– Смотри, – Костя кидает пиджак на стул и выдыхает с облегчением.

Лера с завистью поглядывает на друга, ей весь этот официальный стиль тоже знатно осточертел. Однако лабораторные крысы, с которыми Леру заперли работать, мало того, что ставят под сомнение каждое ее слово, прикрываясь наукой, так еще и заставляют ее носить белый халат.

Суетный от вдохновения Соболь тот еще ураган, беспардонно сдвигает в сторону все ее магниты, бусины, проволочки и раскладывает на столе пачку листов один за одним. Рисунок на них складывается в ксерокопию очень древней и, судя по всему, очень блеклой карты.

– В архиве нашел. Выносить нельзя, поэтому пользуемся тем, что есть. Вот здесь, – Костя ведет пальцем по набережной Невы и останавливается в точке, где до недавнего времени стоял Медный всадник, – идет разлом, который питал весь щит энергией.

– Могу ли я восхититься твоим неисчерпаемым желанием бесконечно копаться в бумажках и упорно в них что-то находить? – Едва заметная береговая линия расплывается перед усталыми глазами, но Лера все равно улыбается.

– Ты хороша в других вещах, – отмахивается от комплимента Костя, – например, придумаешь как мы это знание применим. Потому что здесь я все. Закончился. Нет никакой информации о том, как использовали энергию разлома, при помощи чего…

– Скажи это моим коллегам, вынужденным выслушивать идиотские предложения чухонской сумасшедшей. Я будто снова в академии оказалась, знаешь?

– Они тебе такое сказали?

– У них наука, ученые степени за спиной, а тут я, поставленная кем-то сверху. Кого они готовы ну максимум терпеть, – Лера выдыхает, осознавая, что ноет. И тут же чувствуя, что немного легче все-таки стало. – Но я уверена, что все мы постараемся и найдем способ восстановить защиту города. Да.

Эта теория появилась недавно. Ну как теория. Глупая надежда, едва поддерживаемая мыслью, что до разрушения щита все было нор-маль-но. А значит, если восстановить защиту, то и чертовщина прекратится.

О том, почему это влияет на использование магии, хотя не должно, Лера старается не думать. Столько людей вокруг для этого.

***

За три недели до…

Когда Лера вываливает на коллег и Костю, так удачно заглянувшего в кабинет, свой план по восстановлению защиты города… Сказать, что получает эффект разорвавшейся бомбы – не сказать ничего. Вообще. Промолчать. Едва заметное бормотание стихает. Ни шмыганья носом, такого зимнего, характерного для любого родившегося в Питере. Ни задумчивого хмыканья. Ни недовольного цоканья. Лера только осматривается проверить не замерло ли время, не застыли ли слушатели.

Костя оживает первым:

– Но… – мысль сбивает тяжелый кашель.

– Да, согласна, полнейший бред, что у ваших мастеров получилось собрать защитную систему, думая, что сама энергия берется из камня. – Стоять откровенно надоело и Лера наконец-то садится.

– Чудо, что работало, – хмыкает кто-то из коллег.

Лера не обращает внимание кто. Смотрит только на Костю, как привыкла, но все же выдает:

– Чудо, да, – и фыркает.

И наступает ба-бах. Десяток человек начинают говорить одновременно, обращаясь ко всем сразу и одновременно ни к кому. Они говорят все громче и громче. Лера выхватывает отдельные фразы. Что-то про безалаберность и тупость. Вот уж национальный вид спорта: подобрать самые обидные слова для предшественника, что работал на твоем месте. А еще что-то про «ну теперь-то решение у нас в кармане». И это «у нас»… Губы сами собой кривятся, и Лере приходится приложить усилие, чтобы сдержаться, чтобы выглядеть максимально нейтрально.

– Нам нужно снова сконцентрировать эту энергию… – перекрикивает всех Шишкин, настолько стереотипная лабораторная мышь, в очках с толстыми линзами, что хоть сейчас в фильме про шпионов снимай.

– Чтоб она пошла дальше по цепи и щит восстановится, да, – выдыхает Лера, как ей кажется, достаточно громко, но все вокруг продолжают кричать, и она не уверена, что даже Шишкин услышал.

Костя подскакивает с места хватая пиджак, бросая через плечо короткое:

– Я к Хухулеву.

Лера, прикинув, что в нынешнем обсуждении она в общем-то и не нужна, поднимается проводить друга. И конечно невозможно не уколоть:

– Пусть только от счастья не обос…

– Лер. Он теперь и твой начальник, – напоминает Соболь.

– Именно поэтому я и не желаю ему провала.

– А я думал, потому что надоело воду в чайнике кипятить.

– Да если б это помогало, – театрально вскинув руки, сетует Лера. – Все равно нет-нет да вылетает заклинание. Ничего не могу поделать. Третий чайник за месяц.

– Проблемы белых людей, – понимающе кивает Костя, и Лера замечает: чуть успокоился. Всего на щепотку, но плечи расслабились и взгляд. Да, точно. То, что он нашел нужную информацию… Лера уверена, друг теперь будет спать спокойнее, зная, что принес пользу.

