Чтобы не сойти с ума от безделья, Лера наводит порядок в кабинете. Все разворошенные бесконечными поисками рукописи и дневники отправляются по полкам в алфавитном порядке. Такого Лера не то чтобы не помнит, скорее такого Лера не делала никогда. Поэтому чуточку гордится собой. Вот уборка недоделанных даров… Каждый камушек, каждая бусинка и пустой елочный шар напоминают ведьме о фиаско с восстановлением щита, о том, какой самоуверенной была и бесконечно глупой. Поэтому они летят в мусорный пакет без сожаления. Поигралась и хватит. Возомнила себя непонятно кем, теперь весь город расплачивается.

– На свалку, на свалку, на свалку, – категорично заявляет мотку проволоки и собранным в парках теням. Те как будто бы печально машут ей на прощание, но нет, это все выдумки, конечно.

Освобожденный от рисунков и ингредиентов стол оказывается огромным, чуть ли не больше того, что Лера видела в кабинете у Кости, и это не может не удивлять.

Но недолго. Грохот на этот раз из бабушкиной комнаты отвлекает. На днях она в своем разрушительном поиске перебралась из гостиной, которая теперь выглядит словно после бомбежки. Если Лере придется просидеть дома еще пару недель – она и там идеальную чистоту наведет.

Глянув на смартфон, чтобы проверить время, ведьма замечает дату. Купала. Раньше бабушка собрала бы всех желающих, а когда большуха собирала, желающих всегда было много. Она бы собрала всех желающих, они бы поехали за город, куда-нибудь в глушь, под Выборг, чтобы жечь костры на берегу озера, водить хороводы, а ночью купаться, не боясь, что дикие русалки кого-нибудь на дно утащат. Ведь бабушка с ними договорилась, задарив бусами и вином.

– Под Выборгом, – вторит Лерка своим мыслям. Эхом в соседней комнате снова что-то ломается. Так громко, будто целая сосна, срубленная падает. Но соседи не придут жаловаться, все разъехались кто куда. – Под Выборгом заповедник, в котором держат те масленичные чучела, что никак не могут сжечь… – задумчиво тянет Лера и снова включает экран телефона, снова смотрит на дату. – А что, если…

Мысль формируется быстро. Быстрее уведомления о сообщении от Кости: еду с Хухулевым к тебе. Давай без фокусов.

А Лере не до фокусов. Ей бы пошевелиться, ей бы встать. Проверить, может подмести в прихожей, или убрать кружку из-под кофе со стола на кухне. В гостиную их вести нельзя, но теперь можно в кабинет. Да, Лера приведет их в кабинет, чтоб хоть немножко формально. Это же наверняка официальный визит, в конце концов, она под домашним арестом. Вдруг все-таки решено ее наказать, да еще как любят писать в комментариях «по всей строгости закона». Не просто так пришлось удалить все соцсети и мессенджеры. Не было и минуты, чтобы кто-нибудь не пожелал ей смерти или чего похуже. Не просто так у дома стоит патруль, вдруг проберется какой-нибудь народный мститель, застрявший в городе, как в зоопарке. На самом деле, Лере просто понять бы, что исполняющий обязанности губернатора забыл в квартире большухи.

***

Как же надоела эта девка, постоянно торчащая дома! Да, мое сердечко? Больше нравилось, когда она уходила на весь день и не мешала постоянным: «не разбери дом до фундамента», «прекрати ломать стены», «да что с тобой?».

Что со мной? Какой воистину детский вопрос, мое сердечко. Я не могу сомкнуть глаза, только четче слышу, как ты размеренно стучишь совсем близко. А я не знаю, где именно. Не могу в полную силу обрушить свое желание, свой гнев на этот искусственный, мишурный город. Ты чувствуешь это, мое сердечко? Та, что подарила себя во имя мести, думает так же. Кому-то вообще нравится это убожество? Отстроенный смертными по моде смертных город подмял под себя то место, что я называл домом. Все эти улицы и набережные, замурованные камнем, в сравнении с дикими рощами, капищами и пологими берегами. Этот город – рыцарь, плененный тяжестью доспехов, скованный их неповоротливостью. Против моего дома – викинга, дикого берсеркера, напившегося отвара.

