Карты и руны говорят о неминуемом: о битве, борьбе, гибели. И Лера устало трет веки и убирает руны в мешочек. Зачем-то еще по поверхности стола ладонью проводит, будто хочет проверить не нагрелась ли. Судя по всему, им предлагается сдаться, после всех усилий, после всего, что сделано.

Костя с виноватым видом заходит на кухню, натягивая свитер в дурацкий синий трамвайчик:

– Всех поднимаем по тревоге.

– Вы не знаете к чему готовиться, – качает головой Лера. Якобы сама знает. Но нет, ее отстранили, запретили приближаться к зданию администрации. Просто «вы» звучит успокаивающе.

– А ты знаешь? – устало выдыхает Соболев, у него под глазами синяки цвета тех самых трамвайчиков, а глаза краснющие. Опять всю ночь в записях копался. И Лера не хочет лишний раз его дергать, поэтому просто качает головой.

– Я все сделаю, езжай спокойно.

– Это невозможно, – через силу улыбается Костя.

Лера обнимает его и выталкивает за дверь:

– Я на связи, знаешь?

Соболь кивает и, заматывая шарф поверх безразмерного пуховика, уходит.

– И ты пиши, – требует она, не поворачиваясь к Коту, закутанному в тысячу и одну одежку, с рюкзаком на плече.

Лера по просьбе Кости должна проводить его на автобус, который раз в несколько дней вывозит людей, способных пройти через барьер.

– Это ты как большуха приказываешь? – щурится Кот. И ведьме разозлиться бы, но эти его кудряшки золотистые, торчащие из-под шапки. Невозможно, просто невозможно. Поэтому напоминает спокойнее:

– Я лапотникам не большуха.

– А остальным, значит…

– Заткнись. И пойдем, пока я не разрыдалась.

Кот кивает примирительно.

***

Кот, затолкавшийся в автобус с полусотней уезжающих, ловит ее взгляд. И то, как он смотрит, что-то щемит внутри, за ребрами. Чтобы отвлечься, Лера посылает другу воздушный поцелуй и с удивлением отмечает, что не завидует им всем. Что спокойно может наблюдать за этим бардаком: как люди, вопреки инструкциям, пытаются забрать с собой больше одной сумки или чемодана. Как жена тыкает мужу, показывая просвет в багажном отделении, куда, по ее мнению, отлично поместится торшер, который обязательно нужно увезти. Как дедушка под тяжелым казенным тулупом пытается скрыть баян, до которого на самом деле никому нет дела, если пассажир повезет инструмент на коленях. Но дедушка не знает и делает вид, мол, все в порядке, под тулупом просто живот.

Леру это не дергает. Она так долго мечтала сбежать отсюда, месяцами хотела вернуться домой. А теперь ничего. Отрезало. Да, Питер другой, не таким она оставляла его в девятнадцать. Но она как будто свыкается с ним, а он… а он больше не обижается на нее за то, что оставила.

Взбудораженная, не в силах устоять на месте ведьма оставляет за спиной Кота, автобус и вокзал. Она идет на набережную Обводного канала. Наверняка промерзшего до дна. Но это сейчас неважно. Поймать порыв ледяного ветра, уловить солнечные искры в снегу. Ей всего-то и нужно подтверждение, что не показалось, на самом деле вернулась, на самом деле принял, на самом деле…

– Мой, – выдыхает Лера облачко пара, через несколько секунд оно смешивается с низким серым небом, становясь его частью. – Помоги.

Молитва так же быстро становится частью облаков. В эти облака Петербург, как в меховое манто кутается, напуганный холодом, что вокруг творится.

Лера улыбается этому образу. Хочется написать Косте, приободрить, сказать, что город на их стороне и рад бы освободиться, но сам не справится. Что они должны его спасти. Не для себя даже. Она хочет написать Артему без повода, просто так. Написать, что ей хорошо. Так, будто Долгорукий ее обнимает прямо сейчас. Она хочет написать бабушке, может быть скинуть ей фотографию набережной. Но та давно заблудилась в своих фантазиях и мыслях. Ей эта фотография не напомнит о долгих прогулках с внучкой-школьницей, о тех страшных и завораживающих сказках, что большуха рассказывала.