– Погодите-ка, – делая расчеты на первой попавшейся под руку салфетке (Лера замечает на ней смазанный след помады и морщится), Шишкин что-то бормочет под нос. – Во-первых, это может быть не так просто, как кажется. Нужно рассчитать размер камня, его плотность, исследовать, понять, какая структура нужна…

– Или просто найти похожий на гром-камень валун той же породы, – парирует Лера.

– И вот тут я говорю во-вторых, – поправляет Шишкин очки на переносице, – даже если мы найдем идентичный камень, – он показывает расчеты и группа ученных, как курицы, которым принесли зерно, толпятся вокруг жалкой салфетки, набок головы наклоняют, якобы так написанное понятнее станет. Еще немного и закудахтают. – Даже в таком случае может рвануть.

– Так, – хмурится Костя.

– Слушай, – тяжело вздыхает Лера, понижая голос. – Ты не знаешь Шишкина, он еще ни разу не сделал расчеты правильно с первого раза. Наверняка где-то…

– Я не понесу твой план Хухулеву, пока…

– Какой план? – гремит за спиной там, где вход в лабораторию. И они все, разом, синхронно, будто единый организм, оборачиваются. В дверях, словно великан, едва помещающийся в дверном проеме, стоит Хухулев.

Лера взглядом в Костю стреляет, так, чтоб наверняка. Соболь отбивает и едва заметно качает головой, мол, не надо, но что Лере это «не надо», когда можно хотя бы попытаться все это прекратить. Ей надоел снег и холод. Она хочет весну и зелень. Как в Москве, как в Казани и в Нижнем Новгороде. Она видела. Соцсети ничего не скрывают.

– Кажется, мы придумали, как восстановить щит, – палит, словно из пушки, прежде чем друг заткнет или остановит.

– Не слушайте ее, Дмитрий Сергеевич. Говорят, рванет.

– Я только сказал, что такая вероятность есть, я не сказал, что обязательно, – мнется Шишкин, а Лере только и остается, что давить усмешку, ведь рассчитывала именно на это.

– Так есть у вас план или нет? – громыхает Хухулев, и злить его никому не хочется.

– В целом, вариант рабочий. Если все проверить на разных породах, в лабораторных, так сказать, условиях, тогда мы наверняка, с вероятностью процентов в восемьдесят, сможем сказать…

– Когда? После дождичка в четверг? Через сотню лет? Мне нужно еще вчера. У нас тут все разваливается. Трубы не выдерживают, котельные выходят из строя, люди из города бегут, а вы выбиваете полгодика на исследования?

– Полгода – это в лучшем случае… – робко кидает Шишкин.

– До конца месяца чтобы все было готово!

– Но Дмитрий Сергеевич, нам еще найти нужно будет… камень… подходящий.

– Отлично. Значит вам некогда рассиживаться, – отрубив возражения, Хухулев выходит из лаборатории.

– Довольна? – цедит Костя.

Скрывать, что действительно довольна Лера не собирается. Да и не получается у нее особо. Улыбка то и дело расплывается по лицу.

***

За две недели до…

Лере в квартире не сидится. Она просто не может больше слышать аргументы Кости в бесконечном споре о возможности оградить Питер, вернуть ему защитный купол, которого больше нет, после того, как гром-камень треснул. Их спор теоретика и практика. Да, она так разделяет их аргументы. Многое, о чем говорит Костя, конечно, не должно работать на практике, а у Леры работает, так почему бы не попробовать?

– Риски-риски-риски-риски! – рычит Лера и дверью оглушительно хлопает, и ключом в замок от злости едва попадает, но, в итоге закрыв квартиру, сбегает по лестнице на улицу.

Февральские морозы хватают за горло, не давая дышать, даром что май, и Лера натягивает шарф на голову, прячет пшеничные кончики волос, чтоб не обморозились. Сто один слой свитеров, термобелья и пуховик делают жизнь в захваченном зимой Питере сколько-нибудь приемлемой. Как и те несколько часов в месяц, что иногда выглядывает солнце. Как сейчас. Ведьма жмурится под лучами, замерев на подходе к парадной.

Ей не нужно пополнять запасы или беспокоится о продуктах. Кот, заботливая душа, все сделал заранее, прежде чем снова обратиться на месяц. Теперь лежит в тепле и комфорте, пушистым хвостом прикрыв нос, и ухом не ведет. Разве что на их споры реагирует, на колени к Косте забирается, в лицо мордой лезет, ластится, чтобы тот не кричал. Лера не сомневается, что Кот на ее стороне. Той, где люди действуют, а не обсуждают миллионы часов одно и то же, пытаясь найти лазейки и недочеты.

– Арргх, чертов Костя. – Ведьма трет лоб варежкой, пытаясь успокоиться, и шагает вперед, из двора-колодца, через арку, на улицу, вперед-вперед-вперед. Нужно просто перестать об этом думать. Хотя бы на минуту.

– Валерия, а что это вы на улице торчите, будто лето, – бархатистый голос за спиной в момент отвлекает, и Лера резко останавливается, поскальзывается тут же, чуть не падает. Если бы не руки, что ее обхватывают и дергают вверх, прижимают к шерстяной ткани, обтягивающей крепкое тело Артема.