Я думал, будет сложно. Думал, ведьмы ценой жизни будут защищать свой дом, но оказалось есть кое-что дороже этого, мое сердечко. Оскорбленная гордыня может ненароком открыть калитку даже там, где казалось выстроены все защитные укрепления.

О, ведьмы так хороши! Смертные перенимали их ритуалы, принимая древние заклятья за детские игры. А чем больше людей делают одно и то же… Они очень сильны в своем желании не допустить моего возвращения, сердечко. Были сильны.

У бессмертного бога все время вселенной в кладовых, конечно, я дождался момента, когда они дали слабину. Когда защита треснула яичной скорлупой, окрашенной не в бурый, а в пастельно-розовый. Когда смертные начали забывать, что пугало сожженное на Масленицу, это не про ненависть к другим. Когда в городе появилась первая и не единственная, ха-ха, вывеска: «ШАУРМА».

Я просто сделаю так, мое сердечко, что девка перестанет нам мешать. Польза от нее была, должен признать. Когда она закрыла город от внешнего мира, я подумал, что не стоит мешать, еще пара месяцев, и смертные будут умолять отпустить их, выпустить и бегущие, освобожденные они вряд ли вернутся, вряд ли будут нам мешать, мое сердечко. Как эта девка мешает.

***

Хухулеву в квартире большухи не тесно, как бывает в новостройках. Трехметровые потолки, лепнина. В самый раз, в общем-то. Разве что дешевые обои раздражают придирчивый взгляд, но чухонка поспешно отводит его в кабинет, и голова не успевает разболеться. Девчонка замирает на пороге, придерживая дверь, но Хухулев замирает у соседней, откуда доносится бормотание и скрежет переломанного дерева. Он собирается пройти в кабинет, но ледяной порыв воздуха толкает в грудь, заставляя задержаться. Порыв воздуха, замеченный только Хухулевым.

– Анна Васильевна не выйдет? Разговор важный. – Девчонка плечами передергивает и исполняющий обязанности губернатора довольно улыбается: не зря тренировал ледяной, незаинтересованный взгляд.

– Бабушку не впутывайте сюда, – чухонка поглядывает на Соболева за спиной Хухулева, но не оборачиваться же, чтобы посмотреть, что подчиненный ведьме показывает и весьма интенсивно. Хухулев шеей чувствует потоки воздуха, что пляшут вокруг. Да и чухонка куда мягче добавляет: – Пожалуйста.

– Слово-то какое, – фыркает Хухулев и таки дергает ручку, дверь гостеприимно открывается, будто только этого и ждала.

Тяжелые шторы задернуты, отчего сложно разглядеть обстановку, но и раскрытые они не помогли бы. «Теперь все время темно», – мелькает в голове едва ли быстрее, чем к нему приближается шустрая, маленькая тень. Не такого он ожидал от сказывающейся больной столько месяцев большухи.

– Ты, – в голосе мороз, трескучий, злой. Хухулеву к такому еще стремиться и стремиться, поэтому он старательно запоминает нотки, интонации. – Он-то нам и поможет, мое сердечко.

Тень на глазах теряет силуэт усыхающей старухи. Становится грозной, высокой. Выше Хухулева, и его дергает от этого – непривычно.

– Не раздражайся, генерал. Думаешь, я не знаю, чего хочешь?

– И чего же?

Хухулев старается, знает, что если на равных говорить, то и за равного примут, пусть в душе не… имеет понятия, кто перед ним.

– Перед тобой тот, кто был в начале всего. И в конце всего тоже буду я. Но в промежутке, в промежутке со мной можно договориться.

– И ты исполнишь три моих заветных желания? – усмешка на губах Хухулева вянет травой, попавшей под внезапные заморозки, когда он слышит грудной, пронизывающий до костей смех.

– Одно, но зато какое. Будешь и выше всех, и сильнее.

– Невозмо…

– Мне? Тому, кто был в самом начале мира, переставить вас смертных все равно, что поменять фигуры на шахматной доске. Только согласись, и все будет.

«На что?» – только думает, не успевает спросить Хухулев, как в уши проникает стылое:

– Отпусти девку.