Лера сжимает телефон в кармане, прикидывая, потянет ли батарея, когда ее отвлекает металлический скрежет. В опустевшем, замерзшем городе она отвыкла от шума, поэтому поворачивается и видит Трэшака. Тот в легком не по погоде, спортивном костюме, с двумя белыми полосками вдоль штанин, щеголяя на морозе голыми щиколотками, удерживает в зубах папиросу и бормочет под нос. Ведьма сначала не понимает, что должно произойти. Но рядом с Трэшаком мусор из ближайших баков и урн начинает складываться эдакой утрамбованной дорожкой. Лера не верит глазам и подбегает к знакомому. Тот лениво кивает спасительнице, но продолжает колдовать.

– Ты собираешь мост? – Лера сама не верит в то, что говорит.

– Ну да, – Трэшак жмет плечами. – Западло петлять, а мне вот прям здесь, но через речку надо.

– Это канал, – ведьма на автомате исправляет и восторженно смотрит на появившуюся за пару минут дугу моста. – Вы все еще можете колдовать?

– Типа того, – он тушит окурок о край урны и зачем-то кладет бычок в карман, не бросает под ноги.

– Кажется понимаю почему. Магия новая, нестандартная. Тот, кто это все устроил, просто не знает о вас…

– Да мы особо не задумываемся, знаешь.

– Действительно, какая разница, если работает, – спохватившись, тараторит Лера и, собравшись с мыслями, рубит: – Мне нужна ваша помощь

– Ну-у…

– Ты мне должен, – напоминает ведьма, и пацанчик сдается.

– Я поговорю с братанами.

– Нет. Прямо сейчас, – и пока он не начал возражать, – дело чести, дорогуша.

Трэшак тяжело вздыхает и достает из кармана старенькую раскладушку, поймав непонимающий взгляд Леры, поясняет:

– Отжатый знаешь, как служит. Заряжать не надо, лавэ не трачу. Мечта.

«Ох уж эта своеобразная магия», – вздыхает Лера под равномерный писк кнопок. А сама старается отмахнуться от надежды, что трепещет за ребрами.

***

Банда Трешака собирается в ротонде. Лера много про это место слышала, но бабушка говорила, что ничего в нем особенного нет. И призраки здесь не водятся, так, городские легенды всякие. А вот пацанчики сюда привели.

«Может, это место для неформальных?», – хмыкает Лера и все-таки задает вопрос: – Мы же не вламываемся?

– Не боись. С соседями уговор, все по чесноку, – Трэшак сплевывает шелуху от семечек в кулак, а потом прячет ее в карман. Лера морщится.

– Лучше расскажи кентам, что случилось, – снова сплевывает гопник, и чтобы не зацикливаться на том, как это все-таки противно, Лера начинает рассказывать. О гром-камне и Атакане, о разрушенной защите, о ночи, когда они впервые столкнулись с неизвестным богом. О том, как чуть не погибли друзья, узнавая его имя.

Банда слушает ее непривычно организованно, молча, и только когда ведьма кивает, что закончила, сбивается плечом к плечу в непроницаемый круг из поблескивающих курток. В их голосах, как в белом шуме, не разобрать ни черта, и Лера не пытается.

На телефон одно за другим приходят сообщения. От Артема, который просит оставаться дома и присмотреть за большухой. От Кости, который просит держать телефон поблизости. От Савелича, который как духовнику рассказывает, что по всему городу твари волшебные беспокоятся, мол, через чугун чувствуется, как они на изготовке выжидают и рычат, тихо-тихо.

Лера представить не может, сколько таких по всему городу сфинксов, львов, грифонов. Десятки? Сотни? И каждый захочет убить как можно больше. «А егеря на передовой», – хмурится.

Ее первый порыв спросить у пацанчиков «ну что вы там телитесь?», а ко второму прикусывает язык и дергает ногтем сухой заусенец. Успокаивается, только когда тот отрывается, и боль, пронизывающая руку, отрезвляет. Палец становится влажным от крови, и Лера зажимает его до онемения.

– Порешали значит, – кивает Трэшак, и круг снова распадается. – Ты не думай, не ссыкло, просто риск серьезный, судя по замесу, все должны согласиться перед тем, как ввязываться.