– Пижон московский. Забыл, куда едешь? – Лера дергает за воротник вполне себе осеннего пальто. – Ты так по улице ходишь? Приехал сюда чисто на больничном посидеть? – частит только, чтобы не думать о легком следе одеколона в носу, что-то травяное и терпкое. Что-то, что ей точно понравится.

– Забудешь тут, – солнечно улыбается Артем, отстранившись. – Начальство меня и в хвост, и в гриву, что до сих пор ваша проблема с места не сдвинулась.

– Так какого? – Лера не может не улыбаться в ответ. Просто не в силах. Сама не знает, что за магия такая.

– В Москве май, жара, будто июнь как минимум, не хватало мне еще пуховик тащить.

– У нас тоже весна, – вздыхает Лера и, тут же спохватившись, тянет Долгорукого за рукав, – пойдем домой, а то околеешь.

– Подожди, – Артем придерживает ее, благо вот так посреди улицы стоять теперь можно часами. Людей в замерзающем городе все меньше, никто не собьет, не накричит. – Это тебе.

В руках у Долгорукого аккуратный пластмассовый контейнер.

– Я думала, мы договорились. Никаких цветов и всякого такого, – хмурится ведьма. В первую очередь из-за себя, конечно. Потому что вопреки обещаниям держаться на рабочем расстоянии, они нет-нет, а все равно слишком близко оказываются раз за разом. И самое страшное: Лере хочется еще ближе.

– Вряд ли ты будешь против, в этот раз, – примирительно тянет Артем и неловко, удерживая рюкзак в одной руке, а контейнер в другой, пытается его открыть.

Лера не выдерживает того, как взгляд с легкостью цепляется за пальцы, будто стремиться дотронуться, погладить и, чтобы поскорее это закончить, начинает помогать щелкнуть креплениями крышки. Пальцы переплетаются, словно это их единственно верное положение. Лера смущается, чувствует, как щеки печет и остается только надеется, что это от холода. А в следующую секунду восторженно выдыхает:

– Клубника, боги!

Яркие крупные ягоды сами по себе как кусочки лета, которого Лера давно не видела. А на вкус… Да, ведьма не выдерживает и тут же подхватывает клубничину и тянет в рот.

– Вкус лета, – жмурится, от удовольствия Лера, а Артем почему-то ничего не отвечает, только стоит и смотрит. И искринки в льдистых глазах тоже теплые, тоже солнечные.

***

Вечер наступает быстро, в три часа начинает смеркаться, и на залитых фиолетовым сумраком улицах зажигают фонари. Желтые пятнышки света отдают теплом где-то за солнечным сплетением, и Лера снова улыбается. И никакой снег не сможет испортить настроение. А он снова падает с неба мягкими пушистыми снежинками. Только тлеющая в пальцах сигарета и Долгорукий, сидящий на другом конце подоконника, могут отвлечь ее от этой картинки.

– Ты когда-нибудь думала о прошлых жизнях? – Артем поднимает голову, выдыхая облако табачного дыма так, чтобы оно вылетело в открытую форточку.

Линия подбородка, шея, плавно переходящая в покрытые татуировками плечи, ключицы где-то на грани видимости расстегнутого воротника черной рубашки. Лера прослушивает вопрос, и ей совершенно не стыдно.

– А?

– Прошлые жизни? Кем мы были в прошлой жизни? – Долгорукий задумчиво облизывает губы и только после этого смотрит прямо, не мигая, ждет ответ.

– Я не… это что-то на религиозном, я в это не…

– Не веришь в прошлые жизни, зато веришь в древнего бога, который дал вам магию?

– И которого раз в год обязательно нужно накормить шавермой, все так, – кивает Лера. – Эта легенда каждый день со мной. Благодаря его дару в квартире тепло, например. А прошлые жизни, – ведьма жмет плечами.

– Тепло – это хорошо, – кивает Артем. – Но из-за него Костя здесь постоянно торчит.

– В его районе все давно промерзло до основания.

– Я знаю-знаю. Но из-за того, что в квартире тепло, ты сидишь так далеко и мне не нужно тебя греть, – тихо, как само собой разумеющееся, выдыхает Долгорукий.

Мягко обхватив щиколотку, он тянет Леру к себе. Джинсовая ткань так легко скользит по покрытому лаковой краской подоконнику, что Лера подумать не успевает. Да ей и не хочется особо. Прикосновения от щиколотки вверх к колену через ткань джинсов нагревают кожу. Заставляют сглотнуть и судорожно сжать сигарету, будто она сможет удержать от падения. Сильнее, еще сильнее. Будто даже тех десятков сантиметров, что остались между ними, слишком много, слишком далеко.

– Думаю, между нами что-то было, поэтому сейчас все так, и никак не получается иначе, – сглатывает Долгорукий.

– Я бы запомнила, – хмыкает Лера, в надежде, что шутка разрушит это напряжение.

– Не шути. Не надо. Я серьезно. – Он прикрывает глаза, будто решается на что-то, для Леры это небольшая передышка. Контролировать себя проще, когда льдистый взгляд не пытается проникнуть меж ребер и там остаться. – Почему мне вообще хочется с тобой о чем-то таком говорить? Это магия какая-то? Заклятие?

