать пластырь до того, как успеет испугаться в ожидании боли. Вот и сейчас не тратит времени на протокольную часть разговора. Хотя в последний раз разговаривал с отцом лет пять назад.

– Все намного серьезнее, касатик, – голос отца вмиг смягчается и Артем не уверен, что когда-либо слышал такие интонации. Сопереживающие, что ли. Кому расскажешь, не поверит, что генерал Долгорукий так может.

– Мне нужно знать, с чем я имею дело, – Артем трет веки и выдыхает, – пожалуйста.

– Это случилось очень давно…

Мягкий тон отца, стук колес должны бы успокаивать. Внушать защищенность. Обещать светлое будущее и счастье. Но вместо этого в голове у Артема сиреной орет: «Опасность! Опасность! Опасность!».

***

Младенец дергает пухлыми ножками и ручками, в отличие от кукольных они все в складочку и пахнут молоком. Розовые пятки в момент вызывают улыбку у всех присутствующих. Даже у Леры. Вот только ей при взгляде на ребенка грустно. Макс и Алина, оба приехавшие когда-то, очень быстро стали частью общины. Без голоса Алины не обходилась ни одна песня, будь та торжественной, праздничной или печальной и похоронной. Савелич же быстро взял Макса в оборот. Собрать чучело, поставить его, зафиксировать или удержать на месте взбесившегося мраморного льва – Макс по-богатырски силен. Семья могла только приветствовать такую пару, когда они пришли к большухе на поклон, с просьбой о благословении. И уж тем более все радовались рождению сына.

«Вот только, хороший, родился ты не вовремя», – вздыхает Лера и заводит слова ритуальные, не заклинание, не заговор. Скорее просто пожелания долгой жизни, здоровья крепкого, счастья…

Василий. Так Ивановы назвали своего первенца, родившегося за ночь до начала блокады. Вася. Василек. «Как его глаза», – поясняет Алина с улыбкой, а в глазах Ладожское озеро непролитых слез. Мальчик родился недоношенным, врачи его выходили, но случайность за случайностью и теперь он, рожденный в Петербурге, заперт посреди этой бесконечной зимы. Как и его родители, которые теперь никуда не уедут.

– Укко-Юмана, сохрани того, кто теперь часть Семьи, – Лера повязывает на мягкое, хрупкое запястье синюю нитку с бусиной. Та бликом на ведьму смотрит с укором, будто спрашивает: а ты точно все сделала?

Лера уверена: нет, не все. Но и не представляет, что еще может придумать. После такого фиаско ее должны были бросить в тюрьму, но нет, вот она, стоит посреди квартиры и благословляет новую жизнь. Поддельная изобретательница, ложная большуха.

Она говорила, что надо бы дождаться бабушку, уж она-то благословит правильно, по-настоящему. Но здесь и Савелич сдался, покачал головой, мол, нечего ждать. И добавил так по-свойски:

– Одевайся, Лерка.

Но одежка эта Лере не по размеру. Велика, швы не там, где надо трутся и вообще… Удивительно душит ее ворот рубахи, хоть и болтается на ключицах.

Алина допевает песню, и каждый гость подходит к молодой матери, поздравляет, благодарит. И Лера выдыхает с облегчением: это значит лишь одно, что скоро квартира вновь опустеет, и она сможет отклеить благосклонную, терпеливую улыбку хозяйки мероприятия.

– Благодарю тебя, – Савелич кланяется так, что от одного взгляда на этот поклон у Леры поясница начинает побаливать.

– Не за что, – смущенно тянет ведьма.

– Есть за что, конечно. Теперь ты наш ориентир.

И Лере бы хлопнуть дверью прямо у него перед носом, послать бы мужика на все четыре стороны, а лучше поближе к Атакану. Запретить бы всем и каждому приближаться к квартире с просьбами, но ведьма может только прикусить внутреннюю сторону щеки и кивнуть сдержанно.

Когда дверь за гостями наконец-то закрывается, в квартиру возвращается привычная тишина. Тишина, которая только подчеркивается звоном метала по плитке. Конечно, конечно, пока она работу большухи делает, бабушка нашла себе новое развлечение. Сбывающиеся ожидания не то, в чем Лера хотела бы оказаться права.

– Так, все, хватит, – категорично заявляет Лера и пытается оттащить бабушку от печки в гостиной. Пока внучка разгребалась с отчетами и просьбами егерей, с согласованием отъезда оставшихся неместных ведьм и их семей, вон, даже ритуал провела. За все это время без присмотра бабушка при помощи своей неуемной энергией превратила аккуратную когда-то печку, покрытую маленькой глазурованной плиткой, в разрушенное нечто.