Лера кивает.

– Раз ты имя знаешь, значит, должно быть проще, – качнув головой, Трэшак дожидается, пока его парни не разойдутся пошире, освободят место, и начинает выгребать из карманов шелуху от семок горстями. Остальные делают так же. Сыплют осторожно, ведут линию, рисуют.

«Пентаграмма», – с удивлением понимает Лера, снова поймав себя на осознании, как Костя чувствовал себя, когда они на первом курсе познакомились. «Дичь какая», – думает ведьма и моментально себя одергивает. «Главное, чтоб сработала, а там, пусть хоть из голубиного помета зелья варят».

– Вы же не варите зелья из голубиного помета? – с сомнением тянет, и Трэшак разрывается громовым хохотом, достойным викинга, всего на секунду отвлекшись от слов, что бормочет едва слышно. Лера не может сказать на каком языке это было.

Голоса стихают и вместе с ними будто бы стихает все вокруг. Даже тишина. Лере хочется проверить не оглохла ли, но боится произвести хоть звук, вдруг это разрушит неизвестное ей заклинание. Вибрация, старой Нокия 3310, нарастает издалека, сначала где-то за правым ухом, потом за левым. Только Лера оглядывается на звук, чем вызывает усмешки пацанчиков.

Когда в шелухе проявляется едва заметное лунно-желтое свечение, хочется сбежать, но Лера заставляет себя остаться. Задумка проста: пентаграмма сдержит бога, знание имени даст власть над ним. А это подарит время Косте и компании. Время на усмирение магических тварей.

Но что-то идет не так. Лера понимает это по сдвинутым бровям Трэшака. По хмурым лицам остальных.

– Ну что, кенты, план «Ять»? – цедит сквозь зубы Трэшак и начинает напевать. Лера ушам своим не верит. Так чисто и высоко. И мелодия такая неуловимо знакомая, что ведьма закапывается в воспоминания, пытаясь поймать за хвост ускользающее узнавание.

– Лерка! – голос Трэшака звучит непривычно тревожно, и она вздрагивает, понимая, почему: в центре пентаграммы из семечковой шелухи, показывается костлявые пальцы, ладонь, запястье.

«Каждый в банде поет», – понимает Лера. По их лбам струится пот, а губы некоторых белее снега. Пацаны на пределе и их мощи хватает разве что на такую мелочь? Они явно не на это рассчитывали. «Что же там на другом конце портала?», – с ужасом думает ведьма, но Трэшак не дает ей времени на испуг:

– Хватай!

– Что?

– Что-нибудь! – поясняет Трэшак.

– Как подробно, мать твою!

– Да ты не стой! Прыгай!

– Туда? Да ты охе…

– Десять, девять, восемь…

Голос Трэшака дрожит, и времени остается все меньше, некогда думать. Лера прыгает, схватившись за рукав из чего-то черного и невозможно гладкого. Ткань скользит между пальцами, распадается на перья черного тумана, и у нее ничего не остается.

– Пять, четыре…

Ведьма слышит проникающий под кожу смех и без раздумий выхватывает из кармана уже привычный шарик елочной игрушки. Знает, как работать с тенями. Как отщипнуть от них немного.

Портал схлопывается, откидывая Леру прямо на пацанчиков. Они настолько без сил, что кряхтеть не могут. На лице, в ушах, чуть ли не на языке она чувствует шелуху подсолнечных семечек и подпрыгивает, пытаясь стряхнуть мусор, как можно скорее. Только после этого оглядывается, чтобы проверить, что все…

– Живы? – отплевываясь.

– Живы, живы. А вот если ты скажешь, что ничего не вышло, я тебя…

Лера, хоть и не понимает зачем им это, хитро улыбается и показывает прозрачный шарик, об стенку которого истерично бьется шмоток тьмы.

– Этого, надеюсь, достаточно?

– Еще как, – кивает Трэшак и ложится обратно, прикрыв глаза. – Химик, займись!

Химик, неожиданно тонкий и вылитый ботаник-ученый из лаборатории, шустро пробирается между глубоко дышащих тел к Лере и двумя пальцами берет игрушку.