– Лапотники, – с умиротворенной улыбкой выдыхает Лера и придвигается ближе, пока ноги и руки не переплетаются. Обнимает, уткнувшись носом в ту самую складку тени между воротником и кожей на ключицах, вдыхая тот самый одеколон, в котором теперь точно распознает полынь. – Я не ярмарочная цыганка…

– И не предсказываешь судьбу по ладони? – с наигранным разочарованием переспрашивает Артем. Его сердце об ребра бьется очень близко, и Лера не может игнорировать его ритм.

– По дурацким вопросам могу предсказать оплеуху, подойдет?

Тихий смешок Долгорукого прокатывается мурашками по рукам и спине.

– Очень хочу тебя поцеловать, – шепчет он, будто на неосвещенной кухне может кто-то подслушать. – Можно?

Лере бы напомнить, хотя бы себе, что между ними нынче только работа. Что не дело это – ведьме с официалом… Лере подойдет что угодно: «нет», «нельзя», «это лишнее», но все слова из головы вылетают, и она просто кивает. И тут же, спохватившись, качает головой.

Долгорукий, забери его черти, так трепетно обхватывает ладонями ее лицо, будто она исчезнет в любую секунду. Его пальцы подрагивают на ее скулах, и сердце Леры почему-то берет этот ритм за образец. Между их губ воздух нагревается. Словно дыхание Сахары появилось в самом центре Питера, а никто не засек.

– Так почему, говоришь, тебя назначили к нам? Не колдун, не специалист…

– Меня раскрыли, – улыбается Артем и отстраняется.

Конечно момент упущен. Конечно Лера этого и добивалась. Так она хотя бы может дышать и думать, и… Она отодвигается, ежась, впуская между телами прохладный воздух.

– Просто остальным в отделе было лень разбираться с магией, а я вроде как в теме.

– Завидный по качеству подбор персонала в вашей этой системе. – Чтобы затушить окурок ей, конечно, нужно отвернуться, поискать взглядом пепельницу, чтобы потом с садистским удовольствием вжимать в стеклянное черное дно окурок, будто это вопрос жизни и смерти, чтобы он больше не пикнул.

– Тебе было бы легче, если бы приехал кто-то другой?

– Всем было бы легче, – кивает Лера и, глянув на часы, поднимается с подоконника.

***

За неделю до…

Одно совещание перетекает в другое. Костя будто бы оказался в дне сурка. В таком, где нет смысла ждать наступления весны и смены темы разговоров. Он и не помнит, когда в последний раз говорил о чем-то, что не связано с… катастрофой? Аварией? «С ситуацией», – мысленно фыркает Соболев на вдруг устоявшееся обозначение всего того бедлама, что происходит в городе.

– Чтобы люди не пропадали на Литейном мосту, мы все вокруг оцепили, закрыли на проход и проезд, – глава городской полиции недовольно бурчит, будто все присутствующие виноваты в его часах переработок.

– Но это не сильно помогает, – зная, что навлечет гнев, Костя все-равно не может молчать. Не сейчас, когда люди все в большей опасности. – Атакан, будто пользуется… – проглотив слово «ситуацией» Костя продолжает: – Происходящим. Зона его влияния расползается. Раньше это был только Литейный мост, теперь и часть проспекта. Мы эвакуировали жителей ближайших домов. Тех, кто согласился…

– А что с теми, кто не согласился? – так обманчиво вкрадчиво уточняет Хухулев.

– Ясно что. Учтены, как пропавшие без вести, – так непосредственно, словно ребенок, выдает начальник полиции.

Хлопок ладонью по столу как будто может проломить толстый слой лакированного дерева, но Хухулев не морщится.

– А что прикажете? Силой выселять? Полномочий нет.

Костя такой простоте готов аплодировать стоя. Полномочия у них у всех по швам трещат. И инструкции, и все возможные протоколы. А из Москвы разве что наблюдателя прислали, со словами «ну вы держитесь».

– Врачи предупреждают… – решив, что плохие новости лучше выдавать скопом, Костя сжимает и разжимает окоченевшие пальцы, разгоняя кровоток и достает из папки распечатку и протягивает позеленевшему от злости Хухулеву. – Затянувшаяся нехватка солнечного света, дефицит витамина Д угнетает, повышается статистика самоубийств, алкоголизма, преступность бытовая про это вам любой участковый расскажет. Оттого и люди бегут из города.

– Почему бегут объяснять не надо, – фыркает Хухулев, просматривая черные цифры на ослепительно белом листке. – А твоя подружка говорит, что восстановление щита поможет? От этого всего?

– Есть такая гипотеза, – жмет плечами Костя. – В конце концов, той защиты хватало, чтобы сдерживать этот чертов камень.

– Чертов камень… – эхом повторяет Хухулев. – Держи меня в курсе, как там у них в лаборатории дела идут.

Костя только кивает и поскорее выходит из кабинета. Хочется хоть немного отогреться, а для этого, кажется, придется пить кипяток в обнимку с пока работающей батареей. Начальник своих привычек не меняет, несмотря на то, что теперь везде и все время холодрыга.

Кажется, Хухулев прав. Костя видел цифры. Если Атакан за неделю сжирает несколько сотен человек, то что будет за полгода, которые Шишкин требует для экспериментов и проверок. «Для подготовки документации», – мысленно передразнивая ученого, Соболев ловит себя на узнаваемом раздражении. Так Лера недовольно фыркает на все возражения. И подгоняет, подгоняет, подгоняет.