Еще несколько месяцев назад это не вызвало бы никаких трудностей, она бы просто применила формулу Корнеева и восстановила прежний вид печки, но сейчас малейшая искра заклинания может привести к аварии.

– Ты мне не указ, девка! – кричит большуха и, упираясь пятками в пол, царапает ей руки. Лера шипит и отпускает бабушку, которую с каждым днем все меньше и меньше узнает.

– Это так, конечно. Но ты считаешь, это нормально? – показывая на разобранную до основания комнату. – Что ты ищешь? Может, я помогу? Или может быть…

– Никто не знает, – хмурится старушка и все-таки усаживается на захламленный диван.

Звонок в дверь сбивает Леру с мысли, и пара секунд уходит на то, чтобы вспомнить:

– Так, может быть, ты сначала поймешь это? И пока займешься… Чем-нибудь полезным?

– Иди дверь открой, – отмахивается бабушка, продолжая обшаривать взглядом комнату. – Займись чем-нибудь полезным! – передразнивает ядовито и тут же забывает про внучку, зацепившись то ли за узор на обоях, то ли за что-то еще, что видно только ей.

Лера устало качает головой и идет открывать дверь. Знает, кто пришел, а все равно не торопится. Что-то тормозит. Предчувствие, что ли?

– Так тупо, – под нос бурчит, злится на себя и свою интуицию Лера. Открывает дверь и тут же улыбается. – Почему так долго?

– Ты пробки видела? – Долгорукий тоже улыбается, но ведьму дергает то, как он медлит, прежде чем зайти.

– Эвакуацию объявили. Всех, кто может проехать через барьер. – Лера наблюдает за его выправкой ровной, как скованны движения, когда Артем ставит на пол сумку и рюкзак, снимает пуховик. – Замерз?

– От горячего не откажусь, – кивает.

И Лера вдруг понимает, что заставляет сирену в ее голове орать надсадным писком. Он избегает смотреть в глаза.

***

Часы на кухне тикают громко, и Лера концентрируется на этом ритмичном звуке. Тик. Так. Открыть крышку чайника. Тик. Так. Открыть кран. Обычно вода журчит, а тут она шипит, как самая настоящая змея. Закрыть кран. Тик. Так. Щелкнуть кнопкой. И пока чайник нагревается достать кружки, сначала рука тянется за разномастными, но одну, со щеночком и цветочком, Лера ставит обратно в сушилку над раковиной. Тик. Так. К уже стоящей слизеринской достает когтевранскую. Они обычные, белые, просто перламутровой краской на боку у одной зеленеет, у другой синеет первая буква названия волшебного факультета. У них в академии таких не делали. Тик. Так.

Артем заходит одновременно со щелчком чайника, когда на кухне, кроме надоевшего тиканья часов, ничего не остается, и Лере интересно, сколько еще выдержит. И тут же, чтобы не грузить голову, начинает трещать:

– Домашний арест – муть. Но пока проверяют, был ли умысел, виновата ли я в этом взрыве. Не автобуса, это ведь не он взорвался, а силовая линия не выдержала. Тут все и вспомнили, что идея с кристаллом моя. И плевать, что у остальных вообще идей не было…

– Да. К сожалению, это не так работает, – хмурится Артем. – Значит, не получится сходить куда-нибудь поесть.

– Даже если бы все работали. Только попробую, как домашний арест превратится в настоящий, – качает головой Лера и поворачивается к… другу? Любовнику? Или он пришел сказать, что их недофлирту конец? Но тогда зачем предлагать ужин вдвоем? Вежливость? Или издевается?

Этот хоровод мыслей раздражает сильнее невозможности выйти на улицу и хотя бы пять минут не слышать, как падают на пол куски стены, как бабушка ворчит на неизвестном языке. Хотя бы на пять минут отвлечься от постоянного, нескончаемого, осточертевшего беспокойства о ней.

– Жаль, – хмыкает Артем, – не хотелось бы с боем вытаскивать тебя из-за решетки.

И все еще не смотрит на нее ни секундочки! Невозможно терпеть.

– А теперь посмотри на меня и скажи, что происходит. Иначе у меня сейчас мозг взорвется, – она смотрит на Долгорукого, поэтому замечает, как снова напрягаются плечи. Настолько, что кажется, если он все-таки попытается поднять голову, то она пойдет трещинами, как фарфоровая. И Лера это представляет настолько ярко, что подходит близко-близко, только чтобы предотвратить страшное, неизбежное, выдуманное.

