«Итала» снова встала на рельсы и направилась к ближайшему разъезду. Борезе занял место за рулем, а Гиларди устроился рядом с ним, не выпуская из рук карту маршрута. Сзади уселись Карелин и Солье. Тюфяев же, не найдя свободного места, с тихим вздохом забрался на багажник. Его обычая болтливость сменилась задумчивым молчанием – он все еще переваривал произошедшее.

– Удобно? – бросил Борезе через плечо, притормозив, чтобы лучше слышать.

– О, вполне, ваше сиятельство, – отозвался Тюфяев, цепляясь за спинку сиденья. – Главное, что жив, а остальное – пустяки.

Дорога тянулась между деревьями, шум ветра и стук колес задавали ритм, каждый был погружен в свои мысли. Но Карелин нарушил молчание.

– Ваше сиятельство, – обратился он к князю. – На разъезде я телеграфирую в Верхнеудинск, в жандармское управление железными дорогами. Попросим, чтобы ваш экипаж включили в расписание поездов. Так вы сможете двигаться дальше безопасно и с меньшими рисками.

– Это разумно, – согласился Борезе, повернув голову. – Мы, конечно, рады, что автомобиль выдержал, но я предпочел бы избежать подобных приключений в будущем.

– Я поеду с вами дальше, – продолжил Матвей. – Больше некому вас сопровождать.

Борезе задумался на мгновение, но, кивнув, одобрил предложение.

– Вы оказали нам неоценимую помощь, господин Карелин. Мы будем рады вашему обществу.

– И я тоже готов присоединиться, – внезапно добавил Солье, его тон был спокойным, но решительным. – После всего, что случилось, дополнительная пара рук может пригодиться. Особенно если автомобиль снова застрянет.

– Уверены, что хотите продолжить это нелегкое путешествие? – спросил князь с легкой улыбкой.

– Я привык к трудностям, ваше сиятельство, – ответил Солье. – Для меня это не более чем очередной вызов.

Борезе улыбнулся шире и взглянул на Карелина.

– Хорошо. Нам нужны надежные люди. Господин Солье, ваше присутствие будет весьма кстати.

Тюфяев, слушая этот разговор с багажника, лишь тяжело вздохнул, но больше по привычке, чем будучи недовольным ситуацией.

Автомобиль прибавил ходу, плавно вписываясь в очередной поворот. За ним открылся разъезд с ожидающими возможности продолжить движение поездами и суетящимися людьми. Несколько фигур выделялись на общем фоне: Мухин, Аглая, Черкасова и Кениг. Они стояли, переговариваясь и пытаясь догадаться, какие новости везет приближающийся автомобиль.

Машина замедлила ход и, качнувшись, остановилась у платформы. Матвей, не теряя времени, открыл дверцу и вышел первым. Его лицо сохраняло сосредоточенность, шаг был быстрым и уверенным, что сразу привлекло внимание всех собравшихся.

– Шеккер мертв, – коротко бросил он, переводя взгляд с одного лица на другое. Его слова прозвучали как гром среди ясного неба.

– Мертв? – переспросила Аглая, ее голос дрогнул. Она инстинктивно схватилась за руку Черкасовой. – Но… как?

– Подробности позже, – добавил Карелин, избегая лишних объяснений. – Сейчас мне нужно отправить несколько срочных телеграмм.

Не дожидаясь вопросов, он направился к телеграфной будке, оставив остальных в замешательстве.

– Мы стояли на мосту, – начал Борезе, вытирая платком вспотевший лоб. Его голос, обычно спокойный, сейчас звучал напряженно. – Колесо застряло между досками, и машина завалилась. Едва не полетели в реку.

Бартини кивнул, скрестив руки на груди.

– Шеккер вызвался идти за помощью, – добавил он, устремляя тяжелый взгляд на Солье. – Но вот что странно: он ушел, прихватив наш сундук. Почему?

– Сундук? – удивился Мухин.

– А потом господин Солье… – Бартини почти перешел на шепот. – Он… убил его.

Возникла гробовая тишина. Все взгляды устремились на Солье. Тот стоял с выправкой, достойной военного, но его лицо побледнело.