Косте сложно признаться, смириться, понять, что за годы работы люди превратились в цифры на бумаге? Сложно. Особенно когда убеждал себя, что все делается для них. Для людей.

А Лера знает многих. И переехавших, и оставшихся. К большухе вереницы мужиков, старух и девушек постоянно тянутся за советом, за напутствием, за оплеухой. У большухи не бывает цифр. Бывают лица, глаза и голоса. Поэтому ей так необходимо поскорее восстановить щит. Поэтому готова разругаться со всем миром, но настаивать на своем и не подпускать к себе малейшее сомнение. Косте всегда это в подруге нравилось.

– Так чего же ты сейчас сопротивляешься? – сам не замечает, как задается этим вопросом вслух.

Ноги сами собой несут его в лабораторию, сквозь улицы, заметенные снегом, нервное бибиканье упрямых водителей, что раз за разом садятся за руль, игнорируя изменившуюся реальность. Он влетает в кабинет, не замечая, что снег с обуви моментально начинает таять и собирается в грязную лужу, которой достается больше внимания подруги.

– Я понял, почему тебе важно скорее восстановить щит.

– Молодец, возьми с полки пирожок, – фыркает Лера и кивает на швабру у двери, мол, давай, белоручка, здесь служанок не водится. Соболев коротко кивает и торопливо размазывает по линолеуму серые разводы, чем вызывает только раздраженный вздох, и Лера стоит рядом, выхватывает из рук швабру, будто он неразумный ребенок, а ей надоело объяснять, и осторожно вытирает пол насухо.

Соболев подругу за предплечье придерживает, чтобы наконец-то остановилась, посмотрела на него, проверить, что та не в обиде, и сейчас друзья в очередной раз со всем разберутся.

– Раньше тебе тоже было важно понять про людей, про то, как жили, почему ритуалы совершали так, а не иначе, – напоминает Лера.

– В цифрах заблудился, – смиренно кивает Костя.

– Эта твоя работа, Соболь, с «цифрами», до добра не доведет, – Лера наконец-то смотрит на него, и глаза ее в кои-то веки не штормовое небо напоминают, а спокойную, рутинную облачность.

– Об этом я потом подумаю, когда разберемся… – он снова глотает слово «ситуация» и оно настолько раздражает, что Костя фыркает. – Нам нужно понять, почему все это происходит и кому оно нужно. Потому что, видят боги, мне надоели все эти эвфемизмы.

– Я знаю, тебе будет сложно в это поверить… – задумчиво кивает Лера, – что это предлагаю именно я, но как насчет порыться в библиотеках?

Костя не в силах сдержать смех запрокидывает голову и смеется от души, громко, и плевать, что пол лаборатории сбежится проверить, что у этой чухонской ведьмы опять происходит. Все снова в порядке, хотя бы между ними, и на данный момент этого достаточно.

В ночи Косте приходит сообщение. Да, когда он фактически живет у Леры, они все равно переписываются, когда разбредаются по разным комнатам или перед сном. Потому что как бы Косте ни хотелось, никто не может вдруг сменить тему. Все в Питере думают, разговаривают, смотрят и слушают новости только об одном, о том, что происходит. И это невозможно остановить по приказу. Невозможно решить «не думать», запретить размышлять. Вот и обсуждения с Лерой на самом деле никогда не заканчиваются. Она пишет сразу, как приходит идея, звонит, как только возникает вопрос… Потому что любой из них может оказаться важным, любой из них может привести к решению, а значит нет времени ждать и нужно обсудить прямо сейчас.

Поэтому Костя не удивляется сообщению и не откладывает до утра, читает сразу: «Все точно так же, как было с нами. С чудью, с чухонскими ведьмами. Кто-то вытесняет людей из города: страхом, неопределенностью, исчезновениями. Только мы хотя бы знали, кому это нужно. А сейчас…»

Не задумываясь, Соболев пишет короткое «Мы узнаем. Обещаю» и откладывает телефон. Кот, растянувшись во всю длину, прижимается к боку и едва заметно мурчит, вибрирует, напоминая, что он рядом. И это тепло совершенно иррационально успокаивает. Конечно они узнают и разберутся. Именно он и Лера. «Феи же между нами выбирали», – медленно поглаживая живот Кота, решает Костя. «Значит, именно нам это под силу!».

***

Катастрофа

Когда Костя назначает встречу, Лера собирает в сумку стеклянные шары для украшения елки и выходит на улицу, идет в парк. Надо успеть до рабочего дня, поэтому затемно. Хотя что значит затемно в Питере, особенно сейчас. Ученые, подтвердившие когда-то аномалию, сказали: световой день не увеличивается с Масленицы или с декабря. Скорее схлопывается, становясь все короче. Средняя температура тоже не поднимается, замерев на стабильных минус тридцать, что при выходящих из строя котельных, серьезная проблема людей, замерзающих в бетонных коробках. Любой уважающий себя житель города давным-давно залез в пуховик и не вылезает. Только меняет его иногда с домашнего, полегче, на уличный, потеплее.