– И всего-то? – слишком просто, почти губернатор ищет подвох, ищет, но никак не найдет.

– Пусть бегает по городу. Пусть пытается всех спасти. Развлечет своими тщетными попытками – отрада. Надоест – порешу. Мое решение, не твое. Соль в том, чтобы здесь под ногами не мельтешила. Уяснил?

– Так точно, – кивает Хухулев. – Могу идти?

– Иди, закончу здесь и получишь свой пост в следующий миг.

Тень сжимается до размеров тщедушной старухи, втягивая в себя те мельчайшие частицы света, что попадают в комнату из коридора через замочную скважину. Тем самым дает понять, что разговор окончен, договор заключен.

И на вкус Хухулева, очень выгодный договор. Он не собирается играть спектакль. Не перед чухонской девкой, не теперь.

Закрыв за собой дверь, он ловит два настороженных взгляда: раскосый и дерзкий. И уж точно он не собирается ничего объяснять этим детям, которые только притворяются взрослыми.

– Ты свободна. Никакого домашнего ареста. Забыли.

– Н-но… – начинает было Соболев, будто возмущенно, будто подсознательно хочет, чтобы его дорогая подружка продолжила сидеть взаперти.

– Никаких «но». Мой приказ.

Полы военной шинели, из которой Хухулев не вылезает с начала зимы, бьют по ногам, и он концентрируется на этом приятном чувстве, только чтобы мысли и фантазии о скором взлете, о новой должности, о самой важной должности не унесли его куда-то далеко. Отставить. Прямо сейчас он должен быть здесь. И может быть, как-то помочь тому, кто был в самом начале мира.

***

Лера ловит раскосый взгляд Костика и только разводит руками:

– Ничего не понимаю. Вы для этого сюда приехали?

– Если бы я знал, – выдыхает Соболев и как-то растерянно идет на кухню.

«Как у себя дома», – подмечает Лера. Он ставит чайник и, пока тот не вскипел, задумчиво смотрит на подругу.

– Мне стоит беспокоиться? – ведьма хмурится, чтобы хоть чем-то занять руки, достает кружки, кидает в них чайные пакетики.

– Кто ж тебе ответит, – снова шумно выдыхает Костя.

И Лере бы испугаться, вдруг подстава, вдруг новенький губернатор только и ждет шанс посадить далеко и надолго. «Ну как далеко, дальше границы не увезут…» – прикидывает Лера и вмиг вспоминает, что хотела другу рассказать: – Надо сжечь чучело!

Соболев на нее, как на глупенькую смотрит, мол, ну, давай, гений, поведай очередной дурацкий план:

– У меня отдел четыре месяца головой в стену бьется, только бы избавится от этих монстров. А ты как всегда…

– Нет, ты не понял. Что если нам просто перезапустить этот год, а для этого сжечь чучело.

– Перезапустить год… – Костя устало качает головой. – С чего ты вообще взяла, что сработает? Что это чучело не побежит от нас с криком «помогите, убивают»? Почему год должно перезапустить именно чучело?

– Сегодня Купала, – все равно что ребенку очевидные вещи объяснять.

– Это ни разу не логично.

– На Купалу тоже чучело жгли. Эдакое колесо года, в каждой четверти которого свое чучело. Одно не сработало, может другое сработает.

– А может и не сработать. Как с… – Костик совершенно точно очень вовремя прикусывает язык. Отворачивается к только-только выключившемуся чайнику и разливает кипяток по кружкам. Несколько минут не поворачивается, по движению руки Лера догадывается, что пакетиками в кружках болтает. Только когда Костя ставит кружки на стол, добавляет спокойнее: – Твоя задумка держится исключительно на идее, что наши проблемы начались с чучел. Но что, если они просто следствие нарушенных ранее процессов?

– Это каких?

– Да любых. Что было со сфинксами, помнишь? – Ведьма закатывает глаза. Как не помнить, нет-нет да проснется от воспоминаний, выпотрошенных егерей и раскроенных черепов. – А может, и еще раньше.

Лерка отпивает из кружки, и от крепости чая в горле першит. Подцепив пальцем бумажный ярлычок, замечает название «сила Сибири». Ну точно шаманский.