– Это долгая история.

– Сократи до сути. Одной фразой мне подойдет.

– Это вряд ли.

– Вредина.

Почему-то они оба говорят шепотом.

– Привет, московский мальчик, – и Лера улыбается, наконец-то заслужив прямой взгляд от Артема. Еще бы понимать, что она видит в этих поражающих глазах. Радость, да, но это далеко не все, – ты хочешь мне рассказать, как там в твоей московской Москве всем плевать на происходящее?

Он качает головой и отстраняется. Только сейчас Лера замечает, что они действительно чуть не столкнулись лбами, еще секунду назад. И ей неловко, ведьма передергивает плечами и, скрестив руки, прислоняется бедром к столешнице в ожидании, когда же Долгорукий заговорит.

– Ты только не пугайся, ладно? – первым делом выдыхает Артем, будто не знает, что такие слова еще не успокоили никого за всю историю человечества, но Лера собирает всю себя в кулак и сдержанно, по-настоящему очень сдержанно, кивает.

***

Артем никогда не говорил об этом, но на самом деле он помнил, как отец ушел из семьи. Семь лет. Первый класс. Сентябрь. Все еще в новинку, таинственное и непознанное. Каждый день узнается что-то новое, а тень рутины не маячит на горизонте. Еда в столовке вызывала дикий восторг. И друзья, конечно. С которыми Артем пинал футбольный мяч в тот вечер. Договоренность с мамой казалась простой: в шесть домой и за уроки. А там ужин, мультики и спать.

Но в тот день все как-то не заладилось. Мяч погрызла собака. Артем порвал кроссовок, пытаясь отобрать его. И, в конце концов, пошел дождь. Мокрые и злые мальчишки за минуту разбрелись по домам.

День, казалось, не мог стать еще хуже. С трудом отперев замок, Артем открыл дверь, а на пороге его встречала большая сумка, набитая рубашками и брюками. Поверх горы вещей лежала папина новехонькая электрическая бритва.

– Ты не можешь просто уйти к какой-то… потаскухе! – Мама плакала и кричала, а Артем никогда не видел ее в слезах, не слышал, чтобы она повышала голос. И слово «потаскуха» не попадалось ни в одной книге. – У тебя сын!

– Если бы ты только понимала, – Артем задержал дыхание, отцовский голос звучал грозно, он так, наверное, со своими подчиненными разговаривает, – хоть на секунду допустила в свою маленькую головку, что все, о чем я тебе рассказал – правда, не посмела бы назвать ее так. Люди и за меньшее огребали.

– Ты угрожаешь мне? Мне?

***

Лера не понимает, к чему он ведет.

– И что это было, по-твоему?

Что женат? Что история повторяется? Что у него есть ребенок? От подобных мыслей становится дурно, и Лера задерживает дыхание, чтобы не вывернуло.

– Официальная версия моей матери, что его приворожили. Ведьма увела из семьи, навела приворот.

– Неприятная магия. Липкая, – морщится Лера, давая понять, что думает по поводу подобных решений. Надеясь, что Артему станет от этого полегче. Успокоит, что никогда бы с ним так не поступила. Но Долгорукий только мрачнеет.

– Все детство, да и потом. Мама чуть ли не каждый день говорила мне быть осторожным. Говорила, что надо защитить себя от магии. Годами я варился в этой паранойе.

– А отец?

– Его она, конечно, не подпускала.

– И что ты сделал, чтобы защититься?

Долгорукий выдыхает. Резко без раздражения, но очень легко в этом прочитать, как сто раз проклял ее дурацкую интуицию. Но деваться, видимо, некуда, и он достает из-под рубашки кулон, практически не тронутый обработкой кусок черного агата. Лера, конечно, видела его и не раз.

– Неплохо от простых ритуалов и заклинаний, – кивает она.

– Первым делом я изучил вопрос. Камни. Я использовал все, до чего мог дотянуться. Но паранойе этого было мало, она была ненасытна. Каждая девушка казалась ведьмой. Каждый знак внимания – попыткой заполучить волос, угощение, и я думал, что внутри долбанного борща – приворотное. И тогда я начал искать защиту серьезнее: мастера создавали индивидуальные амулеты.

– Это дорогое удовольствие.

– Поэтому мне и понадобилась эта работа.

– Заодно получил допуск к настоящим одаренным, как удобно.

– И воспользовался им, – без тени смущения соглашается Долгорукий. – Амулеты, заговоры, татуировки.