Лера в парке внимательно смотрит на тени на снегу. Оглядывается, достает парочку шариков, открывает их, шепчет заговор. Заговор – не заклинание, почему-то все еще работают, а значит, надо пользоваться. Поэтому Лера тратит все свободное время на поиски источников. Поиск формы даров, которые будут работать. Чувствует себя доктором Франкенштейном, из всех знаний, что давала ей Семья и Академия, лепит что-то третье, сама не знает, как, но раз получается…

Тень от веток ползет по снегу и заползает в шар. В шарике она вьется змеиным клубком, все норовит вырваться. Особенно когда подошедший Костя отвлекает. Лера жестом показывает ему помолчать, нашептывает клубку слова на почти забытом языке, и тот успокаивается. Она закрывает шарик и осторожно убирает его в сумку.

– Ни слова.

– Ничего не видел, – Костя жмет плечами и закуривает. – Привет.

– Узнал что? – Лера кивает и шагает дальше по аллее. Костя идет рядом.

– Мои все библиотеки перелопатили, нет ни единого намека на бога, которому был посвящен этот чертов камень…

– У егерей пусто, – кивает Лера, в очередной раз отмечая, что они в тупике. Как будто приговорены наблюдать, как город опустеет. «А кем приговорены не узнаем?» —безнадежно мелькает мысль.

– Значит, мы просто понадеемся на то, что щит все починит, вернет магию, уничтожит чертовщину и того, кто заинтересован во всем этом? – спрашивает Соболь, и Лере только остается развести руками, показывая на сугробы и голые деревья. Будто Костя упустил этот бесконечный день сурка.

– Нет отдела, который занимается древними богами.

– Вот что бывает, когда недоучки что-то организовывают.

– Эй! Вы тоже не знаете, кому это может быть нужно.

– Это не я, так бабушка говорит. Я-то теперь с вами заодно, получается.

– Как там ее поиски?

Лера жмет плечами. Костя хоть и живет по большей части у нее старается на глаза большухи не попадаться, приходит поздно, решив, что она спит, уходит рано… Вот только Лера сомневается, что она в принципе спит. Все выскабливает на старом, давно обнаженном от лака паркете неизвестные символы, бормочет под нос несуразицу и все чаще напоминает… нет, Лера не хочет об этом думать.

– Каждый раз, когда возвращаюсь, боюсь, что не найду квартиру. Что она как конструктор все разберет, и сама рассыплется на детальки.

– Может, это как-то связано с общим безумием?

– Она не сумасшедшая, – резко одергивает друга.

– Сказал бы простой человек. А образованный маг проверил бы, что не так.

Костя передергивает плечами и тушит окурок у ближайшей урны. Растирает руки, смотрит на часы.

– Нам пора.

О том, чтобы воспользоваться порталом, речи не идет. Поэтому они забираются в набитый до отказа лазоревый автобус (и куда только все едут, глядишь не час пик). Проехать надо всего пару остановок, и они превращаются в душный, полный назойливых запахов и шума ад. Все усугубляется заторами на дорогах. Нервные водители сигналят, ругаются, кто-то выходит из автомобилей, чтобы надавать по шапке нерадивому соседу по пробке за то, что зевает, так не вовремя и стоит на месте, хотя целых две секунды, как загорелся зеленый.

– Так. Мы опаздываем, – выдыхает Костя, поглядывая на часы.Э— Надо было пешком идти, так и знала, – хмурится Лера, а сама руку поднять не может так сильно зажата горами пуховиков. – Попробуем добежать?

– О-ок, – тянет Костя.

Как только автобус прижимается к остановке и масса людей, словно тесто из миски, вываливается на мороз, Соболев тянет Леру за руку в сторону набережной. Им действительно не далеко, особенно если срезать дворами. И чего они сунулись в этот адовый котел.

– Без нас не начнут, – с сомнением прикидывает Костя и снова смотрит на часы.

Хухулев назначил ритуал на двенадцать. Костя спорил с ним. Костя настаивал, что такие работы лучше проводить ночью, но начальник решил, что нет ничего лучше для подъема духа (и, очевидно, рейтингов), если работа щита восстановится посреди рабочего дня. На глазах у зевак и под их громогласное одобрение.

Соболев снова смотрит на часы, будто не делал это тридцать секунд назад, и Леру это начинает раздражать… Лучше бы шел быстрее, ну в самом деле. Она обгоняет друга. Запуск должен был начаться десять минут назад, а Лера опаздывает на собственный момент триумфа, упускает возможность полюбоваться тем, как вытянуться лица коллег, особенно Шишкина с его расчетами на грязной салфетке. Как удивление сменится осознанием, что ее правоту придется признать. Не извинятся, об этом Лера не мечтает, ну разве что чуть-чуть, но отгоняет эти мысли. Убеждая себя, что не настолько мелочна. Главное получить доказательство, твердое, как тот гранит. Что была права.