– Какой занятный стиль сбора материала, – оглядывая шарик в руках через очки с толстенными стеклами.

– Кто бы говорил, – ворчит Лера, вынимая из волос очередные ошметки шелухи. – Лучше скажи, что делать будем.

– Ты делаешь дары? – У ведьмы нет ответа на этот вопрос, и она жмет плечами. Хотела бы, чтоб получилось вскользь, эдак равнодушно, но под взглядом мелких-мелких из-за диоптрий глаз, получается скорее нервно. – Отлично. Ведь мы именно этим и займемся.

***

Когда они заканчивают – солнце уходит в закат. А Лера только этого и боится: темноты, что питает тварей, готовых в любой момент напасть на друзей, близких, народ.

– Я много лет этим занимаюсь, знаешь? – хмыкает Химик, убирая плоскогубцы, проволоку и отвертки в металлический чемоданчик.

– Нет, откуда бы, – ведьма хмурится, снова и снова обновляя мессенджер, хотя ни одного нового сообщения за эти несколько часов не пришло. Это значит: все в порядке. Пока что. Ведьма выдыхает и убирает телефон в карман. – Так и что? Будет какая-то история?

– Не особо. Просто хотел отметить, что ты в этом деле хороша. Ну, на каком-то интуитивном уровне.

– Мне не до комплиментов сейчас, – Лера перекатывает дар из ладони в ладонь. Шар за время ритуала стал тяжелым, словно чугунный.

– А это и не комплимент. Констатация факта.

– Слово-то какое, – хмыкает. – Тогда замечу, что ты интуитивно не подходишь этой компании на всех уровнях.

– Внешность обманчива, – жмет плечами Химик и кричит: – Мы закончили!

Лера смотрит в сторону банды. Пацанчики, все как один сидят на корточках, пятки словно приколочены к бетонному полу, локти уперты в колени. Трэшак открывает глаза и выдыхает с облегчением:

– Ну, подзарядились, можно и на битву, да? Хотя пожрать не помешало бы.

– Вы впишитесь и в это?

– Обижаешь, когда еще подвернется случай забить стрелку зверью? Хотелось бы и богу котелок начистить, но, кажись, это только твое дело.

– Спасибо, – выдыхает Лера.

– Спасибо на хлеб не намажешь, – фыркает Трэшак.

– За мной не заржавеет, – кивает ему ведьма с улыбкой, но тут же становится серьезной: – Ну, я пошла.

– Если жива останешься – приходи. Научу тебя всякому, – поправляет очки на переносице Химик, и это почему-то дает Лере надежду. Кажется, впервые за долгое время, ведьма ясно понимает, что это «потом» действительно, может случиться.

Она кивает благодарно и, резко выдохнув (чтобы не расплакаться), дергает за золотую ниточку, как за чеку. Дар срабатывает без осечки и переносит Леру. Куда-то. Вокруг темно и холодно. Холодно и темно.

***

Лере тесно и тяжело дышать. Она нащупывает ткань, кисточки, бусины и вываливается из шкафа. Из стоящего в бабушкиной комнате шкафа. Облегчение быстро сменяется тревожной щекоткой в основании шеи. Пол, стены, окна изнутри покрыты морозными узорами. Изо рта вырываются клубы пара, а глаза щиплет от холода, аж слезятся. Она осторожно вытирает шарфом уголки глаз и сильнее закутывается в пуховик.

Невозможно. Никогда здесь не было так. Даже когда по всему городу отопление отключалось и щит вышел из строя. В доме большухи всегда тепло. Но не сейчас. Почему?

Потому что Йомали здесь? Ведь дар сюда принес, если только Химик не ошибся. Или она… Лера шарит по карманам и, не нащупав дар, ныряет с головой в шкаф, только чтобы найти предательский шар, попробовать еще раз. Гладкие бока будто специально ускользают, будто не хотят помогать. Возможно дело не в даре, а в негнущихся пальцах, морозном воздухе, способном превратить все живое в ледяные скульптуры.

– Заявилась значит, – бабушкин голос в тишине квартиры звучит зловеще. От неожиданности Лера дергается, пытаясь поскорее выбраться из шкафа, и бьется головой о дверцу.