– Я защищался! – виновато произнес Солье, обводя собравшихся напряженным взглядом. – Нельзя же оставаться в бездействии, когда в тебя стреляют.

Дверь телеграфной будки скрипнула, вышел Карелин, направился прямо к ним, и все замолкли, предчувствуя важные известия. Карелин остановился, встретился взглядом с Борезе.

– Все улажено, ваше сиятельство. Ваш автомобиль официально включен в расписание поездов. Теперь вы можете отправляться дальше.

Князь с облегчением выдохнул, кивнув Карелину.

– Благодарю вас, Матвей Сергеевич, – произнес он. – Вы сделали больше, чем я мог ожидать. Надеюсь, впереди нас ждут только хорошие новости.

– Удачи, ваше сиятельство, – добавил Матвей, глядя ему прямо в глаза.

Он повернулся к Кенигу, который стоял поодаль, прислонившись к своей повозке.

– Господин Кениг, благодарю за вашу помощь. Что вы планируете делать дальше? – спросил Карелин.

Инженер задумчиво посмотрел в сторону горизонта, где рельсы терялись в дымке.

– Думаю, двинусь в Танхой, – ответил он. – Мало ли что еще случится, а я могу пригодиться. Тем более что сейчас Танхой ближе, чем Верхнеудинск.

Карелин кивнул.

– Это разумно. Мы все должны быть начеку.

Первыми отправились гонщики. Их автомобиль легко прокатился мимо платформы. Люди с любопытством провожали его взглядами, перешептываясь о заморской диковине. Аглая стояла в стороне, прислонившись к деревянному столбу. Ее серые глаза, обычно живые и внимательные, были задумчивыми. Она задержала взгляд не на самой машине, а на людях внутри. Аглая почувствовала странное облегчение. Хладнокровие Карелина, казавшееся раньше едва ли не высокомерием, теперь открывалось ей с другой стороны. Она осознала, что именно эти выдержка и стойкость помогали ему справляться со всеми испытаниями. В этой непоколебимости была сила, позволяющая ему оставаться верным долгу, и это не могло не внушать уважения.

Когда автомобиль исчез вдали, началась подготовка к отправлению пассажирского поезда. Аглая и Марфа Дмитриевна, захватив вещи, медленно направились к своим местам. Паровоз уже гудел, и все вокруг казалось живым и одновременно каким-то далеким.

– Вот и все, – пробормотала Черкасова, поправляя шляпку, украшенную перьями. – Теперь только вперед.

Аглая не ответила. В душе разрасталась тревога. Покориться судьбе, смириться с обстоятельствами, как велено благопристойной барышне? Или, как она делала не раз, встать наперекор всему – себе, людям, даже миру?

Все ее существо будто металось между этими двумя полюсами. Покорность манила простотой – если принять неизбежное, можно обрести покой. Но в этой мысли было что-то слишком серое, мертвящее. Она вспомнила, как в детстве, держась за веревку самодельного воздушного змея, бежала против ветра, не обращая внимания на мамины крики. Тогда она знала, что ей никто не указ. И сейчас, возможно, тоже знала, но не находила в себе сил для бунта.

– Если только вперед, то вперед, – тихо произнесла она.

Последним разъезд покидал рабочий состав Кенига. Вагон, где сидели Мухин и Тюфяев, помещался рядом с кабиной – это был рабочий состав, без удобств для пассажиров, с простыми сиденьями и полками для инструментов. Настроение мужчин было разным: Тюфяев строчил карандашом в блокноте, записывая мысли в лихорадочной спешке, а Мухин, напротив, откинулся на жесткое сиденье, сложив руки на груди. Его лицо выражало редкую для него расслабленность.

Кениг стоял рядом с машинистом в кабине паровоза, держа руку на краю окна и следя за сигналами вдоль железнодорожного полотна. Он обернулся, мельком взглянув на пассажиров в вагоне.

– Поехали, господа, – сказал он, прищурившись от яркого света заходящего солнца. – Пусть и мы не опоздаем к новым событиям.

Разъезд, теперь уже опустевший и спокойный, словно растворился в легкой дымке. Никто больше не ждал отправления, глухой стук колес эхом разносился в тишине уходящего дня.