Грохот за спиной сносит, стекла в ближайших домах дребезжат, земля под ногами трясется, и Лера садится, прямо там, где еще секунду назад стояла. За спиной скрежет металла и потрескивание разгорающегося пламени. За спиной люди кричат, плачут и стонут. За спиной… Кто-то толкает ее и бежит. Боль в затылке оглушает, перед глазами свет выключает, но Лера упрямо оборачивается, заставляет себя подняться и пойти наперекор потоку людей, хлынувшему от проезжей части, будто дамбу прорвало. Никакой пуховик не может смягчить острые тычки под ребра, толчки в плечи или неловкие попытки схватить и оттолкнуть. А Лера все равно идет. Идет на согревающий все вокруг столб огня, бьющий из-под земли. С трудом фокусируя взгляд, Лера оборачивается, осматривается. Да. Столбы непроглядно черного дыма тянутся к небу, словно на земле им тесно. Тесно. Тесно. Тесно. Как в клетке, как в коробке, как в гробу.

Лера трет веки с усилием в надежде, что это поможет прийти в себя, но голову упрямо ведет. Что становится неважно, когда она слышит девичий крик, надсадный, умоляющий, вперемешку с кашлем и плачем. Крик внутри пылающего автобуса.

В фильмах, глядя на такой, говорят внутрь не соваться. В фильмах говорят: «Он сейчас взлетит на воздух». А Лера знает, что не в кино. Знает, что если умрет, второго дубля не будет. Не знает только откуда вообще эти мысли в голове взялись. Поэтому отбрасывает их. Шаг, другой проверяет, насколько получается идти и не заваливаться. Как бычок, что качается, ступая по доске…

Лера рычит, не желая думать о подобном, и торопится. Бежит через поток, через толпу, к автобусу. Кажется, она слышит, как чертыхнувшись, Костя спешит за ней. Остается только надеется, что хотя бы ему мозгов хватит и он вспомнит про мобильный, вспомнит порядок цифр и попадет по кнопкам для вызова службы спасения.

***

Лера не пытается колдовать, а из даров с собой разве что успокаивающий, и то лично ее. Она шарик в кармане сжимает, пока бежит к развороченным дверям автобуса. Кажется, благодаря этому никчемные мысли перестают врываться в голову. Кажется, благодаря дару она сможет хоть что-то полезное сделать.

Дым заполняет салон, они вместе с огнем не ждут, пока люди покинут автобус. Особенно те, которых чуть не затоптали на выходе из автобуса.

Школьница, в панике забившаяся в угол, кашляет так громко, что Лера слышит ее, не смотря на оглушительную мешанину звуков вокруг. Лера натягивает шарф на лицо, оставляя открытыми только прищуренные глаза, которые режет едким дымом. Сквозь слезы Лера видит, как пальцы девчушки цепляются за железный поручень. Крепко. Не разогнешь, с места не сдвинешь.

Лера кричит ей, чтобы отпустила, что нужно бежать, но та только плачет, кашляет и судорожно качает головой. Лера тянет ее, девчонка вырывается, и это злит. Лера захлебывается в бессильном крике, в клубах ядовитого дыма. Перед глазами темные круги застилают зрение. И ей бы рвануть на воздух. Пусть девчонку вытаскивают спасатели. Но нет, она снова пытается.

Костя появляется рядом с девочкой совершенно внезапно, хватает ее на руки и подталкивает Леру к выходу.

Почувствовав волны морозного и почему-то такого чистого воздуха, Лера падает на утоптанный снег. Ее сотрясает кашель, будто организм не в силах терпеть и хочет избавиться от легких прямо здесь, прямо сейчас.

Чьи-то руки оттаскивают ее от автобуса, как ребенка сажают на скамейку, на лице появляется кислородная маска. Только когда Лера приходит в себя – понимает, рыдает, как маленькая, испугавшаяся майского грома девочка. Будто чьи-то длинные щупальца проникли к ней в грудину, за ребра и сжимают сердце. Непослушные пальцы никак не могут забраться в нужный карман пуховика, а когда все-таки забираются – успокаивающего дара там нет. «Выпал», – понимает Лера. Как и то, что ей срочно нужно взять себя в руки. Все еще всхлипывая, все еще в маске, она вдыхает на раз, выдыхает на три и отстраняется от паники, ужаса, желания забиться под кровать, чтобы никто больше не трогал.

Она вытирает рукавом слезы, маска мешает и летит в сторону. Лера резко поднимается, но голова кружится, и приходится закрыть глаза, снова сосчитать до десяти и только после этого снова осмотреться вокруг и найти взглядом Костю, не занимает много времени. Друг точно так же пытается справиться с кашлем неподалеку, когда из его кармана доносится звук надоедливого рингтона. Вокруг сирены скорых машин и полиции, еще какие-то службы. Люди плачут, кричат. Приехавшие врачи пытаются кого-то успокоить. А у Кости во всем этом бедламе просто звонит телефон. Лера ушам не верит, но неверные подгибающиеся ноги несут ее поближе к другу. Посмотреть через плечо. Заметить: это не Кот и даже не Долгорукий, опять уехавший в Москву.

***

Руки дрожат то ли от холода, которого Костя не чувствует, то ли от адреналина, но с третьей попытки все-таки получается принять вызов:

– Лёнька?

Лёнька, и в обычные-то зимы не справляющийся с уборкой снега, теперь оказался в каждодневном аду, которому не видно конца и края. Весь кабинет беспокоился, как бы тот не спился прежде, чем они разберутся, какого черта происходит в городе. Ну или не черта.