– Бабуль, надо бежать. Кажется, нашли бога, который все это устроил, осталось только пойм… – не договаривает. Понимает, что никого она не удивит своим рассказом, каким бы безумным он ни оказался. По глазам видно, бабушка в курсе. У большухи в руках металлическая миска, внутри которой алеет, сердцем бьется – уголек.

«То, чего я в доме не знаю», – с ужасом понимает Лера. Уголек, очаг, искра, дарованная богом, чтобы они могли город защищать.

– И что ты с ним будешь делать? – прокашлявшись, спрашивает Лера.

– Какая разница? С ним город принадлежит мне, – жмет плечами большуха. Резко, дергано, раздраженно. Бабушка так никогда не делала. Она, когда злилась, наоборот замирала, как статуя.

– Теперь. Когда ты получил, что хотел. Отпустишь бабушку?

Старое тело изгибается в смехе глубоком и пустом, будто из бездны.

– Да, все-таки ты и в подметки ей не годишься. Дуреха. Большуха мертва. Она отдала свою жизнь ради этого. Ради того, чтобы город очистился. Чтобы все стало как раньше, без лапотников и выскочек, которые думают, что подобны древнему, необузданному, настоящему.

– Ой нет, только не опять. – Лере настолько надоело слушать и участвовать в этих разговорах, что кто-то лучше, а кто-то хуже просто по праву рождения. Тошнит уже, даже старому богу можно высказать.

– Опять, опять, Лерочка. Твоя бабушка отдала последние силы, чтобы Семья снова возвеличилась, но кто продолжит ее дело? Ты? Отказавшаяся стать избранной, хотя были все шансы.

– Если бы я стала Избранной…

– Да, у меня было бы больше проблем. А теперь получается: спасибо, подсобила.

Тени, продолжающие пальцы, хватают уголек из миски, бог сжимает кулак, морщится, но держит. Расстегивает старую вязаную кофту и пытается этот уголек куда-то между ребер засунуть. До Леры доносится тошнотворный запах тлеющей плоти. Бог кричит от бессилия и сдается, уголек падает на пол. Вопреки логике Лера хватает его как упавшую конфету, типа три секунды не считается. И понимает: ей не горячо. От очага по всему телу разливается тепло и оказывается, она окоченела.

– Так значит. Ну ничего, посмотрим, что ты будешь с ним делать, когда мои тварюшки разорвут всех твоих друзей и знакомых. Любовничка оставим на сладкое. А иначе никак. Никак.

Тень исчезает. На пол падает пустое тело, и Лера старается не думать, что это родной человек. Одной рукой она крепко держит очаг, другой стискивает дар и концентрируется на желании поймать убогого бога.

***

От бесконечных прыжков через портал в голове не остается ни одной мысли. Перед глазами изредка мелькает спина бабушки, соседки, спина, обтянутая костюмом, но Лера никак не может разглядеть чья. Ведьма обнаруживает себя на Лиговском, Невском, Литейном. Рядом оказывается ангел Петропавловки, стальной бок Авроры, глобус на доме Зингера. Голову ведет и слегка подташнивает, но Лера не останавливается. Мысли подобной не допускает. Боится, что если хоть на секунду задуматься, то не сможет снова удариться в эту гонку.

То тут, то там она видит нападающих на прохожих сфинксов и грифонов. Они рвут плоть когтями и зубами, проламывают головы клювами, а одаренные вынуждены идти на них с голыми руками.

Остановить чудовищ может одно, решает Лера. Поэтому прыгает в портал снова и снова. Стараясь не думать, где Костя или что с Артемом.

На Марсовом поле у едва горящего вечного огня она не выдерживает:

– Йомали!

Бог замирает. Тощие плечи, обтянутые поглощающим свет кафтаном, дергаются, и бог оборачивается. Борода до пояса с проседью, в глазах столько ярости, что не рассмотреть их цвет. Лера ежится, но вытягивает руку, на ладони алеет уголек.

Йомали рычит, из этого звука рождается суровый ветер, обвивающий Леру, не позволяющий вздохнуть, замораживающий глаза до боли.

– Что девка, теперь не такая смелая, да?

Он оказывается совсем близко, не в силах прикоснуться к угольку проводит над ним ладонью, отчего Леркины пальцы промерзают до костей.