– Покажи, – категорично требует Лера.

– Лишь бы раздеть. Я не договорил.

Ведьма поднимает руки в жесте «сдаюсь».

– Я думал, мне не нужна помощь. Ведь сделал все возможное. А главное, никого не подпускал к себе, конечно.

– Конечно, это всегда помогает, – без подколов, совершенно серьезно кивает Лера. Кому как не ей знать. – Если только ты не хочешь умереть в одиночестве, и чтобы кошки обглодали тебе лицо.

– Лера!

– Что?

– Это никогда не был приворот.

– Конечно, твой отец просто влюбился…

– Нет. У него не было выбора.

Лера резко выдыхает, настороженно превращаясь в слух.

– Я поговорил с отцом, пока ехал сюда. Никогда не было никакого приворотного зелья или ритуала. Было только проклятье. Обещание одной старухи столетья и столетья назад, что мужчины из нашей семьи всегда будут влюбляться в ведьм. Одну-единственную на всю жизнь.

Лера сглатывает. Она трет веки и придвигает стул к стенке, ножки скребут пол с противным звуком, но ведьме плевать.

– И ты вдруг спустя столько лет поговорил с отцом именно сегодня, потому что…

– Потому что эти амулеты, обереги, камни, руны, татуировки. Ничего из этого с тобой не сработало. Кажется, ты просто снесла все барьеры…

– Они бы и не сработали, если я правильно понимаю, о чем идет речь, – голос звучит странно глухо, со стороны, как будто и не Лера говорит вовсе. – Многие называют это судьбой, но, если честно, это…

– Только до жути пугает, да?

И Лера кивает, наконец-то понимая, какой информации ей не хватало для полной картинки, что она видит в его глазах. Запуганного мальчика, который попал в ловушку, от которой убегал долгие годы. Лера знает это чувство. Но у нее всегда был выбор. А вот у Долгорукого его нет. А был ли?

– Я… я понимаю, это не то, чего ты хотела. Ты не обязана меня терпеть.

– Заткнись. Не понимаешь, как это работает, правда? Глупый московский мальчик, прочитал книжки, написанные такими же глупыми мальчиками. Лапотник, и не прикидывайся знающим. Врешь. Не знаешь, – то, что по щекам текут слезы, она осознает, только когда Артем ее обнимает, и рубашка на его груди вдруг оказывается мокрой. Ей так жалко его, с этого дня привязанного на цепи пса. Так жалко себя. Лера не хочет и свои проблемы решать, она не может… Это другой человек со своей жизнью.

Артем вытирает ей щеки, едва прикасаясь подушечками пальцев, будто боится стереть румянец или разрушить иллюзию. Он целует ее практически невесомо, и это дает Лере чувство правильности.

– Я точно знаю одно, – почему-то шепчет Артем, – в этот раз я не хотел, чтобы защита сработала.

И эти слова разбивают Леру в дребезги и склеивают обратно. Она отстраняется. Недалеко, так чтобы оставаться в кольце рук. Смотрит на Долгорукого пристально, будто решается на что-то и очень сосредоточенно поддевает пальцами пуговицу на вороте рубашки.

– Лер, – тихо зовет ее Артем, но она не поднимает взгляд, переходит к следующей, и к следующей пуговице, добирается до покрытой чернилами кожи.

Узоры из рун и заклинаний вьются по ребрам и груди, отступая у ключиц и основания шеи. Ведьма помнит их смутно, как будто в другой жизни. «Насколько мы тогда напились?» – бьется в голове, и Лера трет пальцы о джинсы, просто на всякий случай, чтоб они не показались Артему влажными, и дотрагивается до широкой линии на груди. Чернила отзываются на магию внутри нее. Они становятся заметно теплее светлой кожи вокруг. Завороженно Лера сглатывает и, недолго думая, прикасается к этой линии губами, и, не сдержавшись, осторожно дотрагивается до нее кончиком языка. Татуировка оставляет во рту легкий привкус озона, будто Лера лизнула миниатюрную молнию. Недостаточную, для смерти, но достаточную, чтобы заинтересовать, пощекотать, возбудить.

Звонок в дверь заставляет ведьму вспомнить где они. Прикрыв глаза, она вздыхает и кивает самой себе.

– Это Кот. И Костя. Я им открою. А ты… – Она снова смотрит на Долгорукого, его глаза обнадеживающе искрятся интересом. – Ты застегнись, пожалуйста.

На секунду она замирает, упершись лбом в ключицу, и щекочет ресницами нежную кожу, и Артем почти предлагает послать их куда подальше, но Лера отстраняется и молча идет открывать дверь.