– Ты б его разбавлял хоть чем-то, – грея руки о теплые стеклянные стенки, подначивает, – глюки еще не ловишь?

– Кому глюки, а кому видения будущего, – Костик чай смакует, чуть ли не глаза прикрывает от удовольствия. Что Леру пугает, конечно.

– Ну и как оно, это будущее?

– Туманно.

– Значит, ничего мы еще не испортили. Ну, окончательно.

– Если дело действительно в нас, – тянет Костя.

У Леры аж лицо вытягивается, когда она понимает. Понимает слова друга про место, где все началось. Про место, где нужно искать ответы.

– Оденься поприличнее, – она смотрит на настенные часы. – Как раз успеваем к ужину.

– Лера, нет, это очень плохая идея. Ты знаешь, что грозит одаренному за наруше…

– Ой, ну что они сделают? Посадят меня? Ага, конечно, – категорично отрезает Лерка, поднимается и, заглянув в ванную, выходит оттуда, шурша при ходьбе лыжными штанами. – Одевайся или пойду одна.

***

Они стоят у дверей Ньюгрейнджа минут тридцать, и Костя давно забыл, когда в последний раз чувствовал пальцы на ногах. Точно помнит, что с мизинцами попрощался раньше всех.

– Лер, пойдем домой. Никого не пустят без приглашения.

– А что такое? – фыркает Лера и трет варежкой онемевший нос. – Неужели Королева фей, такая сильная и могущественная, делатель избранных и величайших магов, не может разобраться с ебаной зимой.

Костя, по настоянию Леры одетый прилично, а значит, продуваемо и ни разу не по-зимнему, успокаивает себя мыслью, что не будь его здесь, подруга ломала бы двери. А он всю следующую неделю искал бы ее среди проклятых кариатид. И раз уж Соболев здесь благодаря дипломатическим способностям, почему бы не попытаться попасть в посольство с их помощью. Чтоб там спасать Леру, в первую очередь, от самой себя. Ибо есть вполне осязаемые опасения, что королева такое поведение терпеть не будет.

Костя подходит к двери и кладет на нее руку в перчатке и голосом, что есть у всех официалов, таким, не терпящим возражений:

– Начальник отдела по контролю над магическими существами требует аудиенцию.

Лера, сдавшись, зарывается носом в вязаный шарф и бурчит:

– А разве фейри попадают под закон о контроле? Они же вроде разумные…

– Там закон так написан, что при необходимости попадают.

– Как удобно. Когда хочется контролировать – существа, а как хотим налог на владение землей поднять, так платите как миленькие.

– Лер, пойдем, это все равно не сработало.

– Каково это – чувствовать свою беспомощность? – с интересном тянет подруга.

Костя понимает, что по-доброму, но этот поезд уже в огне:

– Ты мне расскажи.

– Ну и мудак, – смеется Лера. – Перчатку сними. Сейчас они решили, будто давно мертвая корова требует аудиенцию.

Костя смотрит на перчатки и с сожалением начинает их стягивать, палец за пальцем.

– Это оленья.

– Ну и извращенец.

Он медлит, прежде чем прикасаться голой кожей к покрытой изморозью металлической двери, но все-таки делает над собой усилие. На этот раз произносить сакраментальную фразу не надо. Двери со скрипом открываются, впуская друзей в тепло. Высокая тонкая фея в легком шифоновом платье ждет их. Зеленый цвет кожи.

– Не рады, – едва слышно шепчет Костя.

– Странно, а я думала, приколы официалов всем нравятся, – фыркает подруга.

***

Костя посреди этих каменных стен и золотых подсвечников выглядит отлично. «Не то, что в прошлый раз», – припоминает ведьма. И мысленно хихикает, что это, конечно, благодаря ей.

А вот лыжные штаны во время ходьбы шуршат на весь зал. Лерка только сейчас понимает, в каком виде врывается к Королеве, и хочется рвануть назад. Все равно, что встретить бывшего по пути к мусорному баку с мешком отходов наперевес, грязными волосами, затянутыми в хвост на макушке, и в растянутой домашней одежде, ведь стирка только предстоит.