– Ты мне ничего не можешь сделать, – шипит бог, вымораживая вокруг нее воздух. – Бесполезный кусок мяса. В вас не осталось ни грамма от величия Аник.

Без возможности вздохнуть Лера падает на четвереньки, вовремя сообразив, зажимает уголек в кулаке, чтобы не потух от снега. Перед глазами темнеет, в ушах стоит только злорадный смех, а она его терпеть не может. Как и загадки. Что за Аник? Откуда взялся Йомали? И если боги действительно существуют, то какого черта они не помогают справиться со своим коллегой? Сватом? Братом?

Лера злится. На бога дурацкого, которому зачем-то сдался ее город. На зверье неразумное. На… бабушку, чьи боги молчат. На бабушку, которая все это время рассказывала не про тех богов. На бабушку, которая и сама-то про них не знала.

Йомали стоит и смотрит на ведьму, будто стервятник, ждет, пока она наконец-то околеет здесь, будто после этого ему достанется очаг-уголек. Ведь это искал Йомали, всю квартиру перерыл. Так долго он был под носом, а они и не знали. Позволили ему…

– Знаешь, – Лера закашливается и садится на колени, – если думаешь, что я знаю что-то про тебя или эту твою Аник… Не льсти себе, окей? – улыбается через силу и кое-как встает. – Ты застал нас врасплох? Да. Мы ничего не знаем о тебе? Очевидно. Но есть кое-что, что я совершенно точно понимаю: тебя нужно вот это, – она снова показывает уголек. Йомали только на него смотреть и может, взгляд не отрывает, а Лере только это и требуется: отвлечь, ослабить внимание. Она замахивается и швыряет уголек. Искрящейся дугой тот падает в Вечный огонь и моментально прогорает, становится частью неугасаемого пламени.

Лера не успевает съехидничать. Обескураживающее «НЕТ!», с которым Йомали превращается в ураган, сносит с ног, пропахивает ею все поле. Поднимает над деревьями и дорожками, над набережной, над мостом и несет, несет, несет. Последнее, что видит Лера – потемневшую от воды кромку льда, которую проламывает своим телом. Последнее, что слышит Лера, то как вода забивается в уши. Последнее, что чувствует – как течение уносит ее дальше под лед.

***

Вода. Вокруг и внутри нее только вода. Лера становится потоком реки и это приносит облегчение. Она не мерзнет, не задыхается, разве что волнуется. Как Нева об лед бьется, бьется, да не выберется никак.

– Ну что? Доигралась?

Голос звучит прямо в голове и дезориентирует. Лера оглядывается, но никого не видит.

– Что ж мне с вами делать, – как мама вздыхает женский голос, и перед Лерой появляется прекрасная дева: серые локоны развиваются в воде, будто из-за легкого ветра. Серые глаза наполнены печалью. – Не с тем вы схлестнулись.

Лера боится открыть рот. Боится, что если хоть слово скажет, то захлебнется и просто кивает.

– Скажешь, не было другого выбора? – Голос звучит строго и совершенно не подходит расслабленному лицу, по-матерински ласковому взгляду.

Лера растерянно жмет плечами.

– Не было, – снова тяжелый вздох и богиня оказывается близко-близко, – но и сил для победы у тебя нет.

– Да кто ты такая? – вспыхивает Лера.

– Что? Не признаешь? В долгу перед вами, за спасение. Помнишь? Остальное потом, будет еще время языками чесать. Сейчас же слушай внимательно: Йомали не получит то, что ищет. Ты его знатно разозлила. Поэтому сейчас важнее в городе людей спасти, а не бесконечно за злодеем гнаться.

Богиня протягивает ей, Лера поверить глазам не может, ржавую «Е» на тонкой цепочке. Детьми во дворе такими игрались, какое только предназначение для них ни придумывали, пока взрослые не усыпили бдительность, рассказали, что это всего лишь детали от трансформатора. А потом железки пропали, словно и не было никогда.

– Да-да, вижу, что знакомо. С его помощью ты пробудишь город на защиту. Он же тебя слушает? Город?

Лера самоуверенно кивает, не допуская сомнений, чувствует, что сейчас не до них.