– Хухулев всех собирает, – обеспокоенный голос коллеги звучит как само собой разумеющееся, но Соболев все-таки решается задать вопрос, будто не в курсе, что тут посреди города автобусы с машинами взрываются. Будто невдомек, что, пробивая асфальт и бесконечные слои снега, из-под земли на волю вьется огонь. И никаких догадок вообще, почему это случилось. Будто ученые не предупреждали…

– Что такое?

– Кажется, мы в осаде.

Вот уж точно не это Костя рассчитывал услышать. Что угодно, но не слово из учебников истории. Что-то про древних военачальников и города-крепости. Не двадцать первый век. Не Питер.

Он смотрит на часы. Время скомкалось и фантиком вылетело в трубу. Час дня. Уже. Когда успели?

– Да. Я… сейчас что-нибудь соображу.

– Хухулев говорит и чухонку свою вези.

Последнее Косте очень не нравится, ни тон, ни слова. Но выбора как будто нет. За последние месяцы его в городе знает каждая собака, а уж полицейские тем более, но Костя на всякий случай корочкой перед трижды перебитым носом офицера, или кто он там, машет и требует доставить в Администрацию города.

– Приказ Хухулева! – бросает он строго и садится в машину. Пусть начальство потом разбирается, если претензии какие возникнут.

Сирена, мигалка, рев мотора. Думать о том, что его вклад в сегодняшнюю какофонию города сильно больше, Костя не хочет. Он в зеркало заднего вида поглядывает на Леру. Бледная, словно тот снег, что город захватил. Губы дрожат, глаза… Лед на Неве больше жизни показывает. Но разве можно ее в этом винить? Спрашивает сам себя Костя. «В чем именно?» – звучит в голове голосом большухи.

***

А в Администрации сумасшедший дом, джокеровская анархия, апокалипсис. Все бегают, будто не на другом конце города, а прям в центре конференц-зала автобус взорвался. В смысле, как-то без цели, в панике бегают.

Костя усаживает Леру в угол переговорной, чтоб глаза начальству не мозолила, и свое стандартное место за столом занимает.

– Положение критическое, – без предисловий начинает Хухулев. – Инцидент с кристаллом. Ученые задержаны, так что пусть красотка тоже далеко не уходит, Третий отдел будет разбираться халатность это или что. Один плюс: магии нет, как отрубило. Без случайных взрывов пока обойдемся.

Никто не удивляется. Ощущение такое, будто приземлись сейчас на стол дракон – никто в лице не изменится. Костя оборачивается, проверить, как там Лера, а она будто и не слышит, только рукава свитера натягивает да мнет их в пальцах. Словно бегун на низком старте, только дай сигнал побежит сломя голову.

– На земле дело обстоит, как бы так помягче сказать, странно. Службы смогли проследить закономерность: туристы и командировочные могут уехать из города, с остальными сложнее – застывают на границе, как на поводке, и дальше двинуться не могут. Самолеты зависают в воздухе, поезда замирают, машины глохнут…

– Королева фей, может быть… – подает голос Костя. Знает, что зря напоминает о себе и ловит взгляд Хухулева, тончайшими ледяными иглами пронизывающий до позвоночника, хотя Костя не уверен, что такое возможно.

– Феи сказали, что Избранного ждать не стоит.

Недовольные голоса, слова возмущения скатываются в клубок гула, от которого тут же начинает болеть голова и Костя морщится, но настаивает.

– Но может быть какая-то подсказка…

– Твоя любимая Королева фей, Соболь, на которую ты так дрочишь, заявила, что теперь выехать из города могут только те, кто не принадлежит ему… – тянет Лёнька, перебивая начальника, но видимо не страшно.

– Какой бред! Люди не принадлежат городам! – вскакивает с места Лера, и Косте бы тоже подняться, схватить ее, удержать. Но это все равно, что попытаться поймать наводнение, посадить на поводок грозовую тучу, закрыть в банку штормовую волну.

Дверь переговорной хлопает, прежде чем хоть кто-то вспоминает, что вообще-то Лере запретили покидать помещение.

***

Одинаково светлые коридоры, ковровые дорожки и повторяющиеся лестничные пролеты. Не здание, а лабиринт, из которого нет выхода. И Лера бежит, она пытается выбраться, не разбирая поворотов и номеров кабинетов, не понимая, была ли здесь и сколько раз. Она сталкивается с запертыми дверями, створками лифтов, которые не успевают открыться. Хаотичный топот ног все равно, что пульс, бьющийся висках. То тут, то там шепот, скулеж и плач. Возможно это в ее мыслях. Безумные глаза… Пара таких принадлежат Лере, она успевает выхватить отражение в зеркально металлической поверхности лифтовых дверей. Она мечется, словно та мышь, что не выучила домашнее задание и вынуждена из раза в раз вместо выхода натыкаться на тупик. Пока наконец-то не выбегает на улицу, как была, без пуховика, в одном костюме.

– Да еб твою мать, – кричит Лера. И чувствует, как воздух вокруг нее схлопывается ловушкой, как улицы вокруг нее складываются в каменную решетку, как город превращается в тюрьму, в которую ее заманили и теперь никогда не выпустят.

В последний раз, когда такое было? На королевском балу?