Но как только двери тронного зала открываются, ведьма расправляет плечи и выкидывает все это из головы, подходит к месту, где все еще заметно торчит древко копья, как будто специально для нее – просто руку протяни.

Во дворце пир, самые приближенные то и дело поздравляют королеву с днем рождения.

– Ох, я прошу прощения. Не знала, что у вас праздник, – теряется Лера, но Королева фей только смеется, запрокидывая голову назад. Отчего хохочет и все окружение.

Лера смотрит на Костю, тот шепчет:

– Это не реальный день рождения, феи же бессмертные. Она вечеринку устраивает каждый раз, когда совсем скучно становится.

Смех гремит, даже Лера, стоящая совсем рядом, едва ли слышит, но Королева подмечает все.

– А мне скучно, Константин, – ее голос звучит одновременно строго и обиженно. – Вы же лишили меня дела.

– Так вот тебе новое: зачем «выращивать» героя, если можно им стать? Неужели холод не осточертел? – Лера шагает к Королеве, и штаны снова позорно шуршат.

– Подозреваю не больше, чем тебе, большуха.

От непроницаемого взгляда скулы печет, но обращение… Нет, это не то, что Лера готова терпеть, даже если пришла с просьбой.

– Не называй меня так!

– А что такое? Почему? Если передо мной стоит обладающая знаниями, выполняющая годовую рутину и управляющая, которую признает народ, значит, передо мной кто?

Лерка, сцепив зубы, молчит.

– Ладно, – хихикает королева, – я подскажу тебе: если человек выглядит, как большуха, выполняет работу большухи и ведет себя, как большуха…

– Моя бабушка все еще жива!

– Физически, возможно…

Лерка рычит, разворачивается, идет на выход. Взгляд снова цепляется за кончик торчащего из стены копья. Она не задумывается, просто куда-то надо выплеснуть клокочущее внутри, распирающее грудь, заливающее глаза. В первую очередь на себя, что такая бессильная и ничего не может сделать с этой самодуркой-королевой. С бабушкой и ее болезнью, которая выжирает последние частицы разума изнутри, оставляя от могущественной женщины серое усохшее тело, бродящее нежитью по квартире в поисках чего-то. С силой, что прагматично выдавливает людей из их домов. Тех, что не убивает.

Лера дергает за древко копья, вкладывая в движение все, что думает и чувствует. Звук ломающегося камня закладывает уши, такой громкий, будто весь дворец треснул и вот-вот развалится.

В следующую секунду Копье судьбы у нее в руках. Обернувшись, она видит Костю, как всегда, стоящего за спиной. Тот пытается подобрать слова, что-то сказать, губы шевелятся, но с них не слетает ничего вразумительного. Лера смотрит на него грозно, с вызовом.

– Что? Думаешь, потянешь эту дуэль снова?

– Думаю, потянет ли Королева этот спор. Снова, – и улыбается ей так, ободряюще, что ли.

Лерка напряжена настолько, что и улыбкой ему ответить не может, губы просто не слушаются. Времени на продумывание плана в принципе нет. Она снова врывается в зал, трясет копьем перед королевой.

– Исполнение этого гейса ты хотела?

– Прекрати, ты несерьезно, – смеется королева.

– Я исполнила гейс! Никто столько лет не смог к нему прикоснуться. Ты же этого хотела?

Королева понимающе улыбается:

– Нам всем надоели холод и мрак, большуха. И если честно, я не представляю, зачем мне злить нового хозяина города, идти тебе навстречу. Но раз уж копаться в словах: тебе не стоило выпускать копье из рук. Но ты серьезно думаешь, что истинное значение испытания было в этом?

Лерка с Костей переглядываются: «хозяин» – значит, все-таки это кому-то нужно, а не… Стихийное бедствие, например.

– Выбор между знаниями и дружбой. И ты его сделала, тогда, давно, – Королева фыркает совершенно по-человечески, и ведьма уверена: если могла бы, закатила бы глаза. – Да и воспитывать тебя слишком поздно. А копье… Копье ты можешь забрать, вдруг пригодится.

Все, что остается друзьям – двинуться на выход. Разъяренные лица фейри как бы намекают, что ничего хорошего их точно не ждет.