– Значит, прикажешь всем покровителям пробудиться. Встать на защиту лапотников и одаренных.

Лера хочет настоять, чтобы богиня рассказала, как победить Йомали. Чтобы поведала, кто она и откуда, но богиня только качает головой:

– Сейчас на это времени нет. Иначе рискуешь пожертвовать друзьями.

– Отправь меня к ним, пожалуйста, – прикрыв глаза, решается Лера и в следующую секунду оказывается посреди битвы.

Вновь набережная напротив Крестов и чугунные сфинксы стремятся разорвать людей на части. Снова Костя в самом центре кровавой бани. Флешбэки ослепляют, Лера сжимает кулак, край дара врезается в кожу, напоминая, что на этот раз у нее есть кое-что серьезнее домашней самодельной сетки.

Подняв дар богини над головой, он кричит что есть силы, сквозь ветер, стоны и рык:

– Очнитесь хранители города, поднимитесь, проснитесь из долгого сна. Hyviä huondestu9!

Дар вибрирует, нагревается, сквозь ржавчину пробивается красный луч, прорезающий небо. Все замирают и смотрят на нее, даже сфинксы, которые быстрее остальных приходят в себя и, раскидывая егерей, несутся в ее сторону. Лера разворачивается и бежит к памятнику Ахматовой, понимая, что перед ней пустой постамент.

За спиной разносится гулкий бом, словно кто-то в колокол ударил. Ведьма снова оборачивается и не может поверить глазам. Кошачье тело сфинкса изогнувшись дугой бессильно летит в одну сторону, а голова с замершей гримасой удивления в другую. Несгибаемая фигура тонкой женщины осторожно поправляет шаль на плечах и идет ко второму, улепетывающему от нее чудовищу.

Костя подходит к Лере и рывком обнимает.

– А вот это, оно по всему городу работает?

– Надеюсь, блин.

***

Через минут тридцать, наконец-то оторвавшись от телефона, Костя с облегчением выдыхает:

– Не знаю, что это за фокусы, но сработало везде. Откуда говоришь игрушка?

– Богиня дала погонять, – фыркает Лера.

– А что за богиня?

– Да чтоб я знала, – с досадой. – Не смей думать, что администрация загребет эту штуку себе.

– Думаю, что «эта штука» в правильных руках, – улыбается Костя и рукавом рассеченную бровь от крови вытирает. Медик на этот жест тут же реагирует и оказывается рядом.

– Хорошо бы зашить.

Отправив Костю в больничку, Лера возвращается домой. Артем скоро должен приехать или нескоро, черт знает, что взбредет в голову начальству после такой атаки на город. Неизвестность выкручивает суставы, но ведьма не заходит в квартиру. Ждет его, сидя на подоконнике. Курит. Снегопад снова обрушивается на город, превращаясь на горизонте в белую стену. В желтом свете ближайших фонарей она может рассмотреть падающие хлопья, порой летящие и вверх. В кои-то веки снег успокаивает.

Где-то внизу оглушительно хлопает входная дверь. Тяжелые сапоги топают по ступеням приближаясь.

– Ты здесь насмерть замерзнуть решила? – хмурится Долгорукий, а сам обнимает ее, пытаясь согреть.

– Не хотела туда одна заходить.

Лера спускается с подоконника и за руку ведет московского мальчика вверх к запертой до этого момента двери. Внутри промозгло. Чертыхнувшись Артем обходит квартиру комната за комнатой и закрывает окна вместе с форточками.

Лера, не снимая обуви идет в бабушкину спальню. Большуха могла просто потерять сознание, могла отдать слишком много сил, а теперь поспать и оклематься. Лере просто показалось, что произошло необратимое, сейчас зайдет в комнату, а бабушка похрапывает, закутавшись в одеяло. Вот только почему-то очень сложно решиться и таки нажать на ручку, дернуть дверь на себя. Лера с усилием перешагивает порог, зрение, привыкшее к отсутствию света, тут же выхватывает неподвижное тело, лежащее ровно там же, в той же позе, каким его оставил убогий бог. Грудную клетку перехватывает спазмом. Надежда покидает тело с громким всхлипом, оставив дыру в районе ребер.