***

Только теперь Артем понимает, что может расслабиться. Что может выкинуть груз, который держал на вытянутых руках все это время. Не часы, не дни. Годы с тех пор, как мама впервые заговорила о привороте. Годы отстраненности и сдержанности, контроля над собой и попыток контролировать окружающих. Дни неизвестности. И часы ужаса, в котором он варился сегодня и ждал отказа. Ждал, что Лера пошлет вместе с проклятьем, ведь четко дала понять: никаких долгосрочных отношений не ищет. И сама же произнесла слово «судьба».

– О, товарищ-начальник здесь! – как всегда, мурчаще, замечает Кот так громко, что слышно на кухне. Может, специально, чтобы дать понять…

– Черт, – на пустой кухне, свидетелем смущения становится только одинокий кактус. Долгорукий торопливо застегивает пуговицы и, нацепив на лицо равнодушную маску, выходит в прихожую.

Напряжение в воздухе можно было бы словно зеркало разбить, будь у Артема молоток. Лера молчит, но ей и не нужно ничего говорить – на лице субтитрами написано.

– Ну что ты от меня хочешь? – бессильно выдыхает Костя.

Они все очень устали от этого вечного напряжения, немудрено, что начинают срываться.

– Ничего необычного: чтобы вы не ставили себя выше других, – сквозь зубы шипит Лера.

– Вы? – все меньше понимая, переспрашивает Артем. – Что у вас тут происходит?

– Юровой не нравится, что нам, официалам, смирись уже, – кидает Соболь в сторону подруги, – продукты выдают без карточек и очередей. Хотела, как все, мерзнуть часами в ожидании, хотела быть мученицей, а не выйдет, простите, пожалуйста!

– Кость, – Кот тоже звучит устало, а уж если у него игривости дольше, чем на пять минут не хватает, то точно дело плохо, думает Долгорукий.

– Ой, да пошел ты, Костик, – Лера стремительно уходит в свою комнату, дверью хлопает, в точности как несносный подросток.

Артем оглядывает причину раздора – наполненные по большей части разными крупами и консервами пакеты. Не те признаки роскоши, ради которых стоит ссориться. Но и настоящая причина вряд ли в этом. Тяжело вздохнув, Артем разворачивается, чтобы успокоить, поддержать, когда слышит:

– Передай, пожалуйста, что я не хотел, – голос Соболя звучит достаточно виновато, чтобы Долгорукий ему поверил, поэтому кивает, прежде чем убраться из проклятой прихожей.

В коридоре сталкивается с большухой. Приветствие с губ срывается настолько робким, он так отчаянно вжимается в стену, чтобы не мешать старушке, прущей вперед, как паровоз по рельсам, что Долгорукому самому от себя противно становится.

– Не дом, а проходной двор, мое сердечко. Бегают, орут, мешают. Ни тишины тебе, ни покоя… – бормочет морщинистыми губами. Большуха Артему напоминает Бабу-Ягу из сказок. Подсознательно чувствуется, что ее лучше не злить. Вот он и старается. Проскальзывает к Лере, только когда старушка скрывается за поворотом.

Та круги по комнате наворачивает и курит, не открыв форточку, поэтому Артем делает это сам.

– Лер, – зовет Долгорукий, а дотронуться, тем более остановить, не пытается.

– Не надо, я все сама знаю. Что зря сорвалась за так, но…

– Сорвалась, потому что он прав? Не про мученицу, конечно, – моментально добавляет Артем, чтобы не нарваться на гнев ведьмы. – Но про чувство вины…

– Еще скажи, что повода нет… – Не глаза, две грозовые тучи смотрят на Долгорукого, вот-вот молнии замелькают, он только качает головой, мол, сижу, молчу. – И так удобно главное все получается. Натворила делов, обеспечила блокаду города, да такую, что аж карточки продуктовые приходится вводить, людей эвакуировать, и теперь дома сидит, пусть остальные разбираются. Не чудо ли?

– Никто так не думает, – Артем подходит, обнимает.

Лера в первую секунду обдает холодом и твердостью сосульки, но во вторую обмякает, тепло обнимает:

– Самое страшное, что я так думаю, – рубашка на груди мокнет от слез, но, когда Лера отстраняется, следов расстройства нет на ее лице.

– Пойду, попрошу Кота отнести неиспользованные карточки егерям, чтобы между собой распределили.

– Угу, – кивает Долгорукий, – ты иди, мне надо отчитаться маме, что доехал.